Цветок на лезвии катаны. Книга 1

      Утро следующего дня выдалось туманным и сырым: солнце медленно восходило, спрятавшись за тяжелыми серыми облаками, которые изливались на западные земли неприятной моросью. Густая дымка опустилась на окружавшее поместье поле, скрыв своей пеленой темнеющий вдали лес. Распахнув открывающие вид на лес перегородки-сёдзи, Асакура Кэтсеро непроизвольно нахмурился, увидев, что территория поместья, а вместе с ней и дороги потонули в белом тумане. Это сулило проблемы.       Комацу Сэйджи, явившийся поздно вечером, чтобы обсудить судьбу их весьма шаткого союза, ушёл незадолго до того, как первые лучи принялись разгонять ночную темноту. Почти всю ночь они потратили на то, чтобы достигнуть хоть какого-то взаимопонимания, но переговоры осложнялись непреложной истиной — мужчины ненавидели друг друга. Однако если Кэтсеро готов был разорвать союз той же ночью и отправиться обратно в родовое поместье с пустыми руками, то его сюзерен, еще недавно грозившийся прогнать вассала взашей, внезапно воспротивился такому исходу, заявив, что его присутствие на встрече с императором крайне важно.       Продемонстрировав тем самым неуверенность в собственных силах, он предоставил Асакуре возможность выставить свои условия. Удивительно, но большую их часть Комацу одобрил. Всё еще не веря в свою удачу, невыспавшийся мужчина подошёл к тяжелому сундуку, который стоял за ширмой, и впервые за месяц открыл его. Начищенные до блеска черные доспехи выглядывали со дна, однако в этот раз Кэтсеро не чувствовал радости, доставая их. Он-то надеялся не видеть их еще очень долго.       Комацу настоял на том, что они должны отправиться к императору сегодня же, чтобы уже через десять дней стоять перед воротами его дворца. Медлить было нельзя, и Асакура был с ним согласен. Большинство князей, претендовавших на трон сёгуна наравне с Сэйджи, уже отправили ноты с предложением одобрить кого-то из них в качестве преемника Токугавы Мацуо, и это сильно нервировало Комацу. Пройти через столько испытаний, чтобы власть досталась кому-то другому? Это было немыслимо.       Надевая плотное черное кимоно, которое надлежало заправить в не менее плотные брюки-хакама, Асакура тяжело вздохнул. Летняя жара набирала обороты с каждым днём, и перспектива провести десять — а скорее, даже больше — дней в дороге в полном обмундировании вовсе его не радовала. Но лучше уж изнывать от жары в доспехах, чем быть убитым без них. Помня об этом, мужчина завязал ленты хакама на бедрах, а затем затянул манжеты на лодыжке, смиряясь с предстоящими мучениями. В конце концов, что такое очередной поход по жаре в сравнении со светлым будущим, которое ждёт его семью? Пожалуй, оно стоит того, чтобы еще немного подождать.       Когда Кэтсеро проверял, правильно ли он затянул все шнуры и ленты на одеянии, кто-то скромно постучал по деревянной раме сёдзи, прося позволения войти. Решив было, что за дверью стоит Юи, которую он так и не успел навестить вчера, Асакура дал разрешение и обернулся на отодвигающуюся перегородку. К его удивлению на пороге стояла не молодая жена, а Камэ. В её руках был тяжелый по виду свёрток, при виде которого мужчина вопросительно приподнял брови.       — Доброе утро, Асакура-сама, — поклонилась женщина. — Комацу-сама сказал мне, что вы уезжаете вместе с остальными, так что я принесла вам еду в дорогу.       «Остальных» было восемь человек, с большей частью из которых он с трудом мог сладить в поместье, что уж говорить о долгой дороге.       — Да, благодарю, — коротко ответил Кэтсеро, тут же потеряв всякий интерес к служанке. — Оставь в углу.       Краем глаза он видел, как женщина послушно опустила тяжелый узел на пол и, проверив хорошо ли он завязан, вновь выпрямилась. Впрочем, судя по её неуверенной позе, уходить она не торопилась.       — Что-то еще? — снова повернулся к ней самурай, успев подметить её озабоченный взгляд.       — Д-да, господин, — запнувшись, ответила Камэ, сжимая пальцами ткань своего синего кимоно. — Я… я только что была у госпожи, и мне показалось, что она плохо себя чувствует. Я хотела попросить у вас разрешения позвать лекаря.       Такого от сегодняшнего и без того занятого утра он не ожидал. Неприятное известие мгновенно заполнило все его мысли, как и густой туман заполнил собой черный лес. Забыв о затягивании лент на хакама, Асакура посмотрел на прислугу в упор:       — Что с ней такое?       — Не знаю, господин. Она сказала, что чувствует слабость, а я заметила, что она вся бледная и дрожит. Быть может, конечно, ничего страшного, но было бы лучше, если бы её осмотрели, — в голосе Камэ звучала настоящая обеспокоенность.       Дав себе несколько мгновений на переваривание услышанного, Кэтсеро кивнул и махнул служанке рукой.       — Да, конечно, позови лекаря. Пусть осмотрит.       