Цветок на лезвии катаны. Книга 1

      Комацу Сэйджи восседал на дзабутоне в своих покоях и сверлил пустым взглядом закрытые сёдзи в ожидании человека, набившего ему за долгое время оскомину. Солнце только начало восходить из-за горизонта, заливая золотистыми лучами просторную комнату и стоявшие в ней предметы роскоши, однако, сосредоточившись на своём презрении, старый самурай был не способен увидеть всей красоты сегодняшнего утра. Из-за того, что произошло вчера, он не сумел как следует выспаться: стоило попытаться уснуть, как перед глазами представало лицо Асакуры Кэтсеро, а в ушах звенели его гнусные оскорбления. Тот был явно переполнен решимостью воплотить свои угрозы в жизнь, если сюзерен не запляшет под его дудку. Вот только подобного удовольствия Комацу не собирался ему доставлять.       Что станет со страной без клана Асакура? Развалится ли она? Обрушится с гневом на самого Сэйджи? Нет, отнюдь. Проклятое семейство за годы существования успело заслужить ненависть слишком многих, чтобы кто-то хотя бы словом упрекнул Комацу после их истребления. Данный вариант показался взвинченному самураю настолько привлекательным, что заставил его улыбнуться самому себе и положить руку на висевший на поясе кинжал-танто. Обитая кожей рукоятка была впору его широкой мозолистой ладони, чем подарила еще большую уверенность мужчине. Одна мысль о том, что он вынужден будет поддаться шантажу вассала, злила его до красных пятен на лице.       А эта девчонка? Вспомнив дерзкие слова названной племянницы, никак не вязавшиеся с её изысканным образом на ужине, Комацу скрипнул зубами и шумно выдохнул, раздувая ноздри. Мелкая дрянь. Она поплатится за свою наглость вслед за Асакурой. Кем она себя возомнила? Прикрыв глаза, седоволосый мужчина представил, как Юи сидит перед ним на коленях, вымаливая прощение. Блестящие волосы спускаются по её груди и талии шелковистой волной, плечи надрывно дрожат от плача, а из розовых уст вырываются мольбы. После того, с какой обидой она глядела на него вчера, представлять её себе такой беззащитной и измученной было особенно приятно.       Но насладиться нарисованной в голове картинкой Сэйджи не успел: чем дольше он вглядывался в придуманный им самим образ, тем больше плачущая девушка напоминала другую женщину, которая в своё время действительно плакала перед ним на коленях. Мэйко. Они были так похожи внешне. Или же ему это кажется? Вспомнить лицо его прекрасной жены было уже невозможно. Однако Юи, облаченная в роскошное алое кимоно Мэйко, приковала его взгляд к себе моментально. Смотря на неё со стороны за ужином, старый самурай на несколько жалких мгновений перенесся в день своей свадьбы, когда его новоиспеченная жена со звонким смехом кружилась по празднично украшенному залу. Тогда она еще любила жизнь. Любила его. Любила их семью.       «И совершенно не догадывалась, что ждёт её дальше…», — напомнил себе Комацу и стиснул челюсти, ощутив острую боль в груди, которая не меркла даже спустя двадцать лет. На прошедшем ужине Юи словно возвысила его до самых небес своей красотой и хрупкостью, а затем грубо сбросила его на землю непростительными словами, заставив названного дядю переломать пару костей.       И конечно же, от Асакуры она не получит никакого наказания. Потому что тот — слабак, потакающий всем её прихотям. Оправдывает все её беспардонные поступки вместо того, чтобы силой показать, где её место. Ей бы это, несомненно, помогло осознать свои ошибки. Так поступал Акира, когда дочь еще жила под его крышей и буквально ходила на цыпочках, боясь разъярить отца. Боялась ли она сейчас разъярить кого-то, включая собственного мужа и его сюзерена? Отнюдь. Юи вкусила отравляющую свободу, которая всегда царила в доме клана Асакура, и совершенно позабыла о том, как должна вести себя девушка в присутствии мужчин.       Однако мысль о том, как разобраться с невоспитанной племянницей без участия Кэтсеро, коварно ускользнула, когда сёдзи, ведущие в его покои, медленно приотворились, вынудив самурай открыть глаза и воззриться на вошедшего. Вопреки его надеждам, на пороге появился не Асакура, а всего лишь Камэ с подносом еды в руках.       — Доброе утро, Комацу-сама. Я принесла ваш завтрак, — проговорила женщина в измятом синем одеянии и глубоко поклонилась мрачному хозяину. — Всё, как вы любите.       Комната наполнилась ароматом наваристого супа и отварного риса, отчего на мгновение это летнее утро показалось мужчине не таким отвратительным. Наблюдая за тем, как служанка осторожно пересекает покои с тяжелым подносом в руках, Сэйджи слегка нахмурился, приметив глубокие черные круги под её глазами и углубившиеся морщины. Она выглядела почти так же худо, как в день смерти её дочери.       — Благодарю, Камэ. Ты как всегда очень учтива, — улыбнулся мужчина уголками губ и взял деревянные палочки с подноса, вдыхая теплый пар, исходящий от риса. — Мне кажется, тебе стоит немного отдохнуть. Если хочешь, после завтрака можешь отправиться к себе. Один день мы как-нибудь переживём без уборки, а рис эти остолопы сумеют сами себе приготовить.       Договорив, он поднял взгляд на прислугу, которая замялась на месте: Камэ не привыкла отлынивать от работы и всегда выполняла её со всей ответственностью.       — Если вы не возражаете, Комацу-сама, это было бы замечательно. Я правда немного вымоталась за последние дни, — проговорила она тихим голосом и благодарно улыбнулась, не поднимая глаз на хозяина.       — Значит, решено. Поставь завтрак на общий стол в зал и иди отдыхать.       Женщина вновь глубоко поклонилась мужчине, пробормотав слова благодарности, и хотела было отправиться выполнять указание, как задумчивый голос остановил её:       — Камэ, если позволишь, я бы хотел кое-что у тебя спросить.       Медленно пережевывая липкий рис, залитый горячим рыбным бульоном, Комацу посмотрел на служанку острым взглядом, который тут же пригвоздил её к месту. Не нужно быть умником, чтобы заметить, как некомфортно ей находиться рядом с ним. И это после стольких-то лет службы?       — Конечно, господин. Спрашивайте о чем угодно.       — Прекрасно. Это касается нашей с тобой… тайны, — Сэйджи запнулся на последнем слове и приподнял левую бровь, следя за реакцией прислуги. Та, впрочем, только захлопала глазами. — Вчера вечером Асакура сказал мне кое-что странное. Кое-что, о чем знаем только мы с тобой. Догадываешься, о чем я говорю?       Конечно же, Камэ догадалась мгновенно, однако на лице её отобразился не страх, а недоумение:       — Да, господин. Но… Если вы думаете, что я могла кому-то что-то рассказать, то это не так. Я бы не предала вас.       — Так-то оно так. Я даже тебе верю, если хорошенько подумать, — сохраняя спокойствие, согласился старый самурай, поставив чашу с рисом обратно на поднос. — Но если ты ничего не говорила, как он узнал правду о моих ранениях? Я-то точно никому ничего не разбалтывал. Может, ты обмолвилась об этом Юи, а она всё передала Кэтсеро?       Стоило имени юной девушки повиснуть в воздухе, как седоволосая женщина нахмурилась и покачала головой, готовясь рьяно защищать её. Эта реакция даже несколько позабавила Комацу, но недостаточно, чтобы избавить его от подозрительного взгляда.       — Я не разговариваю с госпожой о подобном. Да и работы у меня сейчас слишком много, чтобы часто видеться с ней, вы знаете, — выпалила она взволнованным голосом.       — Но ты всё-таки видишься. Я видел, как она бегает за тобой, пытаясь помочь. Хочешь сказать, вы ни разу не заговорили о моём самочувствии? — продолжал давить на служанку Сэйджи, рассчитывая получить все ответы до того, как сюда пожалует Асакура. — Она ничего не спрашивала? Не пыталась выведать то, что было бы любопытно её мужу?       — Юи-сама ни о чём подобном не спрашивала, господин Комацу, — на этот раз более настойчиво повторила Камэ, судя по всему, оскорблённая подобными подозрениями. — Она славная девочка и не участвует в ваших играх.       Услыхав такие фривольные выражения, мужчина недоверчиво хмыкнул и сощурился, не спуская глаз с женщины, которую он знал почти всю свою жизнь. Может ли она лгать ему? Видя её нездоровую привязанность к девушке, Комацу готов был поспорить на что угодно, что, выбирая между ним и Такаямой, она бы выбрала Такаяму.       — Вот как ты заговорила… Славная девочка. Славные девочки не ведут себя так, как ведет она, знаешь ли. Как минимум, славные, воспитанные должным образом девочки из самурайских семей не бегают хвостиком за служанками, если у них нет для этого повода, — каждое его слово больно ранило Камэ, но он предпочитал этого не замечать. Какой толк в её страданиях, тем более сейчас? — Брось, Камэ. Мы знаем друг друга слишком долго. И слишком близко, чтобы лгать друг другу и предавать. Скажи как есть, я даже не буду наказывать тебя. Правда для меня сейчас важнее игр.       — Я вам не лгу, Комацу-сама. Никогда не лгала. Ни одной секунды своей жизни. Ни Юи-сама, ни господин Асакура ничего у меня не спрашивали, а я ничего им не рассказывала о ваших ранах. Поверьте, я знаю, где моё место и кто мой хозяин. Всегда знала.       Кажется, его недоверчивые ухмылки и стремление поймать на вранье ту, что прошла с ним через огонь и воду, не только оскорбили, но и рассердили седоволосую женщину. В её взгляде легко читалась обида, а в ровном стане — упрямство и нежелание сдаваться под его натиском.       — Что же, хорошо. Если ты так говоришь… — выдохнул Комацу через несколько тяжелых мгновений, в течение которых комната была наполнена густым молчанием. — Я доверяю тебе, Камэ, и мне совсем не хотелось бы узнать однажды, что ты плетешь интриги за моей спиной. С предателями у меня разговор короткий, ты это знаешь лучше, чем кто-либо.       Соглашаясь с ним, служанка кивнула, однако ладони на её коленках сжались в кулаки, что не ускользнуло от внимательного взгляда хозяина дома.       — Я допускаю, что тебе может быть одиноко, но не забывай, что Юи не твоя дочь, — проговорил тот, отхлебнув воды из деревянной чаши. Тем не менее, глаз с женщины он не спускал ни на секунду и увидел, как та сглотнула, услышав его отнюдь не ласковый тон. — У неё есть своя мать. Своя семья. Свой дом, в который она может вскоре уехать и покинуть тебя. Ты не должна к ней привязываться.       — Я знаю, господин, — снова кивнула она и потупила взгляд. — Не беспокойтесь, я не считаю её нашей дочерью.       «Нашей?»       Понадеявшись, что ему послышалось, старый самурай свёл брови и на этот раз строго посмотрел на женщину, которая, впрочем, так и сидела, не поднимая глаз. Уж не шутит ли она? Или, может, специально издевается над ним? Он никогда не признавал ту крошечную, слабую девочку, что родила прислуга. Как смеет Камэ называть её «нашей»?       Угрожающе выпрямившись на дзабутоне и громко цокнув, Комацу сделал глубокий вдох, намереваясь напомнить служанке о решении, высказанном им еще при рождении ребёнка, но не успел: ведущая в коридор перегородка вновь отворилась и на пороге возник Асакура. Наскоро оглядев широкие покои, он склонил голову перед сюзереном, который в то же время возмущенно шипел на своём месте, и застыл у самых дверей.       — Я помешал? — раздался в комнате низкий голос, в котором слышалась лёгкая хрипотца.       Его появление немного разбавило накалившуюся обстановку, заставив Сэйджи оторвать острый как лезвие взгляд от сжавшейся прислуги и посмотреть на вошедшего. В отличие от Камэ, да и от него самого, молодой вассал был облачен в идеально выглаженное темно-синее кимоно и выглядел не таким вымотанным, как вчера вечером. Судя по всему, отоспался он лучше своего хозяина.       — Нет. Мы уже закончили, — ответил сюзерен решительным тоном и, стукнув палочками о поднос, толкнул его к вздрогнувшей женщине. — Забери это и убирайся.       Неприятные воспоминания, которые в его памяти опасно граничили со смертью любимой жены, всколыхнули в нём новую волну злости. Пропитав собой просторную комнату за считанные секунды, она отравила и самого Комацу, и настроение находившихся рядом людей: служанка с трудом сдерживала слёзы, поднимая поднос, ставший лишь немного легче, а Кэтсеро, продолжающий наблюдать со стороны, вмиг помрачнел.       — Доброе утро, Асакура-сама, — тихо поприветствовала самурая женщина и поклонилась, на что тот ответил лёгким кивком. — Я сейчас накрою стол в общем зале, но если хотите, вам я принесу завтрак прямо в покои.       «Нет, эта женщина точно испытывает моё терпение», — подумал седоволосый мужчина, не отрывающий взгляд от Камэ. Казалось, она нарочно выслуживалась перед его соперником. Сам Асакура тоже был несколько удивлён такой вежливостью, что вынудило его на мгновение замереть и изучить, вероятно, покрасневшие глаза женщины.       — Нет, не нужно. Я поем в общем зале чуть позже. Но за предложение спасибо, — помедлив, отказался вассал, скривив губы в напряженной улыбке.       — В таком случае, я отнесу завтрак госпоже, если позволите.       «Она специально так себя ведёт? Назло мне?» Не удержав кипящие внутри эмоции, Сэйджи громко фыркнул и поднял глаза к потолку. Внезапно созданная в его голове сцена расправы с Асакурой сменилась на ту же сцену с нахальной служанкой. Раньше она не вела себя так бесцеремонно.       — Лучше позже. Сейчас она спит, — донесся до ушей будущего сёгуна голос Кэтсеро, в котором ему послышалось самодовольство.       В ответ Камэ только кивнула и направилась на выход, даже не оборачиваясь на хозяина дома. Провожая взглядом её ровную спину, которая будто бы упрекала его в жесткосердечности, мужчина на дзабутоне бесшумно скрипел зубами.       — Общение с твоей девкой дурно влияет на мою прислугу, Асакура, — выплюнул Сэйджи, как только женщина вышла из его покоев и притворила за собой дверь.       — Да, на мою тоже, — усмехнулся Асакура и сделал несколько шагов вглубь комнаты, уменьшая расстояние между ними.       Остановившись в двух метрах от своего господина, молодой самурай присел на колени и, выпрямив спину, направил взгляд чуть сощуренных черных глаз на скривившееся лицо сюзерена.       — По-твоему, это повод для шуток или гордости? Отнюдь. Своеволие Юи плохо влияет на твою репутацию, Кэтсеро. Люди начинают поговаривать, что ты либо не хочешь, либо не можешь перевоспитать собственную жену, — на несколько секунд мужчина замолчал, приметив, как заострился подбородок вассала, когда тот стиснул челюсти.       Даже сейчас, когда он находился в, казалось бы, зависимом положении, Асакура Кэтсеро продолжал вести себя непозволительно высокомерно, что не могло не сердить Сэйджи. Он-то надеялся, что едва солнце взойдёт над горизонтом, самурай прибежит к нему просить прощения за вчерашнюю склоку, но нет. Асакура мало того, что не пришел вовремя, так и лицо его не выражало ни малейшего сожаления. Такое своеволие, наглость и дерзость говорили о том, что он совершенно не уважал своего господина и даже не пытался это скрыть.       — Вот уж не думал, что моя личная жизнь вызовет когда-нибудь такое бурное обсуждение, — хмыкнул молодой мужчина, не отрывая взгляда глубоких черных глаз от собеседника. — Должен признать, подобное внимание мне совсем не по душе: я предпочитаю, чтобы в дела моей семьи никто не лез.       — Значит, ты всё-таки не хочешь влиять на её поведение, — подытожил Комацу, медленно покачивая головой. — Что же, это очень печально. Для вас обоих, потому что те слова, которые вчера сказала твоя жена… Я же их не забуду, ты это прекрасно знаешь.       «Не только не забуду, но и разберусь с этой девчонкой по-своему», — подумал он, представив на мгновение, как распахнутся в испуге карие глаза, когда его пальцы сожмут тонкую шейку. Нет, убивать её он не собирался, хотел лишь просмаковать вкус её страха. После такого она не посмеет даже рот открыть в его присутствии.       — И не дам тебе их забыть. Потому что отныне за её ошибки будешь отвечать ты, — на тонких губах Сэйджи родилась усмешка, при виде которой Кэтсеро приподнял правую бровь и выдвинул вперед подбородок. — За все её необдуманные поступки и неуважительные фразы я спрошу с тебя. Запомни это.       Откуда-то издалека до замерших в воцарившемся молчании мужчин донеслись громкие голоса обитателей поместья, их смех и шарканье тяжелых ног. Такаги был прав, предложив устроить праздник в доме: судя по всему, вчерашний ужин с музыкой и алкоголем вдохновил многих на новые свершения. А ведь именно это сейчас и было нужно Сэйджи — вассалы, вкусившие победу и готовые идти до конца. Однако в отличие от воспрянувших духом соратников, сидевший напротив Асакура теперь казался настороженным и напряженным.       «Конечно, тебе ведь не улыбается участь отвечать за каждый проступок этой невоспитанной девки», — настала очередь Комацу глядеть на него с уверенностью и самодовольством.       — Хорошо, — произнес наконец Кэтсеро, чьи широкие плечи едва заметно приподнялись. — Наказывайте меня, если вам так угодно. Думаю, так будет честнее, чем пытаться продавить своим авторитетом слабую девчонку. Будете выглядеть менее… жалко.       «Жалко?!» — взился про себя седоволосый мужчина и прищурился, разглядывая всю ту же наглую маску на лице своего подчиненного. Как он смеет над ним смеяться?       — Будь осторожен со словами, Асакура. Я уже говорил: ты должен знать своё место.       — И я его знаю, Комацу-доно, не переживайте. На ваше не претендую, — хмыкнул молодой воин, который, судя по глазам, направленным вглубь его самого, о чем-то задумался. — Все ваши будущие титулы меня также не интересуют. Мне хватит и того, о чем мы с вами изначально договорились: деньги, земли, положение в обществе.       Услышав его, Сэйджи глухо, но отнюдь не весело засмеялся, облизывая сухие губы. Каков наглец!       — Да, но в основе наших договорённостей было твоё обязательство стать мне верным вассалом. Однако вместо того, чтобы молча исполнять мои приказы, ты всегда спорил, упирался или же вовсе сбегал из лагеря, чтобы спасти свою девку, — вспомнив своё первое поражение на ушедшей войне, Комацу поморщился. — Ты ни одного дня не был мне верен до конца, а значит, я имею право на пересмотр твоих наград.       Раскосые глаза старого самурая, в которых продолжало плескаться самодовольство, приметили, как нахмурился Кэтсеро, стоило угрозе сорваться с его языка.       — Итак, давай посмотрим… Деньги, земли и положение? Что ж, я думаю, будет справедливо, если из-за твоего бегства, которое стоило мне тогда половины армии, я не заплачу ни монеты за твои усилия, — продолжил мужчина, не обращая внимания на то, как кривится лицо вассала. — А неуважительное отношение Юи будет стоить тебе всех обещанных мною земель. Власть я тебе, пожалуй, всё-таки дарую, какую-никакую, но естественно, о месте моего советника речь уже не идёт. Так, даймё средней руки в родовых землях. Ну, что скажешь? Так ведь будет честнее, правда?       Однако Асакура не спешил отвечать: его тяжелый взгляд, зажегшийся черным презрением, быстро скользнул по лицу сюзерена, отчего тот даже поспешил удостовериться, что у молодого воина не было с собой оружия. Нет, на его поясе не висели ни катана, ни вакидзаси, но судя по тому, как вздувались желваки на шее Кэтсеро, он очень сильно жалел, что не прихватил их с собой.       — Комацу-доно, — проговорил он негромко, глядя на мужчину исподлобья. — Неужто вы позабыли моё вчерашнее предупреждение? Вы же знаете, я не побоюсь оповестить ваших соперников о том, какой храбрый человек борется за престол сёгуна. Или же вы решили рискнуть?       — О, Кэтсеро, что ты. Я прекрасно помню каждое мерзкое словцо из твоей вчерашней речи, — медленно, но уверенно злость начала расти внутри него, заставляя Сэйджи говорить угрожающим тоном. Разъярившееся сердце в груди седоволосого самурая билось с такой силой, что, вполне возможно, даже сидящий в паре метров от него Асакура был способен услышать его биение. — Но вот какое дело: даже если ты расскажешь всем «правду», как ты её называешь, тебе никто не поверит. Потому что твоя правда абсурдна. Ты, человек, предававший столько раз, скорее выставишь себя посмешищем и опозоришься окончательно, чем добьёшься хоть чего-то своим разоблачением.       Непроницаемая маска, тщательно скрывающая до этого чувства её носителя, треснула, подарив Комацу Сэйджи возможность посмотреть на искаженное гневом багровевшее лицо Кэтсеро, на чьём лбу вздувались вены. И при виде этой немой, но абсолютной ярости сюзерен испытал горячее удовлетворение: долго же он ждал того момента, когда сможет унизить этого выродка! И наконец, вот он настал. Асакура, который игрался с ним, словно с марионеткой, проиграл из-за собственного грязного прошлого, от которого так долго пытался убежать.       — Ты ведь знаешь, что я прав, — продолжал давить на него Комацу, ухмыляясь, пока коридор и сад за пределами комнаты наполнялись голосами других вассалов, по всей видимости, прогуливающихся после завтрака. — Тебе никто не поверит. Слыхано ли, чтобы отважный воин попытался таким глупым образом избежать разоблачения своего испуга? Конечно, нет. И именно поэтому тебе никто не поверит. Все просто решат, что Асакура решили в очередной раз кого-то подставить, а значит и слова проклятой семейки ничего не стоят. Равно как и твои угрозы, Кэтсеро. Оставь их. Ты ничего не добьешься. Бери то, что тебе дают, иначе и в новом мире рискуешь оказаться никем. Уж я позабочусь.       — Теперь вы мне угрожаете?       — Это не угроза, Кэтсеро. Всего лишь дружеское предупреждение, — Сэйджи слегка развел руками и понизил тон, дабы его речь не была слышна из сада. — Подумай о своей семье. Ты можешь сейчас из-за своей гордости и жадности ввязаться в очередную войну — на этот раз со мной — и попытаться лишить меня всего, но твоя семья может серьезно пострадать. Твой наследник, твоя жена, твой брат — разве они не оказались на грани гибели из-за тебя в прошлый раз? Хочешь вернуть их в тот ад?       Вместо ответа на вопрос вассал сглотнул, а его дернувшийся кадык выдал царившее внутри беспокойство, которое с удовольствием приметил Комацу. Конечно, он не может позволить своей семье пройти через новые испытания.       — Титул даймё — это очень щедрое предложение, Асакура, если вспомнить, что ты творил всё то время, пока велась война. Принимай его или окажешься вообще ни с чем. Большего я тебе не дам.       Договорив, сюзерен выпрямился на месте и приподнял брови в ожидании решения Асакуры, про себя признавая, что понятия не имеет, каким оно может быть. Подчинится ли он его воле? Примет треть от обещанных ему благ или же встанет на дыбы и попытается вновь утопить их всех в крови? Хоть мужчины и провели бок о бок многие месяцы, ни один из них не знал, чего стоит ожидать от другого. Единственное, что понял за это время Комацу Сэйджи, так это то, что семья для Кэтсеро оказалась дороже всех титулов и обязательств разом. И это не могло не злить старого самурая.       — А что по поводу визита к императору? От этого вы меня тоже отлучите? — сухо поинтересовался вассал, на лицо которого медленно возвращалась маска безразличия.       — Я еще не решил. У меня большие сомнения на твой счет, но стоит отдать тебе должное — ты знаешь толк в дипломатии, — Сэйджи произнес эти слова нехотя, ощущая неприязнь от признания его заслуг. — Дай мне день. Я посоветуюсь с Такаги и решу.       — Не успел он приехать, а вы уже посвящаете его в такие деликатные вопросы? — прищурился Кэтсеро. — Как вы можете ему доверять? Он ни дня не бился ради вашей победы!       — Зато бьётся сейчас, причем отважнее этих… трусов, — припомнив стыдливые взгляды самураев, едва не проваливших всю войну, Комацу фыркнул, отчего бровь собеседника резко взлетела. — Он пообещал найти Токугаву и принести мне его голову еще до того, как я взойду на престол.       Солнце поднималось всё выше и выше, отчего в широких покоях хозяина дома становилось не только светлее, но и жарче. Из-за воцаряющейся в комнате духоты седоволосый мужчина заёрзал на месте, чувствуя, как затекли спина и ноги, а ткань его плотного одеяния начала пропитываться потом. Этот разговор ему безумно надоел. Однако судя по тому, как плотоядно ухмыльнулся Асакура, покачивающий головой в ответ на рассуждения хозяина, тот не собирался давать ему передышку.       — Я знаю Такаги без малого десять лет. Он ничего не делает без выгоды для самого себя, — проговорил он, подтверждая опасения Комацу. — Что же вы такого пообещали ему за помощь, что он прибежал сюда?       — Подобного рода договорённости тебя не касаются, Асакура, — неожиданно для самого себя огрызнулся Сэйджи и тут же об этом пожалел: внимательный взгляд вассала уловил едва заметную нотку волнения в его голосе.       Коротко хмыкнув, облаченный в темно-синее кимоно мужчина покачал головой из стороны в сторону и закатил глаза. Во всех его движениях читалось неуважение, уже набившее оскомину Комацу. Он быстро понял, что мотивы сюзерена были отнюдь не такими прозрачными, как он считал. Асакура раскусил его в один миг.       — Будьте смелее, Комацу-доно. Так и скажите, что предложили ему то, чего только что лишили меня. Вы отдадите ему часть моих наград — мои деньги и мои земли, — слова Кэтсеро, в которых слышалось возмущение, эхом отскакивали от стен: он не старался говорить тихо. Возможно, он даже желал, чтобы все прогуливающиеся по саду самураи его слышали. — Думаете, я на это соглашусь? Позволю вам подвинуть меня в сторону в угоду какому-то болтливому пьянице? Этому не бывать.       Недовольно фыркнув, Сэйджи вскочил на ноги и поспешил подойти к открытым нараспашку сёдзи, сквозь которые улетали слова молодого самурая. С хлопком отрезав покои от цветущего сада, Комацу повернулся лицом к уже стоявшему на ногах воину и, приподняв край верхней губы, выплюнул:       — Следи за своим языком, Асакура. Ты уже не мальчишка и должен различать, с кем можно, а с кем нельзя говорить подобным тоном. Я твой хозяин, ты обязан исполнять мои приказы. У тебя нет права выбирать, если не хочешь остаться на улице и превратиться в нищего ронина. А именно им ты и станешь, если не закроешь свой ублюдский рот сию же секунду!       Последнюю фразу он почти что прокричал, потому что она не только отразилась от деревянных стен, которые были покрыты рисунками, уже давно теряющими свою красоту и сюжет, но и проникла далеко за пределы душной комнаты. Его тяжелый, грозный голос несомненно оповестил всех проходящих мимо подчиненных о том, что творилось за закрытыми дверьми. Взбешенный наглыми речами, Комацу не сразу осознал, что его пальцы обхватили рукоять висящего на поясе танто, которую он еще недавно сжимал, мечтая о расправе с бесчестным соперником. Однако Асакура Кэтсеро приметил это угрожающее движение мгновенно и тут же напрягся, готовясь к любому исходу и следя краем глаза за его пальцами на рукоятке кинжала.       — Если ты хочешь жить припеваючи в нашем новом чудном мире, Кэтсеро, тебе придётся научиться вести себя уважительно. Я не желаю больше слышать твоё недовольство, — поняв, что совершил роковую ошибку, позволив эмоциям взять верх, Сэйджи понизил голос. Не хватало еще, чтобы все обсуждали разлад между двумя самураями, которые собирались вести людей к победе. Он не должен позволить своей армии развалиться на два лагеря. — Твоя награда определена. Я не дам тебе ни больше, ни меньше. Но! У тебя всё еще есть возможность отправиться к императору и заслужить уважение всех в этой стране, так что изволь не топтать в очередной раз акт моей доброй воли. Хочешь сдать меня тем падальщикам — иди и сдавай, но обратного пути у тебя не будет. Равно как и титула даймё, денег и родовых земель. Пойдешь против меня — я в долгу не останусь и сожру тебя с потрохами. Благо, у меня возможностей больше.       «Чем у выродка, которого страна даже за человека не считает», — закончил про себя старый самурай и с трудом подавил ухмылку: ощетинившийся Асакура выглядел уже достаточно оскорблённым. Отчасти Комацу желал, чтобы тот дал ему повод вышвырнуть его из поместья, хоть это и обернулось бы для него серьезными проблемами. Хотел, чтобы вассал накинулся на него, продемонстрировав всем соратникам свою гнилую сущность. О, это бы потешило самолюбие Сэйджи, который после вчерашнего ужина возжелал увидеть его болезненное падение на самое дно.       «Не обманывай себя. Ты хочешь унизить его не ради того, чтобы возвыситься самому», — внезапно зашептал внутренний голос, рассыпая его самоуверенность в прах.       — Значит, таково ваше решение? — спросил Кэтсеро, чей хриплый голос показался сюзерену на удивление бесцветным. Он ожидал ярости, негодования, но не деланного (деланного ли?) равнодушия. — Отвечать на шантаж шантажом? На верность обманом?       — Ты никогда не был мне верен. Ты верен только себе. Своим желаниям и глупым чувствам, которые непозволительны для воина, если он хочет достичь каких-то высот. Ты получишь всё, чего ты так жаждешь, Асакура, только тогда, когда научишься отделять зёрна от плевел и слушать разум, а не сердце, — Комацу удерживал зрительный контакт с вассалом, хотя часть его внимания была направлена внутрь себя. Что-то в груди взволнованно трепыхалось, подобно бабочке под жарким солнцем, которая боялась сгореть. — Ты станешь достойным самураем, когда благо страны и твоего хозяина будет превыше твоей личной выгоды. Сейчас же всё наоборот: тебе важнее получить свою награду целиком, чем разделить её с человеком, который приведёт нас всех к победе.       — Мои братья умерли из-за того, что я присоединился к вам! И это уже не исправят ни ваши награды, ни титулы, ни даже благо всей страны! — громко заявил мужчина и сделал два шага вперёд, заставив Сэйджи от неожиданности отступить. — Я принёс свою жертву, вы не имеете права требовать от меня большего.       — Ты думаешь, это жертва? Твои братья? — посмеялся седоволосый сюзерен и поднял глаза к потолку. Этот мальчишка даже не знает, что такое настоящая жертва. Мэйко знала. А он не знает ни черта. — Не обманывайся. Это не жертва. Это так… сопутствующие потери.       Небрежно брошенная Комацу фраза оказалась последней каплей: лицо молодого воина вмиг исказила гримаса гнева, а сам он сорвался с места. Непредвидевший столь резкой реакции Сэйджи не успел среагировать и увернуться от тяжелого кулака, который в следующую секунду разбил ему скулу. Острая боль, пронесшаяся сквозь всё лицо, оглушила его на несколько мгновений, в течение которых перед глазами мужчины летали яркие пятна, ослепившие его. Во рту появился привкус крови, а один зуб будто бы зашатался, но проверить Комацу это не мог: тело и сознание сразил шок.       — Сопутствующие потери — это ваше чувство такта и уважение. Не смейте называть сопутствующими потерями людей, чьи жизни оборвались из-за вашего тщеславия, — доносился до глубины его сознания грозный голос. Ноги подкашивались, но грубая хватка за ворот не позволяла сюзерену рухнуть на пол. — Свою жену вы тоже считаете сопутствующей потерей? А сыновей, которых убил Токугава?       «Не смей сравнивать мою жену и детей с собой, выродок», — хотел прокричать ему в лицо мужчина, чей разум медленно выбирался из нагрянувшего тумана. Постепенно он возвращал себе силу и контроль над телом, поэтому в следующее мгновение оттолкнул от себя разъярившегося Асакуру, одновременно ударив его коленом в живот. Движение получилось рефлекторным, но болезненным, судя по тому, как согнулся Кэтсеро, отступая от хозяина.       — Ты пожалеешь об этом, — прошипел Сэйджи, хватаясь за челюсть, которую резко свело. Тяжело дыша, он сквозь слепые пятна перед глазами наблюдал за выпрямившимся вассалом, с лица которого так и не сошла ярость. — Очень горько пожалеешь, Асакура. Ты и твоя девка…       — Я уже пожалел о том, что пошел за вами, — с вызовом ответил побагровевший Кэтсеро, чьи грудь вздымалась ничуть не реже, чем у хозяина. — Какой из вас правитель, если вы считаете собственных солдат мусором? Попробуйте назвать тысячи умерших ради вас «сопутствующими потерями» и ваша же армия вас разорвёт на части. Старый ублюдок…       — Пошел вон отсюда! — выкрикнул Комацу, теряя самообладание, и указал яростным движением на перегородку, которая в ту же секунду отъехала в сторону.       Скрип пронзил накалённую атмосферу, заставив обоих мужчин повернуться в сторону приоткрывшейся двери, из-за которой на них смотрела поседевшая голова немолодого самурая. Маленькие черные глазки с любопытством изучали раскрасневшиеся лица двух воинов, которые словно по команде надели на себя непроницаемые маски. Только частое дыхание и дергавшиеся кадыки выдавали напряжение в их телах.       — Я так понимаю, я вовремя? — спросил неприятный скрипучий голос, от которого даже Асакура поморщился. — Если вы еще не поубивали друг друга, значит, я точно не опоздал.       Пытаясь отдышаться, Сэйджи покачал головой и махнул рукой, позволяя Такаги Рю войти в его покои. Кэтсеро же это совсем не понравилось: фыркнув, молодой мужчина, наоборот, направился к распахнутым сёдзи, намереваясь исполнить приказ его господина. Возможно, уже бывшего.       — Прошу прощения за вторжение, но вашу перепалку было слышно даже на улице, — осторожно проговорил гость, преградивший, впрочем, путь Асакуре, встав в проёме. — Что-то случилось?       — Ничего, о чем тебе стоило бы знать, — высказался сквозь зубы вассал, раздраженный голос которого донёсся до ушей сюзерена. — Уйди с дороги.       В глазах немолодого самурая зажёгся интерес, а брови его едва заметно приподнялись. Разодетый в неизменно дорогое и роскошное синее одеяние с серебряной вышивкой, Такаги легко улыбнулся и сделал шаг в сторону, освобождая путь:       — Извини.       — Засунь себе своё «извини» знаешь куда? — огрызнулся Кэтсеро, нависая над ним, пока стоявший в глубине комнаты Комацу переводил взгляд с него на Такаги.       — Да уж… И это я еще даже ничего тебе не сделал, — казалось, Рю был искренне удивлён его злобой, но относился к ней с небывалой легкостью. Тем не менее, его глаза внимательно изучали обоих собеседников, и когда они наткнулись на красное пятно на скуле пошатывающегося хозяина дома, улыбка на его тонких губах стала шире. — Интересно. Похоже, мне стоило вмешаться еще раньше. Рукоприкладством, знаешь ли, Кэтсеро, дорогу наверх не пробить.       — Не то что длинным языком, правда, Такаги? — в тон ему ответил молодой самурай и пересёк порог, даже не оглядываясь на сюзерена. — Крутитесь тут вдвоём как хотите. Я умываю руки.       Прежде чем Рю или Комацу успели что-либо сказать, Асакура уже двинулся по коридору, оставляя после себя лишь звук тяжелых шагов и мрачную атмосферу в покоях. В отличие от Сэйджи, который предпочел отвернуться от двери, Такаги выглянул в коридор, провожая соратника взглядом.       — Боюсь даже спросить, чем вы так его разозлили, — с холодком в голосе промолвил гость через добрую минуту, затворивший сёдзи и ступивший вглубь комнаты.       — Я?! — взвился Комацу и сверкнул глазами, оборачиваясь на него. — Этот ублюдский выродок набросился на меня, словно безумный.       — Охотно верю. Но Кэтсеро не из тех, кто бросается на людей, особенно на своих сюзеренов, просто так, — спокойно парировал ему Рю и, вдохнув царящую в комнате духоту, приоткрыл вторые сёдзи.       «Без моего позволения», — приметил Сэйджи, но сил на споры уже не было, а челюсть и скула предательски ныли.       — Чем-то вы его очень разозлили. И это не слишком-то умно в вашем положении, Комацу-доно.       «На чьей он вообще стороне?» Голова начала раскалываться вслед за лицом, и даже легкое дуновение летнего ветра не спасло от нарастающей мигрени.       — Он мой вассал. Он обязан мне подчиняться.       Вместо ответа Такаги Рю позабавлено усмехнулся и уселся на дзабутон, на котором до него восседал Асакура. Недовольно поёрзав на жесткой подушке, он поднял взор на хозяина поместья и жестом пригласил его сесть напротив. Тот, впрочем, только поморщился, не желая следовать чьим-то просьбам.       — Комацу-доно, Асакура Кэтсеро нужен вам. Хотите вы того или нет. Потерять его сейчас — значит проиграть битву за власть, — заявил непрошеный гость, чей тонкий голос врезался в уши Сэйджи.       Подобное высказывание грозилось разозлить его еще сильнее, из-за чего самурай тяжело воззрился на Такаги сверху вниз:       — Я думал, что пригласил вас, чтобы вы выиграли для меня эту битву.       — О, это, безусловно, так, — кивнул собеседник. — Но Кэтсеро собрал для вас армию. Многие из них, судя по тому, что я заметил, прислушиваются к нему, хоть и, конечно, далеко не все.       — Это поправимо.       — Не настолько, как вам бы хотелось, — снова с осторожностью произнес Рю и прищурился. — Если он раскроет вашу, позвольте так сказать, «тайну», вы лишитесь львиной доли ваших людей. А Асакура их получит.       Услышав слово «тайна» из уст только вчера прибывшего гостя, Сэйджи почувствовал себя так, будто на него вылили ушат ледяной воды, и повернулся к нему всем торсом. Какого черта?       — Я уже не говорю о ваших противниках, которых подобная весть очень обрадует, — продолжал тот с абсолютно равнодушным видом.       — Откуда вы…       — Откуда я знаю? — опередил его Такаги, ухмыляясь. — У меня есть уши везде. Даже на поле боя, не говорю уж о домах и дворцах. Я много чего знаю. Например, я знаю, что вы неравнодушны к Юи. Совсем не равнодушны. И Кэтсеро это знает.       На этот раз Комацу всё-таки опустился на дзабутон напротив гостя, сохраняя на лице изумленное выражение. Рю же только улыбался.       — Я понимаю, к такой красавице оставаться равнодушным сложно. Особенно вам, ведь вы с её отцом были лучшими друзьями, почти что братьями. И вас, наверное, злит, что она досталась Асакуре, а не вам? — однако вопрос был риторическим: Такаги был уверен в том, что говорил, ничуть не меньше, чем был уверен в правдивости его слов сам Сэйджи. — Впрочем, речь сейчас не о ней. Не важно, насколько велика ваша с Асакурой неприязнь, вам нужна его поддержка. И его закрытый рот тоже.       — Не думаю, что это так важно, — тут же воспротивился Комацу. Предложить мир вассалу, который набросился на него с кулаками? Нет уж. Он не доставит Кэтсеро такого удовольствия. — Ему всё равно никто не поверит.       Однако уверенность в собственных словах растаяла, когда мужчина в ярком одеянии поджал губы и покачал головой:        — Это вам никто не поверит, Комацу-доно. Даже ваша армия. Поймите, в те годы, когда вы отсиживались здесь, не желая идти на контакт ни с Токугавой, ни с князьями из других земель, Асакура Кэтсеро боролся за их внимание. Они его знают. Вас — не особо.       — Но они не могут ему доверять. Он же клятвопреступник, — возразил Сэйджи, которому начало казаться, что он попал в расставленную кем-то ловушку, выхода из которой не было.       — А им не нужно верить Кэтсеро, чтобы выступить против вас. Им нужен мотив, чтобы объявить вам войну, как недостойному претенденту на трон. Как узурпатору, которого нельзя допускать до власти, — жалящие слова вылетали изо рта Такаги одно за другим, но Комацу всё еще не желал верить им. — В вашем положении из искры, которую может подбросить вашим соперникам Асакура, разгорится сжирающее всё на своём пути пламя. Настолько горячее, что жалкая война, которую вы с трудом выиграли, покажется вам детской игрой.       «Он лжет. Это всё — наглая ложь, которая, по его мнению, заставит меня делать то, чего хочет он», — противился седоволосый самурай, покачивая головой.       «Это не он лжет, это ты обманываешь себя», — вновь встрял голос разума, обрушивший все надежды Сэйджи.       — Не думайте, что я защищаю интересы Асакуры. По правде говоря, я презираю его не меньше вашего. Столь высокомерного и наглого типа редко можно встретить, — Рю будто усмехнулся каким-то своим воспоминаниям, но в следующую секунду направил на собеседника свой прозрачный взгляд. — Я говорю вам всё это, чтобы вы не совершили роковую ошибку.       — А где гарантия того, что если я его верну, он не предаст меня так же, как Токугаву? Что не свергнет меня, когда захочет большего? Если он угрожает мне сейчас, что помешает ему вернуться к угрозам через год или два?       — Для человека, которому сейчас важнее зацепиться за престол, у вас слишком много вопросов, — покачал головой немолодой воин. — Какая разница, что будет через год или два, если без поддержки Асакуры вы даже не взойдете на трон? О предотвращении предательства будете думать тогда, когда вся страна вам покорится, но, скорее всего, в этом уже не будет смысла. Если сделаете всё правильно, он не посмеет вас предать.       Однако сам Комацу боялся верить в сказанное Такаги: несмотря на то, что он пригласил его в свой дом, доверять ему полностью Сэйджи не мог. Особенно теперь, когда тот выложил все карты на стол, уткнув его носом во все промахи и слабости, которые старый самурай пытался скрыть.       — Ваше недоверие, как и ваша гордыня, мне хорошо понятны, поверьте. Мы с вами не так хорошо знакомы, однако, прошу, доверьтесь мне в этом вопросе, и перед вами откроются небывалые возможности, — голос Рю звучал удивительно мягко и неспешно проникал в разум сомневающегося Комацу. — Асакура Кэтсеро нужен вам. Здесь и на встрече с императором.       — На кой черт он сдался императору?! — вспыхнул хозяин дома при упоминании грядущего визита и почувствовал, как начала отекать скула, разбитая тяжелым кулаком. — Предлагаете мне не только позволить этому выродку служить мне и дальше, но и позволить ему унизить меня перед императором?       — Он не будет вас унижать. Он будет убеждать императора поверить вам. С этим Кэтсеро справится лучше, чем кто-либо, я уверен. Замену ему вы здесь не найдёте, а если еще и разгорится скандал с другими князьями… Вы пропадёте, Комацу-доно, — едва Такаги договорил, как мужчина нахмурился и с подозрением воззрился на него. — Теперь понимаете?       «Понимаю ли я? Единственное, что мне хотелось бы понять, так это почему ты так хлопочешь за человека, которого презираешь?» — сверлил его взглядом Сэйджи, не желая даже думать о том, с каким самодовольством будет смотреть на него вассал, если он последует совету Такаги. Простить его грубость и наглость на этот раз было немыслимо.       — Здесь и сейчас вершится судьба всей страны, поэтому руководствоваться личной неприязнью было бы глупо, — закончил гость умиротворяющим тоном. — Не думайте об Асакуре, он всего лишь невоспитанный выродок, который бы ничего не достиг без лидера в лице вас. Думайте лучше о том, кем вы вскоре станете, когда всё это закончится.       Что и говорить, подумал в тот миг Комацу, дипломат из Рю был по-настоящему талантливый. Не зря Токугава держал его при себе долгие годы. Может быть, в словах Такаги и правда есть здравое зерно? Старый самурай больше не мог отрицать, что некая истина в его речах действительно имелась: глупо разжигать конфликт с вассалом, который может начать мстить, вместо того, чтобы использовать его умения. Так или иначе, но когда он взойдёт на трон, Асакура всё-таки исчезнет с его глаз.       — Я должен всё обдумать, — произнес через полминуты Сэйджи, колеблясь между желанием прогнать Кэтсеро взашей и необходимостью использовать его таланты в последний раз. На кону стояло слишком многое, чтобы решать всё здесь и сейчас.       — Конечно, я понимаю. Ситуация непростая, — кивнул собеседник и ободряюще улыбнулся, из-за чего сюзерен, наоборот, поджал губы. — Однако времени у нас совсем немного. Чем раньше мы прибудем в императорский дворец, тем лучше.       — Дайте мне день. Скоро я сообщу вам своё решение.       — Прекрасно, буду ждать, — Такаги хлопнул ладонями по своим коленям и резво поднялся с дзабутона. — Рассчитываю на ваше благоразумие и великодушие, Комацу-доно.       Утомлённый непростым утром, седоволосый мужчина неглубоко кивнул и проводил взглядом поклонившегося напоследок гостя. Оставшись в полной тишине, которая теперь не нарушалась даже голосами и смехом обитателей поместья, Комацу тяжело вздохнул и прикрыл глаза, с трудом представляя, как разобраться с рухнувшими на него проблемами.       После беседы с Асакурой, который так и не принёс ему извинения, хотелось лишь одного — прогнать гнилую семейку взашей. Однако может ли он руководствоваться личной неприязнью в данном случае? Покачивая головой из стороны в сторону, седоволосый мужчина, чьи глаза оставались закрытыми, недовольно поджимал губы: Такаги поставил перед ним непростой выбор.       — Жаль, что ты не можешь помочь мне с выбором, — еле слышно прошептал в пустоту Сэйджи, пытаясь вспомнить хотя бы что-то из светлого образа давно покинувшей его жены. Но и в этот раз вместо красивых темно-карих глаз Мэйко в памяти всплыли распахнутые от изумления глаза племянницы, в которых хорошо виднелось осуждение.       Действительно ли она была так похожа на неё или же ему всё это мерещится? Нет, в том алом одеянии Юи была точь-в-точь как Мэйко в день их первой встречи. Тот её образ врезался в память, как и ночь, когда она умерла, так что ошибки быть не могло. Обе девушки были пугающе похожи. Как и он с Кэтсеро: пусть не внешне, но по характеру, а значит подсказку для себя придётся искать в их сходстве.       Довериться в последний раз? Или прогнать?       Прямо перед тем, как принять окончательное решение, перед глазами мужчины всплыл разочарованный и обиженный взгляд медовых глаз. Хотя бы в этот раз он должен был выбрать правильный путь.

***

      — Так приятно видеть вас в хорошем настроении, госпожа, — ворковала Камэ, оглядываясь через плечо на молодую девушку, смущенно улыбавшуюся ей с разложенного футона.       Асакура Юи сидела на смятых после долгого сна простынях и неторопливо ела принесённый прислугой завтрак: залитый горячим чаем рис с кусочками овощей и обжаренной белой рыбы и лежащий на отдельной тарелке маринованный тофу. На подносе перед завернувшейся в тонкое покрывало девушкой стояло блюдце с нарезанными персиками и сливами, на которые она то и дело бросала нетерпеливый взор. Впервые за долгое-долгое время на душе было легко и спокойно, отчего молодой госпоже хотелось смеяться и танцевать. Однако понимая, что никто в доме не одобрит подобного поведения, Юи смирно сидела на месте, улыбаясь царившему внутри неё счастью, и наблюдала, как осторожные руки Камэ подготавливают для неё свежее одеяние.       — Признаться, после вчерашнего ужина я очень переживала, что господин Асакура будет на вас сердиться. Даже почти не спала, — качала головой женщина, разглаживая складки на простеньком кимоно молочного цвета, подле которого уже лежал широкий пояс-оби. Почти такого же нежного цвета, как и лежащие на тарелки спелые персики, он напоминал о пришедшем в западные земли лете.       — Я тоже очень этого боялась, — тихим голосом призналась Такаяма, разламывая палочками толстый кусок рыбы, — но оказалось, что он и не думал на меня злиться. После всего, что я наговорила Комацу-сан, разве это не чудо?       — Настоящее чудо, — посмеялась Камэ и, повесив светлое кимоно на стену, повернулась к прыснувшей на футоне госпоже, которая, однако, через мгновение обеспокоенно нахмурилась. — Что-то не так?       Юи в ответ неопределённо пожала плечами и поставила полупустую чашу с рисом на поднос. Между изящными бровями залегли тонкие морщинки, а розовые губы слегка поджались, когда вслед за воспоминаниями о своём неподобающем поведении юная девушка припомнила и обвинения, которые Кэтсеро бросил в лицо хозяина дома. Сомнения в их справедливости не переставали одолевать её, но спросить совета у кого-либо — даже у Камэ — она не решалась. Страх еще больше навредить мужу был слишком силён.       — Нет, всё в порядке, — отмахнулась девушка и вновь улыбнулась, однако скептичный взгляд прислуги подсказал, что та не слишком ей поверила. — Просто переживаю, как бы господин Комацу не наказал меня или Кэтсеро за вчерашнее…       И это не было ложью: она с ужасом представляла, как встретится с мужчиной лицом к лицу после случившегося, но куда больше огорчений доставляла мысль о том, что Асакура вынужден сейчас оправдываться за её слова перед сюзереном. Впрочем, действительно ли он будет оправдываться? Припомнив, с каким ледяным спокойствием молодой самурай собирался с утра под её сонным взглядом, Такаяма усомнилась в том, что он собирался принести извинения Сэйджи.       «Как бы всё не стало еще хуже», — вздохнула Юи и отодвинула от себя поднос. Голод совсем исчез. Теперь ей лишь хотелось поскорее увидеть мужа и убедиться, что он в порядке.       — Никто вас не накажет, госпожа, — услышала она, тем не менее, решительный женский голос, вынудивший её поднять глаза на Камэ. — Единственный, кто имеет право наказывать вас — это господин Асакура, но он не захотел этого делать, а значит, вам нечего бояться.       — Если бы всё было действительно так. Такие люди, как Комацу-сан, с лёгкостью переступят через правила, если задеть их честь, — проговорила девушка и прижала к груди колени.       Счастье и легкость, с которыми она проснулась, едва взошло солнце, начали постепенно меркнуть. Волнение и обида на названного дядю крепли с каждой минутой, что она была вынуждена сидеть в просторной комнате, и это становилось невыносимым. И почему счастье так зыбко?       — Не думайте об этом, пожалуйста. Не нужно переживать о том, чего может и не случится, — ответила прислуга и мягко улыбнулась, когда госпожа посмотрела на неё с неуверенностью. — Вместо этого лучше сходите, погуляйте по саду с Кичи, ведь такая чудесная погода.       Этот взгляд, полный доброты и сострадания, к которому Юи так успела привыкнуть за долгие месяцы жизни в поместье Комацу, заставлял её грустить еще сильнее. Вскоре им придётся расстаться, чтобы продолжить жить каждая своей жизнью, и избежать этого не сможет ни одна из них. Эти еще более печальные мысли вынудили Такаяму захотеть уткнуться лицом в подушку и с головой спрятаться под покрывалом: чувствовать себя настолько беспомощной было ужасно.       Словно почувствовав царящее в душе юной девушки беспокойство, Камэ снисходительно поджала тонкие губы и осмелилась присесть на футон, оказавшись всего в нескольких сантиметрах от неё. Подобное можно было бы счесть непозволительной наглостью, но ни прислуга, ни её госпожа больше не видели в этом ничего предрассудительного. Пока никто не наблюдает, все правила и условности между ними исчезают. Так захотела сама Юи.       — Всё будет хорошо, госпожа. Поверьте мне, — убедительным тоном произнесла женщина и ободряюще погладила обнявшую свои колени девушку по руке.       — Даже когда я уеду отсюда?       Вопрос ненадолго повис в умиротворяющей утренней тишине, из-за чего улыбка Камэ немного померкла, но не исчезла.       — Даже когда вы уедете, — кивнула она, хотя в её карих глазах и промелькнула грусть. — Вы будете жить в красивом доме в окружении тех, кто вас любит. Это самое настоящее счастье, госпожа. Вот увидите, всё так и будет.       — Но я бы хотела, чтобы вы уехали со мной, — вымолвила Юи и скользнула взглядом по измятой одежде служанки. — Без вас мне не с кем будет говорить по душам. Да и неужели вы хотите оставаться здесь, с господином Комацу? После всего, что было между вами?       — У меня нет выбора, госпожа. Я не могу взять и уйти, даже если мне совсем не хочется прощаться с вами, — тут же возразила женщина, наклоняясь чуть ближе к Такаяме. — Вы же знаете. Я не принадлежу самой себе.       — А если я попрошу Кэтсеро договориться с Комацу-сан? — огорчённая девушка и сама не заметила, как нелепый вопрос сорвался с её уст. Она знала, что Камэ была права, но не могла позволить себе так просто сдаться. — Выкупить вас или…       — Комацу-сама никогда меня не отпустит. Никогда!       Услышав, как женщина неожиданно повысила голос, Юи распахнула глаза и выпрямилась на футоне. Это было совсем несвойственно обычно спокойной и рассудительной служанке. Почему она так резко отреагировала? Не зная, как ответить, молодая госпожа захлопала ресницами и еле заметно кивнула, хотя при взгляде на устыдившуюся своей несдержанности женщину в голове рождались всё новые и новые вопросы.       — Простите, госпожа. Я… не хотела грубить вам. Простите, пожалуйста, — когда прислуга всё же опомнилась, прошло меньше минуты, в течение которых Такаяма смотрела только на белоснежную простынь под её ногами. — Но всё, что я вам сказала — чистая правда. Комацу-сама привык считать меня своей вещью, как и свою жену когда-то. Он не отпустит меня, даже если я буду умолять. Да и не стою я того, чтобы усложнять отношения между вами и Асакурой-сама. Он ведь тоже не согласится, вы понимаете это не хуже меня.       «Да уж, Кэтсеро бы меньше всех обрадовался такой просьбе», — призналась себе девушка, отчасти радуясь, что не успела обратиться к нему со столь неуместным вопросом. Тогда бы его терпению точно пришёл конец.       — Это вы меня простите, — спустя пару мгновений пробормотала Юи. — Говорю какие-то глупости. Просто мне так не хочется оставлять вас здесь. Наедине с ним…       — Думаю, что когда Комацу-сама станет сёгуном, мы покинем этот дом. Переедем в какой-нибудь роскошный дворец, где помимо меня будет еще сотня-другая слуг, — успокаивающе ответила Камэ. На её губах снова появилась лёгкая улыбка. — Так что наедине с ним мы точно не останемся. А если это и случится, ничего страшного. Я давным-давно смирилась со своей судьбой.       Последняя фраза прозвучала так обреченно, что Такаяма подняла на неё взор и несколько раз моргнула, пытаясь прочесть на лице немолодой женщины что-то кроме смирения. Для неё, той, что еще не так давно пыталась противостоять отнюдь не благородным намерениям отца, такая покорность казалась страшной. Как она может так говорить?       — Но знаете, что меня будет утешать в те моменты, когда мне будет без вас одиноко? — продолжала Камэ, словно не видя огорченного взгляда девушки. Однако Юи понимала, что, скорее всего, она лишь делала вид, что не замечает её волнения. — Знание, что вы в полной безопасности, что о вас заботятся и любят.       — Вы не можете знать этого наверняка…       — О, еще как могу, — негромко рассмеялась служанка и протянула руку, чтобы погладить госпожу по шелковистым волосам. — Я уже сейчас знаю и вижу, что вы будете по-настоящему счастливы. Ведь если бы это было не так, вы бы сейчас не сидели на постели господина Асакуры.       Сказанное заставило щеки Юи густо порозоветь, а губы расплыться в широкой улыбке, при виде которой прислуга просветлела.       — Всё будет хорошо. И у меня, и у вас, — повторила Камэ и в следующее мгновение подтолкнула поднос с завтраком обратно к госпоже. — А сейчас поешьте, пожалуйста. Не огорчайте меня. И так совсем исхудали из-за своих переживаний.       Несмотря на то, что еда остыла, её приятный аромат продолжал щекотать нос Такаямы, заставив её покорно взять в руки палочки и чашу с отядзукэ*. Наблюдавшая за ней служанка довольно улыбнулась и поднялась на ноги, чтобы вернуться к приготовлению одеяния. На этот раз юная девушка не ковырялась палочками в рисе. Наоборот, поделившись мучившими её мыслями, она теперь с аппетитом уплетала с любовью приготовленную еду, и когда Камэ закончила раскладывать украшения и все слои кимоно, перед Юи осталась стоять только тарелка со свежими фруктами.       — Ох, вы будете прекрасно смотреться в этом наряде, — с воодушевлением сказала женщина, явно довольная собственной работой.       Такаяма же слегка нахмурилась, изучая взглядом одежду, которая никогда ей не принадлежала. Неужели всё это тоже когда-то носила Мэйко? От этой мысли по коже пробежались мелкие мурашки: примерять на себя то, что принадлежало умершей хозяйке дома, казалось дурным знаком.       — Очень красиво, — осторожно, не желая обидеть служанку, произнесла девушка, — но вам не кажется, что это неправильно — надевать то, что когда-то носила жена Комацу-сан? Я не хочу оскорблять её память или… провоцировать его.       — Что вы, госпожа, ничто из этого не принадлежало Мэйко-сама, — видимо, понимая её настороженность, покачала головой Камэ. — После вчерашнего ужина я больше никогда не предложу вам надеть что-то из её вещей. Нет. Вещи настолько несчастной женщины приносят только несчастья…       «Похоже, так и есть», — подумала Юи, припомнив, с каким облегчением сбросила с себя вчера алое кимоно. Однако виновата в этом была отнюдь не бедная Мэйко, а её муж, от плотоядного взгляда которого всё внутри Такаямы холодело от страха.       — Тогда чья же это одежда?       — Наоки. Племянницы Комацу-сама. О, боги, надеюсь, с этой девчонкой ничего не приключилось, — женщина с серебристыми волосами неодобрительно покачала головой в то время, как её госпоже с трудом удалось вспомнить юную, обманчиво-невинную девочку, чей хитрый взгляд и нескромное поведение то и дело приводили всех в изумление.       Наоки сбежала из дома дяди вместе со всей прислугой незадолго до битвы, и одни лишь боги теперь знали, где она. Жива ли? Не попала ли в беду? Однако самого Комацу Сэйджи судьба молоденькой племянницы, похоже, не слишком интересовала. Он как будто забыл о её существовании.       — Почему её никто не ищет? С ней ведь могло случиться что-то плохое, — спросила Юи, чувствуя, что чем больше узнает о семье названного дяди, тем меньше понимает. — Неужели Комацу-сан настолько плевать на членов своей семьи?       Камэ в ответ загадочно хмыкнула, продолжая качать головой, и подошла к сёдзи, намереваясь их распахнуть. Как только она это сделала, тёплый летний воздух хлынул в покои Кэтсеро, пропитывая их запахом цветущей природы.       — Наоки не совсем член семьи, она дочь троюродной сестры господина, то есть даже к клану Комацу не принадлежит по закону, — сказала служанка, разворачиваясь лицом к девушке, чьи брови удивлённо приподнялись. — Она появилась в этом доме, когда её отец умер на очередной войне, а мать, женщина тоже не самого крепкого здоровья, попросила Комацу-сан приютить девочку, боясь, что не сможет её прокормить. Наоки было лет семь, когда она приехала к нам. Через полгода её мать умерла, и она осталась на попечении господина Комацу. Впрочем, не скажу, что он уделял ей достаточно внимания, потому что выросла она… сущим наказанием.       — Но всё-таки он же принял её, вырастил, так почему даже не беспокоиться о том, где она? — хлопала глазами Такаяма.       «Он устраивает праздники и строит планы по восхождению на трон, но даже не заботится о том, где его племянница. Это бесчеловечно», — поджала она губы, боясь представить, какая судьба могла настигнуть девушку за пределами дома в самый разгар войны. Даже если она жива, её жизнь сейчас, скорее всего, является настоящим кошмаром.       — Она ему просто-напросто не нужна. Не нужна была тогда, когда приехала семилетним ребёнком, и не нужна сейчас. Ему не нужны девочки, — негромко проговорила Камэ и пожала плечами, будто в очередной раз примиряясь с этой истиной.       Однако сверлящей её взглядом медовых глаз Юи было сложно не только примириться, но и понять подобное отношение. Разве это возможно — быть настолько ужасным человеком? Ощущая, как в груди снова рождается тугой клубок обиды, Такаяма нахмурилась, жалея, что не успела вчера высказать дяде всё своё отвращение. Чувство вины испарилось за секунды, оставив только негодование и жалость к людям, которым попадался на пути этот человек. Он разрушил жизни всех, кто ему верил.       — Ох, и снова вы побледнели вся. Зря я вам всё это рассказала, — запричитала рядом служанка, возвращаясь к футону, чтобы забрать поднос с грязной посудой. — Давайте, доедайте фрукты, а я принесу Кичиро, чтобы вы его покормили. Ешьте-ешьте, это всё для его же пользы.       — У меня что-то совсем аппетит пропал после этого разговора, — призналась девушка, но Камэ и слушать не желала. Вручив тарелку ей в руки, седоволосая женщина подхватила поднос и двинулась на выход.       — Ничего не хочу слышать. Чтобы когда я вернулась с малышом, вы уже всё доели. Не давайте Асакуре-сама повод ругать меня, — со смешком сказала прислуга, от слов которой Юи тяжко вздохнула.       — Это нечестно, — буркнула она в спину женщине, которая только тихо посмеялась, притворяя за собой перегородку.       Оставшись наедине с самой собой, Такаяма всё же отставила тарелку в сторону и бросила взгляд на видневшееся сквозь приоткрытые сёдзи широкое поле. Заканчивающееся темным лесом, при виде которого Юи по-прежнему становилось жутко, поле казалось беззаботным. Зелёная трава постепенно скрывала под собой черную землю, прорастая на месте кровавых сражений, словно доказывая смотрящей на неё девушке, что жизнь продолжает идти своим чередом даже после самых жутких трагедий. Сегодня на улице царит лето, позволяя природе цвести. Завтра будет править осень, медленно усыпляя цветы и деревья, а послезавтра зима похоронит их все под собой, чтобы с приходом весны уступить место новой жизни. Ничто на свете не способно было прервать этот круговорот, который существовал не только в природе. Люди жили по тем же законам.       Столь грустная истина вынудила юную девушку вновь завернуться в покрывало, спрятав под ним тонкий дзюбан, от которого всё еще пахло терпким мужским ароматом. Вдыхая его, Такаяма возвращалась мыслями к Асакуре, надеясь скоро увидеть мужа, чтобы убедиться, что с ним всё в порядке. Кто знает, способен сделать Комацу Сэйджи со своим вассалом, если даже к членам своей семьи он относится с таким пренебрежением.       «Всё будет хорошо», — утешала она себя. Кэтсеро переиграть было непросто, а уж если он знал опасную тайну сюзерена, то и вовсе невозможно. Ей не о чем волноваться. Нужно только запастись терпением. Так или иначе, в их семье всё будет хорошо, вне зависимости от того, будут они служить Комацу и дальше или нет. Теперь Юи была в этом уверена.

***

      В отличие от молодой жены, сам Асакура Кэтсеро вовсе не был уверен в том, что судьба в очередной раз не сыграет с ним злую шутку, поманив тем, до чего ему никогда не позволят дотянуться. Кажется, боги развлекались, наблюдая за тем, как его, излишне самоуверенного и дерзкого, из раза в раз скидывали на самое дно, так и не позволив дотронуться до вершины хотя бы мизинцем. За двадцать шесть лет своей жизни молодой самурай вполне успел привыкнуть к такому отношению и старался не придавать чужому невежеству значения, но почему-то именно сегодня все те мерзкие воспоминания обрушились на него неумолимым ледяным потоком. Может, он проклят? Иначе Асакура никак не мог объяснить своё невезение.       «А может, люди вокруг тебя — самые настоящие мрази?» — некстати проснулся внутренний голос, который отчего-то молчал в тот миг, когда кулак Кэтсеро разбивал скулу сюзерена. Сидя за столом в общем зале, мужчина прикрыл глаза и тяжело вздохнул, потирая нывшие костяшки на правой руке. Это было глупо. Непозволительно глупо. Даже глупее необдуманных высказываний Юи, которые, судя по всему, здорово задели Комацу. Не меньшую ярость старого самурая вызвал и отказ Асакуры наказывать за них жену.       Удивляясь самому себе, Кэтсеро обнаружил, что ни капли не злится на девушку ни за проявленную ей вчера несдержанность, ни за те угрозы, что посыпались на него с самого утра из-за её же проступка. Если вспомнить, сколько всего она вытерпела от названного дяди, странно, что ей удалось продержаться так долго. Да и банальная ревность, клокотавшая внутри Асакуры вот уже не один месяц, кажется, притихла, как только Юи продемонстрировала Сэйджи своё отношение к нему, так что наказывать её даже по приказу Комацу мужчина не собирался.       «И всё-таки ты размяк», — подумал он про себя и отодвинул от себя полупустую чашу из-под супа. Голова раскалывалась, кулак противно ныл, а мысли — одна хуже другой — без остановки пронзали его сознание. Судя по всему, ему можно уже идти собирать вещи. Комацу выразился довольно четко. И всё-таки, несмотря на то, что Кэтсеро не винил, по большому счету, в произошедшем ни себя, ни Юи, ему было неприятно осознавать, что его семью в очередной раз оставили ни с чем. Всё как всегда. В этой стране могут смениться десятки правителей, но клан Асакура так и будут считать отбросами.       — Не нравится мне твоё выражение лица, — неожиданно прервал его самобичевание голос младшего брата. — Обычно оно значит, что у нас проблемы.       Приоткрыв глаза, Кэтсеро чуть нахмурился, но ничего не сказал, когда тот опустился на дзабутон рядом и подтянул к себе тарелку с фруктами. Спустя секунду раздалось громкое чавканье, без труда заглушившее пустой зал. Большая часть обитателей поместья уже позавтракала и теперь бродила по дому и на улице, занимаясь каждый своим делом. Повеселившиеся на вчерашнем празднике воины выглядели бодрее и улыбчивее, чем обычно, отчего Асакура-старший недовольно хмыкнул: Такаги всё-таки оказался прав, его соратникам необходим был такой отдых.       — Ну так что? У нас проблемы? — продолжил допытываться Иошито, поглощая сливы и складывая мелкие косточки обратно на тарелку.       — А когда было иначе?       Даже напрягаться не стоило, чтобы вспомнить: оба Асакуры знали, что мирных времён у их семейства не бывало. Уловив мысль брата, Асакура-младший усмехнулся и раскусил наполненную соком свежую сливу, которая лопнула с таким сочным и неприличным звуком, что Кэтсеро недовольно стрельнул взглядом.       — Всё из-за этой мелкой, да? Из-за Юи? Её вчерашнее выступление превратило нас в ронинов? — Иошито говорил будто бы со смешком, но старший брат знал, что ему было отнюдь не весело.       — Нет, на этот раз она ни при чем. В ронинов нас превратил я, врезав Комацу по лицу, — с такой же усмешкой признался Кэтсеро и продемонстрировал застывшему брату все еще красные костяшки пальцев.       Младший брат перестал пережевывать сливу и, широко раскрыв глаза и подняв брови, воззрился на него, словно на умалишённого. Однако надеяться на то, что он будет сохранять изумлённое молчание и дальше, было еще глупее, чем ввязаться в драку с сюзереном, так что старший выжидал, когда к брату вернётся способность говорить. Успев быстро оглядеться, Кэтсеро с удовлетворением подметил, что кроме них двоих в зале находились всего три человека, и те расселись по разным концам комнаты, а значит не могли их услышать.       — Что ты сделал?! — завопил Иошито, по-видимому, решивший, что о произошедшем должны узнать не только те трое, но и добрая половина дома. — Ты рехнулся?!       Очередной громкий вопль, от которого в голове молнией сверкнула боль, заставил Асакуру потереть пульсирующий висок и зашипеть на брата, который почти задыхался: то ли от возмущения, то ли от не дожёванной сливы. Троица соратников уже обратила на них удивлённые взгляды, но тут же отвернулась, когда Кэтсеро махнул всем рукой, веля не подслушивать.       — Давай, заори еще громче, не всех оповестил, — раздражённо прошептал старший брат и ткнул младшего в плечо, пытаясь образумить. — Где твоя голова вообще?       — А где твоя голова, если ты… ты… творишь такое?!       На этот раз Иошито понизил голос, но возмущение из него никуда не делось. Продолжая сверлить Кэтсеро неверящим взглядом, он хмурился и раздувал ноздри, отчего Асакура-старший на мгновение подумал, что его младший брат в этот момент был удивительно похож на деда. Не только в попытках его образумить, но и внешне.       — Я потерял контроль. Всего на секунду, но и этого хватило, — тихо проговорил Кэтсеро, ставя перед братом чашу с водой, надеясь, что та хоть немного потушит его негодование. — Если бы ты слышал, что Комацу нёс, ты бы ему не только врезал, но и живот вспорол. Вспомни случай с Токугавой.       Ненавистное воспоминание о беспечности обоих братьев, попытавшихся прикончить Токугаву Мацуо в его лагере до начала битвы, задело Иошито, который теперь сморщился и стиснул губы, опуская все еще широко раскрытые глаза в стол. Та ситуация являлась отличным доказательством того, что ни один из них не может удержать себя в руках, когда дело касается семьи. Набросившись на человека, которого они оба приняли за Токугаву, младший брат не смог прекратить вонзать катану в тело несчастного мертвеца до тех пор, пока не изрубил его внутренности в кашу.       — И что же он такого сказал, позволь спросить, что заставило тебя потерять контроль? — в тоне Асакуры-младшего хорошо слышались возмущение и недоверие, а щеки его побледнели от тошнотворных мыслей из прошлого. — Бросил грубое слово в адрес твоей невоспитанной женушки? Или имел дерзость усомниться в твоём «гениальном» плане с императором? Бьюсь об заклад, что первое. Эта девка, по-твоему, стоит всех земель, богатства и положения?       — Он назвал Тэкео, Акихиро и их жен «сопутствующими потерями», — выпалил Кэтсеро, пытаясь заткнуть льющийся на него водопад грязи. — Как и Сумико, и твоего нерождённого ребёнка.       Услышав это, Иошито резко замолчал и уставился на старшего брата. Тот, в свою очередь, ответил ему поджатыми губами и коротким кивком, от которого Асакура-младший, кажется, побледнел еще сильнее. Конечно, Комацу Сэйджи не упоминал всех погибших членов его семьи поимённо, но их полупрозрачные и уже такие далёкие образы вспыли перед глазами Кэтсеро за секунду до того, как он набросился на сюзерена.       Всё-таки схватив со стола поставленную перед ним чашу с водой, младший брат осушил её одним глотком, сжимая глиняную посуду с такой силой, что она могла треснуть в любой момент. Однако даже промочив пересохшее горло, Иошито не смог ничего сказать и теперь сидел рядом с братом, смотря не на стену напротив них, но внутрь себя. Асакура-старший мог даже не загадывать: он точно знал, что тот до сих пор скорбел по жене и братьям. Возможно, Кэтсеро бы делил эту боль с ним, если бы не постоянно сыпавшиеся на их головы неудачи, каждый раз отвлекавшие его от истинной скорби.       Может, это и хорошо, что у него не было времени скорбеть. Кэтсеро подозревал, что стоит ему сесть и задуматься о несправедливо отнятых жизнях родственников, как черная печаль захватит его в свои тиски и не отпустит до тех пор, пока он не прочувствует весь ужас произошедшего. Пока не признает свою вину. Впрочем, это вполне могло настигнуть его по возвращению в родовое гнездо. В конце концов, похороны — пусть и без тел — были еще впереди.       — Спасибо, — прохрипел спустя еще пару минут Иошито, не поднимая пустой взгляд на брата, который покачал головой. Старший был убежден, что благодарить его было не за что.       — За то, что нас вышвырнули?       — За то, что ты не позволил ему оскорбить их память. Спасибо.       На этот раз уже Кэтсеро нечего было ответить. Он не почувствовал ни облегчения от того, что Иошито не продолжил обвинять его в сумасбродстве, ни радости от его благодарности. Слишком опустошённым брат казался изнутри.       — Если бы я был на твоём месте, я бы его убил там… — тихо признался Асакура-младший, ковыряя ногтём царапину на деревянном столе.       — Поэтому я и главный в семье, — осторожно ухмыльнулся молодой самурай, надеясь, что его слова не разозлят брата.       Нет, тот продолжил молча делать дырку в столешнице, которая начала крошиться под его пальцами. Наблюдая за его неловкими и несвойственными для воина движениями, Кэтсеро слегка нахмурился, понимая, что ему не нравится видеть брата таким растерянным, но предложить ему хоть какое-то утешение он не может.       — Позавчера мне приснился отец. Упрекал в том, что мы собираемся отдать власть Комацу, — негромко произнёс старший брат, не зная, зачем говорит Иошито об этом.       Тому и так было паршиво, а разговор о человеке, превратившем их в чудовищ в глазах всей страны, способен был сделать еще хуже. Однако Кэтсеро почему-то хотелось поговорить о том жутком сне хоть с кем-то, кто способен был его понять. И Иошито подходил на эту роль лучше всех.       — Не завидую я твоим снам, — безрадостно усмехнулся тот, но ковырять стол перестал. — Хотя мне снится умирающая Сумико… Это еще хуже.       Асакура-старший понимающе кивнул, теперь ощущая еще и вину от того, что сам он, кажется, почти забыл, как выглядела невестка. Обычные черные волосы, ничем не примечательные черты лица, немного полная фигура. Всё это делало Сумико настолько обыкновенной, что её образ очень быстро растворился в памяти Кэтсеро. Она никогда не снилась ему. Ни когда была жива, ни после смерти. По правде говоря, даже при жизни он едва её замечал, хотя именно она едва не стала его женой. Пожалуй, это равнодушие к дочери пусть и богатого, но всё же торговца было еще более жестоким, чем отказ жениться на ней.       — Мне начинает казаться, что ты действительно её любил, — всё с той же опаской проговорил старший брат, после чего бросил острый взгляд в сторону сёдзи.       Перегородки едва зашуршали, пропуская в огромный зал невысокого мужчину в синем кимоно, при виде которого Асакура простонал про себя. На кой чёрт Такаги сюда явился?       — Мне тоже начинает так казаться, — ответил Иошито, не обращая никакого внимания на застывшего на месте брата. — То есть… Она всегда раздражала меня своим… нелепием, что ли? И простотой. Даже её голос иногда вызывал у меня головную боль, понимаешь?       К собственному стыду, Кэтсеро хорошо его понимал. Скрипучий голос невестки, в котором всегда сквозила обида, вызывал мигрень даже у него, да такую, что Асакура-старший старался не пересекаться с девушкой в собственном доме. Нет, тогда он совсем не стыдился своего грубого отказа от женитьбы. А вот Сумико так никогда и не простила его за позор, что ей пришлось пережить. Мысли об умершей девушке ненадолго отвлекли молодого самурая от Такаги, который неспешно пересекал зал, явно направляясь к братьям.       — Но она меня понимала, как никто другой не мог. С ней даже порой было интересно разговаривать… обо всём, — вздохнул Асакура-младший и прикрыл веки, наверняка ненавидя себя за вырывающиеся из горла слова. Он не привык делиться своими чувствами с кем-либо, особенно с братом, которому еще недавно совершенно искренне желал смерти. — А теперь её нет. Как и нашего ребёнка. Как Тэкео и Акихиро. Сопутствующие потери? Кем надо быть, чтобы назвать так людей? Знаешь, Кэтсеро… для меня это ад. Думать о них. Вспоминать. Жалеть. Злиться. Я так больше не могу…       — Я тебя понимаю, — отвернувшись от приближающегося Рю, старший брат слегка наклонился к Иошито и положил руку ему на плечо. Впервые за долгое время тот не сбросил её. Однако и глаза не открыл. — Но тебе придётся немного потерпеть. Рано или поздно эта дыра внутри перестанет болеть. А до тех пор тебе нужно быть сильным. Как наша мать, помнишь? Или наш дед. Ты не можешь сдаться, не имеешь права.       — Почему? Просто потому, что я — Асакура? Даже не знаю, по-моему, это всего лишь еще одна причина сдаться, — выдавил из себя младший и распахнул наконец глаза, чтобы посмотреть в лицо брата. Немного покрасневшие, они подсказали Кэтсеро, что тот почти на грани.       Что случилось? Неужто он держал всё в себе, не решаясь ни с кем поговорить, пока не услышал непростительные слова Комацу? В памяти всплыли похороны соратников, с которых Иошито поспешно удалился, прежде чем Кэтсеро успел хоть что-то понять, и то, как он сам едва не умер от кровопотери в своей постели. Возможно, война, которую младший брат еще недавно любил, оставила куда более глубокие шрамы в его разуме, чем на его теле.       — Нет. Ты не имеешь права сдаться, потому что без тебя я пропаду, — шепотом произнес старший брат, неотрывно глядя в черные глаза Иошито, позволяя тому увидеть его уверенность и напитаться ей. — Кровь — не вода, помнишь? Ты — единственный, кому я могу доверять в этом гнилом мире. Потому что ты меня понимаешь так же, как и я тебя. Вспомни, что творил отец. Вспомни, как он избивал нас всех до крови за малейшую провинность. Если бы мы не выгораживали друг друга тогда, маловероятно, что мы дожили бы до его смерти. И эта верность друг другу — именно она, а не идиотская ненависть, которой кормил нас отец, — позволила нам не превратиться в таких ублюдков, как Комацу Сэйджи или Токугава. Они одиноки и оттого безумны. Мы же вместе. Все вместе. Ты, я, Кичиро, Юи.       Упоминание изрядно надоевшей Иошито невестки заставило того хмыкнуть, но не отвернуться. Он продолжал слушать брата, видимо, отчаянно надеясь найти для себя истину в его словах. Кэтсеро же уже буквально спиной чувствовал наблюдающего за ними Такаги, но прерываться ради него даже не думал. Он верил в то, что говорил. Семья важнее, чем что-либо на этом свете.       — Всё наладится, я позабочусь об этом, так что не вздумай сдаваться. В конце концов, даже Юи пережила все беды, что на неё обрушились, — напомнил брату Асакура-старший и улыбнулся, когда Иошито скривил губы, — а уж она-то явно слабее тебя. Во много раз. Хочешь оказаться слабее самой слабой девчонки в стране?       — Теперь ты уже начинаешь меня подначивать, — покачал головой младший брат, чьё лицо приобрело в конце концов хоть какой-то цвет.       Судя по всему, рассудок быстро возвращался к нему, потому что с каждым мгновением он краснел всё больше из-за сцены, которую устроил перед братом. Однако наблюдая за Иошито, Кэтсеро был уверен, что на душе у него стало гораздо легче.       — Юи вовсе не такая слабая, — буркнул парень, неловко почесывая затылок, когда брат отодвинулся от него и заглянул себе за спину. Как он и ожидал, Такаги пристально наблюдал за братьями. — Была бы она такой слабой, не осмелилась бы нахамить Комацу. Я уж не говорю про то, что она до сих пор терпит тебя.       — Да уж, это самое удивительное, — кивнул Кэтсеро и вновь бросил взгляд на терпеливо улыбающегося в сторонке Рю. Видимо, он не собирался уходить до тех пор, пока не поговорит с ним.       — Ладно… — выдохнул Иошито и покачал головой, сжимая пальцы в кулаки. — Хватит сопли распускать. Судя по всему, мы можем собирать вещи и выметаться отсюда. Наконец-то!       Асакура-старший приподнял бровь, несколько удивлённый тем, как быстро брату удалось взять себя в руки, но ответил простым кивком. Возможно, он бы удержал его на месте, чтобы убедиться, что теперь всё действительно в порядке, но Такаги почти дышал в затылок, прожигая ему спину своими маленькими глазками.       — К счастью, вещей у нас тут не так много, так что собираться долго не придётся. Надеюсь, мы сможем убрать из этого дома с первыми лучами солнца? — бормотал Иошито, что-то быстро просчитывая в голове, пока Рю за спиной Кэтсеро еле слышно хихикал.       — Не торопись так. Мне еще нужно сделать пару дел, прежде чем паковаться, — по правде говоря, Кэтсеро в глубине души надеялся на то, что еще не всё было потеряно. В конце концов, Комацу признал, что он нужен ему на встрече с императором.       «Да, вот только было это до того, как я его ударил», — напомнил он себе и скрипнул зубами, не зная, чего ожидать от сегодняшнего дня. Впрочем, возможно, единственным, на что он мог сейчас рассчитывать, были аккуратно уложенные вещи в багаже.       — Имеешь в виду, врезать Комацу еще пару раз? Потому что я надеюсь на это.       На этот раз Асакура-старший не удержался от закатывания глаз и мотнул головой:       — Будешь так говорить, нас вышвырнут отсюда, не успеешь ты собраться. Нет, мне надо кое-что прояснить.       Иошито равнодушно пожал плечами, поднимаясь с пола, и, судя по всему, даже не обратил внимания на стоявшего неподалёку Такаги. Он мало что знал об их общих делах, так что даже не придавал значения его присутствию.       — Ну хорошо. Тогда дай мне знать, когда всё выяснишь. Лично я бы с удовольствием уже убрался из этой дыры.       Договорив, Асакура-младший натянуто улыбнулся брату и двинулся к выходу, провожаемый озабоченным взглядом Кэтсеро. Тот надеялся, что его заверения сумели убедить Иошито отбросить дурные мысли и намерения.       «Наверное, лучше потом еще раз с ним поговорить», — подметил он про себя и вздохнул. Ушедшая война каждого оставила калекой в том или ином смысле.       — Прекрасная речь, Кэтсеро, — голос непрошенного собеседника зазвучал в тишине зала, стоило Иошито переступить порог. — Я даже, признаться, немного растрогался. Кровь — не вода. Более поэтично выразить важность семьи невозможно.       Не спрашивая разрешения и не дожидаясь приглашения, мужчина в синих одеяниях, на котором сверкали серебряные нити, опустился на место Иошито, расплываясь в приторной улыбке. Асакура же, наоборот, встретил его совершенно равнодушным взглядом.       — Что тебе нужно? — задал он вопрос в лоб, не желая церемониться с Такаги.       То, что он не размозжил его голову вчера, уже свидетельствовало о неимоверной доброте молодого самурая. Но то было вчера, сегодня Кэтсеро не мог пообещать даже самому себе, что мужчина доживет хотя бы до обеда.       — Поговорить. Ну, знаешь, как в старые добрые времена. По-дружески.       — Мы с тобой никогда не были друзьями, — поспешил напомнить Асакура и снова огляделся: на этот раз в зале не осталось никого.       — Но можем стать. Особенно после того, как Комацу предложит тебе отправиться к императору вместе с ним.       Рю говорил негромко, по всей видимости, опасаясь, что их разговор могут подслушать, но даже так в его голосе звенела торжественность. Кэтсеро был уверен: мужчина был очень доволен собой и тем успехом, с которым, судя по всему, закончилась его беседа с хозяином дома. И он, конечно же, не прогадал, начав разговор с Асакурой, который относился к нему с явным презрением, с того, что было для него важно: услышав непонятное высказывание, молодой самурай нахмурил брови и подозрительно прищурился.       — Что за игру ты ведёшь? — с недоверием спросил он, хотя в глубине души желал знать детали его разговора с Комацу.       — Никаких игр, что ты, — словно оправдывая себя, Такаги поднял ладони и улыбнулся еще шире, отчего Кэтсеро накрыло еще большее отвращение. В отличие от тонких губ, глаза собеседника совсем не улыбались. — Просто восстанавливаю справедливость. И заодно спасаю нашего дорогого господина от позорного провала. Он знает, что без тебя ему ничего не светит на встрече у императора, так что… Я решил ему напомнить, что личная неприязнь не должна мешать деловым отношениям. Ты согласен, Кэтсеро?       Слыша, как его имя в очередной сорвалось с языка немолодого пьяницы, каким его хорошо помнила чуть ли не вся страна, Асакуру передёрнуло.       — Это зависит от того, из-за чего эта неприязнь возникла, — многозначительно произнес он, уговаривая себя проявить терпение и всё-таки выслушать его. Ему нужно было знать, какое решение принял Комацу.       — Конечно, — согласно кивнул Рю, на мгновение сделавшись более серьёзным, но и это было обыкновенной игрой. Сколько масок у этого человека? — Наверняка, у вас с Комацу было много поводов невзлюбить друг друга. Он — самонадеянный старый глупец, а ты… Ну, ты — это ты.       Кэтсеро в ответ сощурился еще сильнее и скрипнул зубами. Терпение заканчивалось удручающе быстро.       — Тем не менее, я уверен, что ваши разногласия не стоят того, что стоит на кону. Тем более если учесть, что ты знаешь его гнусненький секрет, — на этот раз прошептал Такаги, наклоняясь ближе к собеседнику, отчего дорогая ткань его кимоно зашуршала. — Да-да, я тоже знаю, не удивляйся так.       Видимо, изумление настолько красочно отобразилось на лице Асакуры, что гость не удержался от самодовольного смешка. Однако самому Кэтсеро было теперь вовсе не до смеха. Откуда он узнал? Подслушивал? Или Комацу сам ему сказал? Нет, этот старый ублюдок ни за что не выдал бы такую тайну кому бы то ни было, особенно Такаги Рю. Возможно, он всё-таки услышал их перепалку за ужином? Однако, даже попытавшись напрячь память, чтобы вспомнить, действительно ли было возможно подслушать их с Комацу, когда вокруг царил настоящий гвалт, молодой мужчина не смог дать однозначный ответ. Эмоции тогда захлестнули его настолько, что он вполне мог повысить голос на радость Такаги.       — Не мучайся так. Не всё ли равно, откуда я это знаю? — черные глаза гостя с интересом изучали напряженную фигуру Асакуры, по-видимому, смакуя момент. Не так уж часто Рю удавалось сбить его с толку.       — Нет, не всё равно. Я не позволю твоему длинному носу как обычно лезть в мои дела, — огрызнулся Кэтсеро, которого начала злить не только осведомлённость Такаги, но и его собственная неосторожность. Он действительно размяк и оттого стремительно теряет контроль над всем, что подвластно.       — Я не лезу в твои дела, Асакура. По правде говоря, исключительно твоих дел тут нет. Ваш сговор с Комацу перевернул всю страну и убил тысячи людей, так что всё происходящее в данный момент, все ваши планы и пререкания — всё это касается не только вас двоих, а всей страны, — мужчина понизил голос еще сильнее, отчего молодому собеседнику пришлось изрядно напрячь слух, чтобы расслышать его речь, в которой звучал холод.       Сёдзи вдалеке от них распахнулись, впуская в комнату двоих сонных соратников, которые, видимо, спешили позавтракать прежде, чем Комацу даст им новое задание. Не обращая особого внимания на переговаривающихся самураев, они сели в паре метров от них и принялись греметь тарелками, накладывая себе уже остывшую еду.       — Тебя не должно беспокоить, откуда я узнал секрет Комацу, потому что мой источник никоим образом не касается твоих дел. Я не подслушивал ваш с ним разговор за ужином, но уверен, что Сэйджи не просто так позеленел тогда на месте. Должно быть, он испугался, что его служанка оказалась чересчур болтлива…       — Камэ? — излишне громко переспросил Асакура, из-за чего двое соратников всё-таки бросили на них удивлённый взгляд.       Упоминание женщины неприятно ужалило его, заставив вспомнить, какой поникшей выглядела Камэ с утра, когда он явился в покои Комацу. Она едва не плакала и казалась бледнее обычного в то время, как её хозяин был, наоборот, красным от возмущения и злости.       «Значит, она знает. И Комацу уверен, что это она сболтнула его секрет», — понял Кэтсеро, с трудом удерживаясь от того, чтобы громко цокнуть. Он знал, что этой женщине нельзя доверять.       — Да, вроде так её зовут, — равнодушно кивнул Рю, теперь бегающий глазками по опустевшему столу. Завтракать было уже нечем, а на прислугу не было и намёка.       Асакура же в этот момент постукивал пальцами по столу, даже не пытаясь избавиться от сомнений относительно верности служанки. Если уж она способна выболтать незнакомцу секреты её господина, значит, и слова Юи не будет гнушаться передавать. Или продавать? Подумав об этом, молодой мужчина фыркнул: и Юи её еще жалеет!       — Так это она тебе рассказала? — поинтересовался в конце концов он, испытывая чувство, похожее на разочарование.       — О чём? О гнусненькой тайне её хозяина? — удивлённо отозвался Такаги, оглянувшись на собеседника через плечо. — Нет. Мне не нужно было у неё ничего узнавать. Я всё знал еще до того, как приехал сюда. Не спрашивай, откуда. Говорю же, у меня свои источники, и тебя они никоим образом не касаются. Если бы я не знал обо всём, что творится в нашей стране, я бы не был Такаги Рю.       Договорив, мужчина усмехнулся, глядя на стремительно теряющего терпение Асакуру, и подтянул к себе чужую тарелку с недоеденными овощами.       — Как же низко я пал… — вздохнул он и отправил в рот маринованный дайкон, после чего недовольно поморщился. — Отвратительно. Вот что бывает, когда в доме только одна служанка.       Кэтсеро начал уставать от бесцельного разговора. Вместо хоть какой-либо полезной информации Такаги дал ему лишь поводы для сомнений. Однако судя по сосредоточенному лицу собеседника, тот что-то серьёзно обдумывал, краем глаза наблюдая за сидевшими неподалёку вассалами Комацу.       — Думаю, сегодня вечером Комацу предложит тебе отправиться к императору вместе с ним, — проговорил наконец Рю, в голосе которого Асакура услышал странную уверенность. — Да, уверен, так и будет. Ему не улыбается предстать перед императором в одиночку, ведь вы вместе заварили эту кашу.       — Почему бы ему не взять тебя вместо меня? — скривив губы, спросил молодой самурай. — Раз уж он отдаёт тебе то, что предназначалось мне.       Обида клокотала в его груди, каждую минуту напоминая о потерянной награде, однако Такаги отозвался невесёлым смешком и покачал головой:       — Ты про те бесплодные земли, да горстку монет? Сомневаюсь, что ты испытываешь нужду в подобной награде. Ты же знаешь, что земли Такаямы…       — Он отдаёт тебе земли Такаямы? — неожиданно для самого себя оборвал мужчину Кэтсеро, повысив голос.       Его слова пронеслись по всему залу и отразились от стен, достигнув ушей не только Такаги, но и двух воинов, которые теперь глядели на них, не отрываясь. Сам Рю еле заметно подпрыгнул на месте, несколько оглушенный грозным тоном Асакуры, и на пару мгновений будто бы потерял дар речи, что с ним случалось крайне редко.       — А чьи же еще? Это сейчас единственный более-менее свободный клочок земли: хозяин-то их помер. И наследников нет, — немолодой самурай смотрел на него исподлобья, пока Кэтсеро старался обуздать своё возмущение.       «Он специально это сделал. Нарочно предложил ему именно земли Такаямы», — шипел внутри себя Асакура, сжимая кулаки на столе. Да, земли клана Такаяма были почти бесплодны и годились разве что для праздной жизни, но Комацу наверняка знал, какую досаду испытает его вассал, узнав, что земли, на которые он имеет куда больше прав, чем Такаги Рю, никогда ему не достанутся. И Юи… Её подобная новость грозилась расстроить сильнее всех.       — А, я понял. Считаешь, что можешь претендовать на них, потому что женат на дочери Акиры? — медленно произнёс мужчина, потирая подбородок, который был покрыт седыми волосками. — Ты же знаешь, замужние дочери не наследуют имущество отца. Юи давным-давно не Такаяма, а её брат мёртв. Так что земли те свободные и могут быть дарованы в качестве награды кому угодно. Поверь, настолько жалкие владения меня не интересовали бы, если бы мне самому было куда идти.       Кэтсеро с трудом верил каждому его слову, но на этот раз не удержался от вопросительно приподнятой брови.       — Я уже говорил: спасибо вашей войне, — вздохнул Рю и упёрся черными глазками в стену позади молодого воина. — Еще до того, как вы пошли друг на друга, я отказался участвовать в ней, и за это Токугава оставил меня без клочка. А заодно и без денег. Я пал ниже некуда, вот почему примчался сюда. Комацу нужен мне, как и его скудные подачки.       Скользнув острым взглядом по очевидно дорогому одеянию гостя, Асакура недоверчиво поморщился: продав такой вычурный наряд, Рю мог бы питаться целый год, да еще бы на каморку на постоялом дворе хватило. Судя по тому, как гордо Такаги одёрнул шелковую ткань, он приметил его сомневающийся взгляд.       — Самурай всегда должен выглядеть достойно, — ответил он на немой вопрос в глазах Кэтсеро. — Никто не будет доверять ронину в обносках. Я живу по этому принципу уже сорок лет, и до сих пор он меня не подвёл.       Хмыкнув, Асакура покачал головой и отодвинулся от собеседника, чувствуя усталость. Утренний разнос, неожиданное признание Иошито, а также бесплодный и крайне разочаровывающий разговор с Такаги Рю высосали все силы, с которыми он сегодня проснулся. Однако кое-что важное разговор с Такаги всё-таки принёс — надежду на то, что он получит возможность проявить себя перед императором. Плевать на самодовольного Комацу. В любом случае, без одобрения императора ему не получить титул сёгуна, и Рю, вероятно, объяснил это Сэйджи.       — Если, как ты говоришь, Комацу всё-таки обратится ко мне за помощью, не думай, что я проникнусь к тебе благодарностью, — вымолвил Кэтсеро, желая прояснить свою позицию прежде, чем немолодой мужчина возомнит, будто они друзья.       Такаги посмотрел на него с иронией в тёмных и маленьких, словно две пуговицы, глазах. Уголки тонких, почти бесцветных губ чуть приподнялись, а небольшой подбородок собеседника выступил вперёд.       — Всё не могу понять, отчего ты так на меня злишься, Кэтсеро, — проговорил Рю через минуту, в течение которой неотрывно смотрел в глаза молодому соратнику. — С самого моего приезда только и делаешь, что огрызаешься, да язвишь. Если не ошибаюсь, в прошлый раз мы с тобой расстались на весьма дружеской ноте…       С этим Асакура поспорить не мог. Последний раз, когда они виделись воочию, а не перекидывались короткими рабочими посланиями, был два года назад, в замке Токугавы. Именно тогда он заключил договор с Токугавой, вознамерившимся избавиться от Такаямы. Кэтсеро хорошо помнил, как наутро после празднества он, воодушевлённый грядущими переменами и чужими обещаниями, стремился покинуть замок поскорее, чтобы начать выполнять поручения господина. В то утро он встретил Такаги, который к его удивлению был трезв и бодр, хотя солнце только взошло над горизонтом. Их прощание вышло спешным и довольно кратким: обменявшись обычными любезностями, оба поспешили вернуться к своей обычной жизни.       «Не хочу, чтобы кто-то знал, что творил мой отец», — вспомнил Асакура вчерашние слова Юи, которая почти плакала, испуганная встречей с Такаги. Конечно, он может прямо сейчас высказать в лицо Рю, что всё знает о его гнусной сделке с Акирой, который буквально продал дочь похотливому пьянице. Наверное, он даже хотел бы насладиться видом его вытянувшегося от изумления и страха лица и, возможно, схватив за глотку, предупредить о том, что последует, если он еще хоть раз увидит Такаги рядом с девушкой. Вот только стоит ли это того?       Прошлое Юи не изменишь, да и в случившемся с ней тогда он сам виноват ничуть не меньше. Не ровен час, склока с Такаги приведёт к тому, чего Юи как раз и боится: все узнают о том, что делал Такаяма Акира, и вполне невинный слух, блуждающий в обществе, превратится в факт. Нет, этого он допустить не мог, даже несмотря на чешущиеся кулаки.       — Я тебе не доверяю, вот и всё, — в конце концов произнес Асакура и отвёл мрачный взгляд от собеседника прежде, чем тот приметил ложь в его глазах. — Слишком хорошо помню твои выходки в прошлом.       Новоиспечённый соратник глухо посмеялся, кивая на его высказывание, пока молодой самурай отчаянно запихивал глубоко внутрь себя желание поквитаться с ним.       — И это говоришь мне ты — человек, выходки которого по сей день переворачивают страну с ног на голову, — сквозь смех выговорил Рю, пока Кэтсеро кисло ухмылялся, не оценив шутку. — Вот увидишь, Кэтсеро, мы с тобой вскоре подружимся!       «Сомневаюсь», — ответил про себя мужчина, но вслух высказал лишь желание прогуляться в одиночестве. Голова теперь не просто болела, а раскалывалась, и отчасти поблагодарить за это надо было скрипучий смех Такаги. Собеседник же широко улыбнулся и коротко кивнул ему, по всей видимости, весьма довольный тем, как прошёл их разговор.       «Ты бы так не улыбался, если бы знал, что на самом деле я хочу с тобой сделать», — фыркая, Асакура вышел в коридор и уверенным шагом направился прочь из дома. Ему необходимо было отдохнуть в тишине и продумать план действий.

***

      Когда Асакура Юи вернулась в покои своего мужа, солнце уже давным-давно скрылось за горизонтом, и дневная жара сменилась ночной прохладой. Переступив порог широких покоев, раскрасневшаяся от горячей ванны девушка недоуменно застыла на входе, обнаружив, что с того момента, когда она покинула комнату утром, в ней ничего не изменилось. На аккуратно заправленном Камэ футоне не было и признака того, что мужчина сюда возвращался: одеяло и подушки были идеально гладкие. В масляной лампе на столике не горел огонь, а чистое одеяние, которое прислуга еще утром оставила у постели Асакуры, лежало нетронутым.       Хлопая глазами и вытирая полотенцем длинные волосы, с которых на пол капала вода, Юи всё-таки вошла в спальню и, хмурясь, зажгла лампу. Тёплый свет залил комнату, позволяя девушке убедиться в том, что с самого утра здесь никого не было.       «Может быть, что-то случилось?» — спросила Такаяма у самой себя, блуждая растерянным взглядом по спальне. Она не видела мужчину весь день: не сталкивалась с ним случайно в коридоре, когда помогала восстанавливающей силы Камэ выполнить мелкую работу по дому, и не встретила в саду во время прогулки с Кичи. И даже здесь его не было, хотя луна уже была в зените.       Беспокойство постепенно начало брать верх, но девушка тут же попыталась приструнить его, напомнив себе, что если бы с Асакурой что-то случилось, об этом бы говорил уже весь дом. И несомненно, Иошито был бы в курсе и сообщил невестке. Посомневавшись несколько минут, Юи всё же сделала глубокий вдох, прогоняя дурные мысли, и постаралась улыбнуться, подумав о том, каким чудесным вышел сегодняшний день.       Общение по душам с Камэ и прогулка по саду с заметно подросшим за последний месяц Кичи сделали этот день одним из лучших с тех пор, как началась война. Цветущая природа, поющие птицы и тёплое солнце поселили в сердце юной девушки такую светлую надежду на будущее, какой она, кажется, еще никогда не имела. И пусть им с Камэ скоро предстоит расстаться, воспоминания об этом дне, была уверена Юи, будут радовать её даже вдалеке от женщины. Да и, в конце концов, никто не запрещает ей писать письма служанке.       Однако подумав об этом, Такаяма спохватилась и виновато поджала губы: она не была уверена в том, что Камэ умеет писать и читать. Пожалуй, стоит осторожно узнать у неё. Если бы всё-таки они могли писать друг другу хоть иногда, разлука не казалась бы девушке такой страшной. Осталось только подумать, как задать этот вопрос, не задев прислугу.       «Если бы матушка знала, о чём я сейчас думаю, она бы, наверное, в обморок упала», — подумала Юи, и воодушевление тут же испарилось. Одно плохое событие сегодня всё же произошло, и именно оно грозилось растоптать порхающую в груди девушки радость. Прознав о том, что дочь выполняет работу по дому в то время, как прислуга имеет наглость отдыхать, Аска разразилась немым гневом, одарив Юи длинным письмом, в котором разъяснялось, какое место занимала девушка, а какое «безродная служанка». Прочитав письмо целиком в присутствии матери, Такаяма-младшая оскорблённо насупилась и осмелилась заявить, что не собирается её слушать. На это рассвирепевшая мать пообещала, что если дочь не образумится наконец, она самолично потребует от Камэ не появляться рядом с Юи. Обиженная этой угрозой, юная девушка выбежала из своих покоев, подхватив что-то лепетавшего в тот миг малыша, и пошла на прогулку, не обращая никакого внимания на вздохи матери.       «Она не способна понять, что эти правила просто-напросто глупые», — бормотала про себя Такаяма спустя полдня, всё еще чувствуя обиду на мать. Почему её беспокоит общение дочери со служанкой, а не Такаги Рю, пожаловавший в поместье? Неужели она совсем его не помнит? Не помнит её плача и криков, которые доносились из комнаты, куда Акира привёл дочь, чтобы потом, оставив её наедине с гостем, запереть с другой стороны? Как могла она забыть такое?       Стоя посреди комнаты в длинном тонком дзюбане, поверх которого было наброшено теплое синее хаори, Юи обиженно поджимала губы, понимая, что, скорее всего, никогда не осмелится спросить про Такаги у Аски. Отчасти потому, что не хочет возвращаться в те жуткие воспоминания вновь. Впервые за долгое время её жизнь начала налаживаться, так что бередить старые раны было особенно страшно. Однако не заданные вопросы и не полученные ответы только заставляли разрастаться затаённую обиду на мать. Почему она не может хоть раз быть с ней честной и искренней?       Но ответить себе самой на этот вопрос Такаяма не успела: мгновение спустя сёдзи, ведущие из коридора в комнату, распахнулись с глухим стуком, и на пороге появился Комацу, при виде которого и без того большие глаза Юи округлились еще сильнее. Седоволосый мужчина пересёк покои Асакуры двумя широкими шагами и остановился в нескольких метрах от девушки, которая поспешила отступить назад, прижав к груди влажное полотенце.       — Где Асакура? — раздался в комнате его низкий голос, в котором хорошо слышалось раздражение. На Такаяму он смотрел с недоверием и злостью, от которых по коже бежали мурашки, однако показывать свой испуг Юи не желала. — Мм?       — Не знаю. Здесь его нет, — коротко ответила она, неотрывно глядя на высокую фигуру мужчины. Ей показалось, что от её слов его шея напряглась, а челюсти с силой сжались.       — Его нигде нет, — выплюнул Сэйджи и, поморщившись, сделал еще один шаг к ней, вынудив девушку отойти еще дальше. — Что это с тобой? Боишься?       — Вовсе нет, — к собственному стыду вымолвила Такаяма чересчур высоким голосом, от которого старый самурай лишь криво ухмыльнулся. — Но вам… вам не стоит так врываться в чужие покои.       Сердце в груди на секунду замерло, когда глаза стоявшего перед ней Комацу сверкнули недобрым огнём, однако отступать или отводить взгляд она не стала. Усилием воли Юи заставила себя смотреть ему прямо в лицо, заверяя себя в том, что ей ничего не угрожает. Даже наедине с ним.       — Здесь все покои мои, если ты забыла, дорогая. Я — хозяин дома, так что могу «врываться», как ты выразилась, куда угодно, — тон седоволосого самурая был ледяным. — Мне нужен твой… муж. Где он?       Такаяма подумала, что ей померещилась запинка, потому что голос его был требовательным и решительным и таких пауз едва ли допускал.       — Я же сказала, что не знаю. Я не видела его с самого утра, — пробормотала Юи. Ей резко хотелось, чтобы он поскорее ушел: под его внимательным и совсем не скромным взглядом девушке становилось не по себе. — Почему бы вам не спросить у других?       Названный дядя в ответ недовольно фыркнул и с силой одёрнул своё черное хаори, надетое поверх темно-синего кимоно. Юи приметила, что скрытая под одеждой фигура мужчины стала плотнее, а цвет лица был не землистым, как у большинства вассалов, которые все еще приходили в себя после битвы, а вполне свежим. Для человека, который почти месяц пролежал без сознания из-за опасных ранений, Сэйджи выглядел слишком здоровым.       «Получается, Кэтсеро всё-таки был прав? Он всех обманывал?» — сердито подумала девушка. Предположение мужа до сих пор казалось ей слишком абсурдным, но сейчас Такаяма была готова согласиться с ним.       — А почему бы тебе не прикусить язычок? — предложил ей Комацу, вырывая из собственных мыслей. — Или уже забыла, с кем разговариваешь? Не зли меня, помни, ты здесь сейчас одна. А я могу и выполнить вчерашнюю угрозу.       «Если ты еще хотя бы раз заговоришь со мной в таком тоне, я схвачу тебя за волосы и разобью твоё красивое личико», — тут же всплыли в памяти слова старого самурая, от которых кровь стыла в жилах. Наверняка, этот же испуг отобразился на лице Юи, потому что Сэйджи, глядя на неё, удовлетворённо усмехнулся:       — Так-то лучше. Молчание тебе к лицу, как и твоей матушке. Впрочем, кое-каких слов я от тебя всё еще жду. Догадываешься, о чем я?       «Об извинениях», — поняла она, однако вместо того, чтобы ответить на вопрос, который был произнесён с плохо скрываемой издёвкой, Такаяма отвела от Комацу взгляд и еще сильнее прижала к себе полотенце. Глупо. Оно не сможет её защитить от него.       — Ты ответила грубостью на мою доброту и щедрость вчера. Спровоцировала ссору с Асакурой, — продолжал тем временем дядя, должно быть, буравя её недобрыми глазами. — Тебе должно быть стыдно за своё поведение. Ведёшь себя не как дочь или жена самурая, а как обычная уличная девка! Ты позоришь своего отца.       Пытаясь сдержать эмоции, которые, она знала, неизбежно нахлынут на неё с минуты на минуту, Юи сглотнула и прикрыла веки. Она не должна его слушать и уж тем более плакать перед ним. Но сказать было проще, чем сделать.       — Асакура совсем распустил тебя! Ни наказаний, ни розг, ничего от него не дождешься. Он или слеп, или намеренно потакает твоей наглости, потому что с каждым днём ты становишься всё более неуправляемой, — голос его становился громче с каждым брошенным словом, отчего в груди девушки поднималась жгучая волна возмущения и обиды. — Но я — не он. Я не собираюсь терпеть подобное отношение ни от тебя, ни от него.       Вопреки тому, что Сэйджи сделал еще один шаг вперёд, оставив между ним и названной племянницей не более метра, та так и не посмотрела на него. Её глаза, блестящие и покрасневшие, глядели в сторону, не желая встречать его ледяной взгляд, от которого и так по коже бегал холодок.       — Впрочем, думаю, что и Асакура скоро поймёт, какую ошибку он совершил, забыв о твоём воспитании, ведь теперь за каждый твой проступок будет отвечать он. Передо мной. И за вчерашнее твоё выступление он уже поплатился.       На этот раз Комацу не прогадал: услышав о том, что из-за её несдержанности наказали другого, Юи распахнула глаза и упёрлась взглядом в раскрасневшееся от эмоций лицо старого воина. Оно было по-настоящему грозным.       — Что вы имеете в виду? — выдавила девушка, часто дыша. Именно этого она и боялась — принести еще больший вред мужу.       — Что слышала. За твою дерзость я лишил его солидной доли вознаграждения. Ты пустила насмарку его усилия, можешь гордиться собой.       — Но вы не можете так поступить!.. — тут же попыталась возразить Юи, отмерев. Её голос прозвучал слишком звонко и отразился от стен, вынудив Комацу Сэйджи поморщиться: то ли от громкости, то ли от отвращения к ней. — Он рисковал жизнью сильнее многих! Он привёл к вам людей, руководил ими и бился за вас в то время, как вы трусливо отсиживались…       Однако закончить Такаяма не успела. В одно мгновение мужчина подлетел к ней, уничтожив и без того небольшое расстояние между ними, и, схватив племянницу за мокрые волосы, резко притянул её лицо к своему. Испуганно всхлипнув, девушка вновь закрыла глаза и попыталась было отвернуться, но сильные пальцы стиснули её подбородок, не позволив и пошевелиться.       — Ну-ка повтори, — зашипел самурай, пока она напрасно пыталась его оттолкнуть, уперевшись руками в широкую грудь. — Пока я «трусливо отсиживался»? Да как ты смеешь?!       — Отпустите меня! — сопротивлялась девушка и явно проигрывала: Комацу был больше неё в два раза, а уж о силе и говорить нечего. Тем не менее, Юи отчаянно вырывалась, стараясь пересилить боль от его хватки. — Пустите!       Она искренне надеялась на то, что прямо сейчас в комнату кто-то войдет, чтобы остановить разъярённого мужчину, но вот проходила одна минута, затем другая, а она всё так же рвалась из крепких рук. Из глаз брызнули слёзы, когда Сэйджи с еще большей силой оттянул её волосы, пытаясь ослабить сопротивление болью, а из горла вырвался вскрик, который проник далеко за пределы спальни.       — Не смей называть меня трусом, дрянь. Я не позволю какой-то девке, какой-то подстилке так обо мне говорить, — Комацу цедил каждое слово сквозь стиснутые зубы, проговаривая их почти в самые губы Такаямы. — Твой отец правильно делал, поколачивая тебя, по-хорошему ты, видно, совсем не понимаешь.       — Не смейте говорить о моём отце! Вы предали его, нарушили своё слово! У вас нет права говорить о нём, — продолжая упираться ему в грудь, вымолвила Юи.       Её голос звучал уже не так дерзко и громко, но Сэйджи рассвирепел от них еще больше и сильнее сжал влажные волосы на её затылке, из-за чего Такаяма охнула от боли.       — Твоему отцу суждено было проиграть на той войне, все это прекрасно понимали. Я же не собирался идти на дно вместе с ним, — рычал седоволосый мужчина, однако племянница его почти не слушала, всеми силами пытаясь вырваться. — И не надо сейчас строить из себя хорошую дочь, отстаивая память отца с таким рвением, ведь ты тоже виновата в его падении не меньше.       Последняя брошенная со злостью фраза всё-таки достигла ушей Такаямы, и та почувствовала, как по всему телу разлилась ледяная волна. Руки, еще секунду назад отталкивающие дядю, ослабли, а уши словно заложило так, что она могла слышать только бешеное биение собственного сердца.       «Неужели он знает?» — пронёсся молнией вопрос, ответ на который девушка вовсе не хотела знать. Комацу же её оцепенение не только не заметил, но и продолжил выплёскивать злость, упиваясь возможностью всё ей высказать:       — Делала бы в своё время то, что велел Акира, быть может, он до сих пор был бы жив. Но нет, ты беспокоилась больше о себе, чем о чести семьи! Не надо так на меня смотреть… Я всё знаю. Твой отец не раз сокрушался, какая строптивая и эгоистичная у него выросла дочь. Настолько эгоистичная, что предпочла врага своей семье!       В широко распахнутых глазах Юи появились слёзы, которые тут же потекли по щекам, оставляя после себя тёплые дорожки. Прежде чем она сумела хоть что-то выдавить из себя в ответ, железная хватка Сэйджи исчезла: его пальцы больше не сжимали ни подбородок, ни длинные волосы. С лицом, полным презрения и отвращения, он отступил от названной племянницы, которая покачнулась на месте, чувствуя, что ноги с трудом её держат. Она даже не услышала, как ведущая в покои перегородка отъехала в сторону, пропуская в душную и будто застывшую в тишине комнату Кэтсеро. Поняла, что в комнате появился кто-то третий только тогда, когда тишину разрезал озадаченный голос.       — Что вы здесь… — начал было молодой самурай, бросив взгляд сначала на хозяина дома, чья широкая фигура значительно выделялась на фоне хрупкой девушки, дрожащей в сторонке. Однако как только взору мужчины предстала почти беззвучно рыдающая на месте жена, глаза его расширились. — Что происходит?       Ответить ему никто не успел. Юи, у которой словно перехватило дыхание, сорвалась с места, позабыв обо всех правилах, и побежала к выходу, желая оказаться где угодно, но только не здесь. Колени подкашивались, из глаз без остановки лились горячие слёзы, а мысли превратились в жалящий поток, который грозился уничтожить её изнутри, если она прямо сейчас не уберётся подальше отсюда.       Впрочем, отпускать её никто не собирался. Преградив дорогу к выходу, Асакура перехватил жену на полпути, аккуратно вцепившись в дрожащее предплечье, и внимательно на неё посмотрел. Такаяма опустила заплаканное лицо вниз, боясь встречаться взглядом с Кэтсеро, и закусила нижнюю губу до крови.       — Что случилось? — услышала Юи мужской голос, который показался ей необычайно мягким по сравнению с ядовитым тоном Комацу.       — Ничего особенного, — ответил за неё старый самурай, от голоса которого по спине девушки снова пробежались мурашки. — Просто ей не очень нравится, когда её воспитывают. Ты совсем её распустил.       «Я хочу уйти отсюда. Не хочу его слышать», — сказала она самой себе, переминаясь с ноги на ногу, но Кэтсеро не двигался с места. Услышав же слова сюзерена, он шумно втянул воздух через стиснутые зубы и напрягся всем телом. Краем глаза девушка видела, как под тканью темно-синего кимоно, которое он с таким спокойствием надевал с утра, вздулись мышцы на плечах и груди.       — Вы, Комацу-доно, остатки разума потеряли? Как вы посмели явиться сюда и… — Асакура на секунду замолчал и бросил скорый взгляд на жену, — «воспитывать» её? У вас нет на это права.       — Ты же своим правом не пользуешься, — с усмешкой заметил Комацу и, судя по шуршанию его кимоно, сделал два шага к вассалу, отчего Такаяма сжалась еще сильнее. — Да и это мой дом, я могу заходить, куда мне вздумается. Кстати, именно это я и втолковывал твоей девчонке, прежде чем она начала мне хамить.       — Это неправда, — прошептала Юи, тихонько всхлипывая. Она не думала, что хоть кто-то её услышит, но в следующий момент пальцы Кэтсеро сжали её плечо, словно успокаивая.       — Видимо, одного синяка под глазом вам мало, — от этих слов, вырвавшихся из груди молодого самурая, Такаяма распахнула глаза еще шире, чем когда Комацу говорил о её отце.       Не удержавшись, девушка подняла взор на мужа, сверлившего сюзерена гневным взглядом, а затем обернулась через плечо, чтобы увидеть, как исказилось морщинистое лицо дяди. На его левой половине лица, почти под самым глазом действительно виднелось небольшое красное пятно, которое постепенно синело. Скорее всего, завтра на его месте будет настоящий синяк.       — Угрожаешь мне? Брось. Второй раз ты меня врасплох не застанешь, — с раздражением выплюнул Сэйджи, приметив изумлённый взгляд племянницы. — И вообще, нам с тобой есть о чем побеседовать. Думаю, после моего предложения у тебя отпадёт всякое желание угрожать мне.       — С чего бы мне вас теперь слушать? — тут же поинтересовался Асакура, на губах которого появилась невесёлая ухмылка. — Вы лишили меня большей части наград, оскорбили память моих братьев, а теперь еще и жену довели до непонятно какого состояния.       — Она сама виновата, — повторил седоволосый воин, злясь с каждой секундой всё сильнее. — Была бы она воспитанной, как полагается, и покорной…       Однако вместо того, чтобы выслушать его жалобу, Кэтсеро глухо посмеялся и покачал головой, показывая, что не верит ни единому его слову. Юи почувствовала, как в груди вместо боли и обиды разрастается благодарность, давшая ей возможность сделать спокойный глубокий вдох. Слезинки всё еще стекали по красным от стыда щекам, но дрожь и боль, разрывающая её сердце на части, отступили.       — Вы имеете в виду покорной вам? Знаете, Комацу-доно, я очень сомневаюсь, что она могла сказать вам что-то настолько непростительное, — проговорил молодой самурай. — Скорее, вы просто не привыкли, когда вам указывают на вашу же бестактность.       Его медленный и спокойный голос проникал в каждый уголок широкой комнаты. Или, быть может, Такаяме это только казалось, и голос этот проникал только вглубь неё? Она с трудом могла поверить в то, что Кэтсеро вновь защищает её прямо перед лицом своего сюзерена. Её отец бы, да и мать, наверное, тоже скорее бросились бы укорять дочь в один голос с человеком, которому принадлежала их жизнь. Слегка улыбнувшись теплу, что расползалось по телу, прогоняя захватившую её ледяную волну, Юи поблагодарила мужа взглядом.       На несколько минут в комнате воцарилось молчание, которое не прерывалось ни дыханием, ни шуршанием тканей кимоно. Где-то снаружи пели свою песню цикады, совершенно равнодушные к тому, что происходят в стенах огромного поместья. Слушая их, Юи поняла, что отдала бы многое за возможность прямо сейчас выйти во двор и вдохнуть прохладный ночной воздух. Конечно, это бы не избавило её от всех опасений и страхов, засевших в душе, но подарило бы хотя бы короткое облегчение.       — Быть может, ты и прав, — сказал в конце концов Сэйджи. В голосе его слышались примирительные нотки, отчего Такаяма недоверчиво нахмурилась. — В последнее время у меня слишком много забот, тебе ли не знать, Кэтсеро. Возможно, я, и правда, стал немного… нетерпимей.       «Он же лжет», — возмутилась про себя юная девушка и перевела взгляд на мужа. Тот тоже глядел на сюзерена без какого-либо доверия.       — Приношу свои извинения. И тебе, и Юи, — глаза Комацу сверкнули, когда он всё-таки посмотрел на племянницу. — Прости меня. Я не хотел так тебя расстраивать.       Однако его темные глаза говорили об обратном. Он не просто хотел расстроить её, он упивался этим. Юи боялась представить, что еще попытался бы сделать названный дядя, если бы Асакура не вернулся в свои покои.       — А теперь, пожалуйста, давай обсудим моё предложение. Оно тебе понравится, можешь не сомневаться.       Обратившись к вассалу, хозяин дома растянул губы в притворной улыбке, от которой Такаяме вновь стало не по себе. В ней не было ни капли доброжелательности. Но Кэтсеро отчего-то не спешил отказываться от обсуждения. Он изучал Комацу острым взглядом, явно колеблясь внутри. Выслушать? Или прогнать? И если поначалу девушка была почти уверена в том, что старый самурай уйдёт отсюда ни с чем, то с каждой секундой, что Асакура молчал, надежд на это оставалось всё меньше.       — Оставь нас, — обратился мужчина к ней спустя несколько долгих мгновений и выпустил её предплечье.       — Но… — попыталась было возразить Юи, мотая головой, однако строгий взгляд вынудил её тут же замолчать.       Она снова почувствовала себя совершенно беспомощной. Комацу в сторонке довольно осклабился в то время, как его вассал превратился в неподвижную статую, которая внимательно следила за каждой его реакцией. От досады и внезапно возникшей обиды Такаяма насупилась и обняла себя за плечи, не двигаясь, тем не менее, с места.       — О чем я и говорил, — с удовлетворением отметил Сэйджи, кивая на девушку, которая тут же ответила ему хмурым взглядом. — Ей не хватает жесткой руки.       Возразить ему Юи не успела: едва она приоткрыла рот, чтобы высказать свою неприязнь, Асакура взял её за предплечье и торопливо развернул к двери. Этот жест, видимо, позабавил старого самурая еще сильнее, потому что в спину ей донеслась усмешка.       — Иди к себе, — негромко проговорил Кэтсеро, подводя её к сёдзи, открытым нараспашку, и, увидев её обиженное лицо, добавил: — Я зайду позже.       На пороге, что разделял широкие покои, из которых на неё смотрел ухмыляющийся Комацу, и тёмный коридор, Такаяма остановилась и повернулась к мужу.       — Всё, что он говорил, — неправда. Я не грубила ему. Точнее… — осеклась она, виновато опуская глаза, — не грубила, пока он не сказал, что наказал вас из-за меня. Я не хотела, чтобы всё так получилось…       — Я тебе верю, — произнес Асакура и попытался приободрить её улыбкой, однако та вышла слишком натянутой, — но давай поговорим позже.       — Но ведь он снова солжёт вам. Он столько раз уже лгал, ему нельзя доверять…       — Юи, — прервал её строгий голос. — Я со всем разберусь, а ты иди к себе. Когда я здесь закончу, мы поговорим. Поняла?       Немного помедлив, расстроенная девушка кивнула, понимая, что всё равно не сможет ни на что повлиять. Как и в случае с Камэ, она была совершенно бессильна, глупостью было бы надеяться на обратное. Когда Кэтсеро прикрыл дверь, бросив в последний раз выразительный взгляд на жену, Такаяма почувствовала, как настроение вмиг стало еще хуже.       Всё еще не желая оставлять мужчин наедине, она попыталась было подслушать, приложив ухо к перегородке, но голоса за ней будто нарочно звучали так тихо, что слова невозможно было различить. Юи слышала только, как спокойно звучит голос мужа, который лишь изредка вставлял своё слово, прерывая долгую речь сюзерена. Что они могли обсуждать? И почему Комацу кажется более заинтересованным в их сотрудничестве, чем сам Кэтсеро?       Она стояла так долго, не обращая внимания на затихающие голоса в коридорах поместья, которое медленно погружалось в сон. Мужчины в покоях продолжали вести диалог, казавшийся бесконечным и всё таким же непонятным. В конце концов, устав напрягать понапрасну слух, Такаяма тихонько вздохнула и отошла от перегородки, поняв, что лучше, и правда, вернуться к себе.       «Я смогу у него всё спросить, когда он придёт», — напомнила она себе, направляясь в сторону своей спальни. Кичи и Аска, должно быть, уже видели десятый сон, да и сама Юи начала ощущать лёгкую сонливость. Впрочем, девушка сомневалась, что ей удастся спокойно уснуть в эту ночь. Не после того, что сказал ей Комацу.       Бесшумно шагая по запутанным коридорам, она вспоминала каждую секунду из их спора, все его жестокие и ядовитые слова, которые теперь множеством лезвий вонзались в сердце. Как много он знал о сделках, что заключал её отец? Мог ли он сам участвовать в них, предлагать другу лучших претендентов? И почему Акира жаловался ему на дочь? От этих вопросов, на которые она, скорее всего, никогда не узнает ответов, в горле встал ком. Неужели ей никогда не удастся сбежать от своего прошлого?       Однако прошлое настигло её в один миг, заставив замереть посреди коридора. Повернув за очередной угол, Юи увидела в нескольких метрах от себя Такаги Рю. Невысокий, но крепкий мужчина с короткими седыми волосами стоял рядом с чьими-то покоями и переговаривался с их обитателем сквозь приоткрытые сёдзи. На тонких губах играла хитрая улыбка, а черные глаза внимательно изучали собеседника, которого Такаяма не видела со своего места.       Она словно приросла к полу. Дыхание перехватило, а тело оцепенело от страха. Такаги же уже заканчивал свой разговор с незнакомцем: горячо поблагодарив того за что-то, мужчина отделился от стены, на которую всё это время опирался, и повернул голову в сторону девушки, что глядела на него испуганным взором. В ту же секунду, когда он заметил её фигуру в темноте, его улыбка стала еще шире.       — Госпожа Асакура, — произнес он нараспев, делая два шага навстречу Юи, тело которой тут же начала бить мелкая дрожь. Она хорошо помнила его голос. — Что вы здесь делаете так поздно? Нехорошо, когда такая красавица бродит ночью по дому одна. Мало ли на кого тут можно наткнуться.       Улыбаясь во весь рот, Такаги осторожно скользнул взглядом по девушке, которой всё не удавалось перебороть страх и отступить. Голос тоже будто пропал, потому что сколько бы она ни пыталась ответить ему, из горла не вылетало ни слова. Ну почему она не отправилась к себе, когда ей было велено? Тогда она не наткнулась бы на него.       — Вы кажетесь взволнованной. Не стоит. Я вас не обижу.       Но как и в случае с Комацу, Юи не могла верить ни единому слову этого человека. Медленно сжав дрожащие пальцы в кулаки, она сделала неглубокий вдох, пытаясь вернуть себе контроль над онемевшим телом, и в конце концов сделала шаг назад. Невежливо, но так она почувствовала себя спокойнее. Чем дальше от Такаги Рю, тем лучше.       — Понимаю вас, — от мужчины это движение не укрылось. От его пронзительного взгляда, казалось, вообще ничего не могло ускользнуть. — Наша с вами предыдущая встреча прошла не слишком… удачно.       — Вы пытались меня… — только и смогла выдавить из себя девушка перед тем, как в горле снова встал ком.       Однако Такаги и без того прекрасно её понял. Выпрямившись на месте, он поджал губы и покачал головой, словно демонстрируя ей своё сожаление. Лицо исказила странная гримаса, но глаза… глаза остались такими же равнодушными.       — Да, конечно, я помню. Такое невозможно забыть. Особенно вам, наверное, — его голос был тихим и глубоким. — Вы же такая молоденькая. Это должен был быть настоящий кошмар.       Юи не ответила. Вместо этого она сделала еще один шаг назад, намереваясь вернуться обратно к покоям мужа. Девушка готова была просидеть возле них хоть всю ночь, только бы не разговаривать с человеком, чьи жадные руки до сих пор снятся ей в кошмарах. Неужели он считает, что она поверит в его раскаяние? Ведь это же он… это он натолкнул её отца на мысль о продаже дочери. Он был первым, кто попытался надругаться над ней, взяв силой. Как он может теперь стоять и изображать сожаление?       От злости на саму себя и от обиды из глаз Такаямы снова брызнули слёзы, но она понадеялась, что в ночной тьме они будут незаметны. Не хватало еще расплакаться на глазах Такаги Рю…       — Признаться, вчера, когда я впервые с той нелепой встречи увидел вас перед ужином, мне стало очень совестно. Я сразу понял, что вы всё еще помните меня, — невзирая на то, что Юи отступила от него уже на два шага, Такаги преодолел это же расстояние, приблизившись к ней с сочувствующей улыбкой на губах. — Вы были так напуганы вчера. Почти как в ту ночь…       Вчера с ней был Кэтсеро. Вчера она была способна выдержать встречу с этим человеком, пока он держал её за руку, напоминая, что у Такаги здесь власти нет. В ту ночь, равно как и сейчас, у неё не было никого, кто бы мог за неё заступиться, из-за чего Такаяма почувствовала себя такой же беспомощной, как и полтора года назад.       — Но я уверяю вас, госпожа Асакура, — на последних словах его глаза сверкнули в бледном лунном свете, — что вам нечего бояться. Я ни за что не обижу жену моего дорогого друга.       «Дорогого друга?» — повторила про себя девушка, пытаясь отступить еще дальше от Такаги, но только упёрлась в стену.       — Вы… вы не друзья, — с трудом пробормотала она, сжимая пальцами края хаори, под которым скрывался бёлый дзюбан.       На этот раз улыбка Рю немного померкла, а черные глаза прищурились. Они скользнули с её лица, по которому, он видел, стекали слезинки, на узкие плечи и грудь, из-за чего Такаяма резко — пожалуй, даже слишком — запахнула хаори. Обняв себя за плечи, Юи попыталась приподнять подбородок, чтобы не казаться ему такой испуганной, но дрожь и лившиеся слёзы выдавали волнение.       — Мы очень старые друзья, дорогая, — произнес наконец Такаги, уже без какого-либо уважения. — Если хочешь знать, у нас с Кэтсеро богатое прошлое. И не менее многообещающее будущее. Поэтому я, конечно же, не буду огорчать его красавицу-жену. Хоть она и унизила меня в своё время.       — Я вас не унижала, — сдерживая всхлипы, возразила девушка, которую поразило откровение мужчины.       Что значит «многообещающее будущее»? И каким было их «богатое прошлое?»       — Ну, если ты так считаешь… — криво улыбнулся Рю. — Впрочем, это всё уже не важно. Не стоит поминать былое.       — Нет, — неожиданно для самой себя повторила Юи. — Я вас не унижала. Это вы… вы пытались унизить меня.       С лица Такаги исчезло даже подобие улыбки. Его тонкие губы превратились в линию, а глаза зажглись ледяным огнём, заставив Такаяму вжаться в стену.       — Никто тебя не унижал. Это была сделка. Между мной и твоим отцом. Я заплатил хорошую цену за тебя, но не получил ничего из того, что мы с ним обсуждали. А всё из-за твоей строптивости, — край его губ приподнялся, открывая взору Юи кривоватые зубы. — Но я не в обиде. Думаю, даже хорошо, что всё так обернулось, ведь Кэтсеро так тебя хотел. Он бы не обрадовался испорченной невесте, это точно.       Слушая его, она почти не моргала, боясь, что он может придвинуться еще ближе. Однако Такаги стоял на месте, следя за её распахнутыми глазами и дрожащими губами, из которых, вопреки здравому смыслу, вырвались слова, заставившие и его раскрыть глаза в испуге:       — Он всё знает. Про вас… и про моего отца.       На пару мгновений между ними воцарилась тишина, страшнее которой Юи не могла припомнить. Выражение его лица несколько раз сменилось: от испуга к злости, от злости к неверию, а затем вновь сделалось фальшиво-равнодушным. Он снова надел свою маску.       — Он знает, что твой отец делал? — прохрипел Такаги. Уголок его губ слегка подёргивался.       — Да. Он всё знает. Он знает о сделках. И том, что вы были первым, кто принял предложение моего отца, — она говорила тихо, хотя самой ей казалось, что она кричит на всё поместье о своей боли.       — Ты ему сказала?       Ей послышалось, что в тоне мужчины зазвучали металлические нотки, но не стала медлить и утвердительно кивнула. В тот же миг ноздри немолодого самурая расширились, а глаза, наоборот, сузились. Подойдя еще ближе к девушке, он поднял короткий палец и, направив его на неё, прорычал:       — Ты зря это сделала. Очень зря. Глупая девчонка.       — Почему это? — заупрямилась Юи, которой придало сил лицезрение его испуга. — Разве мой муж не должен знать о моем прошлом всё? Из-за вас мой отец решился на те сделки. Всё это произошло из-за вас! И Кэтсеро это знает.       — Наглая девка, — шипел ей в лицо Рю, явно теряя самообладание. — Мелкая дрянь. Ты не смеешь вставлять мне палки в колёса.       Его голос становился всё выше и громче, выдавая страх, который теперь ясно читался на морщинистом лице. Маска была сброшена, но лишь на какое-то жалкое мгновение. Тем не менее, и его было достаточно, чтобы Такаяма разглядела смесь презрения, ужаса и ненависти, которые так не подходили его обычно улыбающемуся лицу. Его гнев был страшнее гнева Комацу, потому что тот злился только на нахамившую ему девку, а Такаги, казалось, разъярился на весь мир. Он словно явственно увидел стоявшую перед ним девушку, которая могла разрушить все его планы.       — Но ничего. Ничего страшного, — внезапно зашептал Такаги спустя несколько минут борьбы с собой. Ему быстро удавалось возвращать себе контроль над любой ситуацией, что уж говорить о самом себе. — По правде говоря, это даже хорошо, что Кэтсеро знает. Так наше с ним сотрудничество станет более доверительным, ведь мне не придётся ничего скрывать.       — Он не будет с вами сотрудничать, — уже не так уверено пробормотала Юи, понимая, что обманывает саму себя. Она думала точно так же и об их союзе с Комацу.       — Ты так считаешь? — улыбка вновь вернулась на лицо Рю. — Как это, должно быть, прекрасно — иметь такую глупую, наивную головку. Я знаю Асакуру куда лучше твоего. Могу догадаться, какую из своих личин он являет тебе, что ты так безоговорочно ему доверяешь, но вот в чём загвоздка… Кэтсеро вовсе не такой. Он не из тех, кто станет отказываться от собственной выгоды ради кого-то. Даже ради тебя. А уж я-то могу предложить ему куда больше твоего.       Сделав еще шаг, Такаги встал вплотную к девушке и протянул к её лицу свои тонкие, короткие пальцы. Юи замерла, почувствовав, как они медленно проскользили от её щеки до подбородка, который тут же предательски задрожал.       — Ты была бы ему полезна, если бы твой клан сохранил своё влияние и богатство, но, увы, всё это расстаяло в один миг. Теперь польза от брака с тобой сравнима разве что с браком с нищенкой. Так что не обманывай себя, Кэтсеро прекрасно понимает, что твоё смазливое личико не станет для него пропуском в ту жизнь, к которой он всегда стремился. А вот я — стану.       Ухмыльнувшись, Такаги наклонился было еще ближе к Такаяме, намереваясь коснуться своими губами её чуть приоткрытых губ, однако в последний миг она отмерла и, не сдержав вскрик, оттолкнула от себя мужчину. Толчок получился сильный: Рю не только оторвался от её губ, но и отлетел на добрый метр, приземляясь на пол.       — Вы — лжец! — выкрикнула она, казалось, на весь дом, но сил сдерживаться больше не было. — Всё, что вы говорите — это гнусная ложь! Асакура-сан не…       — Что? — тут же вскочил на ноги Такаги, осклабившись. — Не заключит союз с тем, кто может принести ему пользу, только из-за того, что тот обидел его женушку? О, да ты еще наивнее, чем я думал. Мир не крутится вокруг тебя. А уж интересы такого честолюбивого ублюдка, как Кэтсеро, и подавно. Если бы он был таким благородным, как ты думаешь, он бы сейчас не вёл переговоров с Комацу, который, кстати говоря, к тебе совсем неравнодушен. И нет, не как дядя к племяннице, уже поверь.       Произнеся последнюю фразу, Рю довольно усмехнулся, видя, как и без того большие глаза Юи стали еще шире:       — Об этом Кэтсеро тоже знает, но не обрывает с ним связь. А знаешь, почему? Потому что, как я и сказал, есть нечто куда более важное, чем какая-то безродная девка в лице тебя.       Оглушенная услышанным, Такаяма стояла, прислонившись спиной к стене, и повторяла про себя слова Такаги. Что он имел в виду, говоря о неравнодушии Комацу? Между ними снова воцарилось молчание, но их крики, звучавшие в коридоре еще несколько мгновений назад, всё-таки не остались незамеченными. Юи еще не успела осознать сказанное, когда из ближайшей комнаты показалась чужая голова, озадаченно поглядевшая на них обоих.       — Эй, что-то случилось? — поинтересовался заспанный голос, однако девушка сразу поняла, что обращался он не к ней, а к Такаги, который теперь доброжелательно улыбался.       — Нет-нет, всё хорошо. Извините за шум. Просто девочка разволновалась, пытался её успокоить.       Юи побледнела еще сильнее, когда два сонных глаза хмуро уставились на неё. Конечно же, он поверит Такаги. Кто будет слушать какую-то девчонку, которой тут явно не место?       — Успокаивайте её потише. И так ни свет ни заря вставать, еще и вы тут, — фыркнул незнакомец, снова исчезая в комнате.       — Конечно, приношу свои извинения, — немолодой мужчина поклонился соратнику прежде, чем перегородка захлопнулась. — Это больше не повторится.       Короткое мгновение и они вновь остались наедине. Но к этому девушка не была готова. Ей не хотелось слушать снова его речи, наполненные лживой доброжелательностью. Она больше не могла отличить правду от обмана, но хуже всего было то, что он заставлял её верить в каждое слово. Перед глазами Юи предстало побагровевшее лицо Комацу, чьи крепкие пальцы с силой оттягивали её волосы, нашептывая жестокие слова. Вспоминая их, Такаяма с трудом могла поверить в его неравнодушие, однако отношение Кэтсеро к своему сюзерену, наоборот, доказывало утверждение Такаги.       — Думаю, тебе стоит пойти к себе. Неровен час, всех перебудишь своими криками, а мне проблемы не нужны, — тихо заявил тот, заставив тонувшую в собственных мыслях девушку вздрогнуть и обратить на него взгляд. — Будь хорошей девочкой и не вставай на моём пути. Как видишь, тебе только кажется, что ты неприкасаема.       Развернувшись на скрипучей половице, Рю в последний раз посмотрел на Такаяму своими черными глазками и криво ухмыльнулся.       — Спокойной ночи, красавица.       Юи смотрела, как его фигура удаляется вглубь дома, оставляя её в одиночестве со своими мыслями. Это оказалось еще хуже и страшнее, чем быть с ним наедине. Девушка понимала, что если позволить беспощадному потоку сомнений завладеть ей здесь и сейчас, она не сможет сдвинуться с места и останется сидеть в этом закутке до самого утра, в очередной раз доказывая всем, какая она беспомощная. Поэтому, стоило Такаги Рю исчезнуть из поля её зрения, Такаяма направилась на негнущихся ногах в сторону своих покоев.       Она прогоняла одну жестокую мысль за другой, пытаясь убедить себя в том, что всё услышанное сегодня — ложь, но всё вокруг свидетельствовало об обратном. Вот почему Комацу пытался быть таким неприемлемо добрым к ней вчера. Вот из-за чего Асакура так ненавидел его. Не потому что, тот был трусом, а из-за самой обыкновенной ревности. И тем не менее, даже презирая сюзерена, он заключал с ним сделки.       Дойдя до небольшой спальни, Юи приоткрыла перегородку и неслышно проскользнула внутрь, боясь разбудить кого-нибудь. В комнате было ожидаемо темно, но она сразу увидела малыша, сопевшего на разложенном для неё футоне, и Аску, которая спала поодаль. Как и полагалось, женщина лежала на спине, подложив под голову плоскую подушку, спать на которой вряд ли было мягко. Не до конца осознавая каждое своё движение, Такаяма-младшая опустилась на футон рядом с сыном и, положив голову на такую же жесткую подушку, поцеловала ребёнка в лобик.       Сил больше не осталось. Ей хотелось теперь только одного — погрузиться в глубокий сон и хотя бы ненадолго забыть об услышанном. Быть может, когда взойдёт солнце, всё покажется ей не таким ужасным. А может, окажется, что всё это было неприятным сном? Надеясь на последнее, девушка прикрыла глаза и, опустив ладонь на грудь мирно спящего малыша, провалилась в беспамятный сон.