Глубоко поклонившись, служанка тут же поспешила исполнять приказ, оставив молодого самурая напряженно смотреть ей в вслед. Однако минуту спустя он проследовал за ней в коридор, отчасти ругая себя за то, что не выполнил данное вчера жене обещание. Утомлённый долгим, но, безусловно, удачным разговором, Асакура позволил себе подремать пару часов, поскольку в дороге такой возможности могло не быть даже ночью. Пересекая длинные коридоры, уже наполненные другими вассалами, мужчина прокручивал в голове образ девушки, которая вчера явно была совершенно разбита.       В глубине дома, где располагались выделенные Юи покои, было спокойнее, чем во всём остальном поместье. Подойдя к прикрытым сёдзи, за которыми не было слышно ни звука, Кэтсеро напрягся еще сильнее. Обычно в это самое время девушка посвящает всё своё внимание маленькому Кичиро, но и того не было слышно. Вздохнув, мужчина медленно приоткрыл перегородку и заглянул внутрь, ощущая, как чувство вины начинает пожирать его.       Едва увидев сидевшую на разобранном футоне жену, Асакура понял, почему Камэ так забеспокоилась. Хрупкая и обычно сияющая красотой девушка казалась пугающе бледной. Она сидела, прижав колени к груди, и смотрела пустым взглядом в стену напротив, но у вошедшего в комнату Кэтсеро сложилось впечатление, что и её она не видит. Возле Такаямы стоял поднос с уже остывшим завтраком, к которому, судя по всему, она даже не притронулась, отчего самурай нахмурился еще сильнее.       — Где Кичиро? — нарушил он мертвую тишину, ожидая, что Юи подпрыгнет от удивления, но та даже не подняла на него глаза.       Дурное предчувствие усиливалось с каждой секундой. Заперев за собой сёдзи, Асакура пересек небольшую спальню и остановился в полуметре от жены. Наконец, стоило ему приблизиться, юная девушка коротко посмотрела на него слегка припухшими глазами, после чего опустила взгляд на свои колени.       — Матушка забрала его на прогулку, — произнесла она бесцветным голосом, от которого у мужчины рухнуло сердце.       Никогда еще он не видел её такой разбитой. Ему показалось, что вся радость и весь свет, которые были в ней даже в самые мрачные времена, разом испарились. Неужели это из-за Комацу? Вспомнив, с каким настроением она вчера покидала его покои, Кэтсеро усомнился. Несмотря на неприятную сцену, свидетелем которой он стал, прошлой ночью Юи выглядела более живой, чем сейчас. Сегодня же она больше напоминала призрака.       — Камэ сказала, что ты плохо себя чувствуешь, — с осторожностью проговорил Асакура, медленно опускаясь на татами рядом с её футоном.       Если не считать бившую её тело мелкую дрожь, она вновь не пошевелилась.       — Скоро придёт лекарь, он тебя осмотрит, — продолжил он, начиная теряться в догадках. Что могло её так расстроить? — Мы с Комацу всю ночь обсуждали дальнейшие планы, поэтому я не успел к тебе зайти. Извини.       Однако и в этот раз Юи никак не отреагировала. Она, как и раньше, сидела, сжавшись на месте, но Кэтсеро заметил, что длинные ресницы, обрамляющие медовые глаза, слегка подрагивали. В комнате становилось невыносимо душно, и даже моросящий снаружи дождь не освежал воздух, в результате чего мужчина начал чувствовать лёгкое раздражение.       «Почему она не отвечает? Что с ней произошло?» — спрашивал он сам себя, пристально наблюдая за женой, которая старательно не глядела в его сторону.       — Юи, посмотри на меня, — уже более настойчивым голосом заговорил Асакура. Сидеть и ловить её взгляд казалось совершенно бессмысленным занятием.       Явно не желая повиноваться, девушка всё-таки повернула к нему бледное лицо и ответила на его испытующий взгляд своим безжизненным. На нижней губе виднелась незажившая ранка, веки же припухли чуть больше, чем ему показалось с порога. На ней был тот же белый дзюбан, что и вчера, а уже подсохшие длинные волосы лёгкими волнами струились по плечами и спине.       — Я так понимаю, дело не в том, что ты плохо себя чувствуешь, — заключил самурай, которого, впрочем, и такой расклад не сильно обрадовал.       На этот раз Такаяма поджала губы и еле заметно покачала головой. Что же, это было лучше, чем не получить совсем никакого ответа. Молодой мужчина придвинулся еще ближе, отодвигая заполненный едой поднос, и наклонился почти к самому лицу жены.       — Это из-за Комацу? — предположил он, однако в глубине души понимал, что даже той неприемлемой сцены было недостаточно, чтобы почти полностью опустошить её.       Юи несколько раз моргнула, не отрывая взора от его наверняка мрачного лица, и даже прикрыла на секунду глаза, когда муж дотронулся большим пальцем до её щеки. От этого прикосновения она всё-таки немного порозовела, а губы изогнулись в слабой улыбке.       — Если дело в Комацу, то не переживай. Он к тебе больше не приблизится, — с уверенностью заявил Асакура, на душе у которого стало немного легче. Раз она не отталкивает его, значит, всё не так плохо, как ему привиделось сначала. — Если, конечно, не захочет, чтобы я ему второй глаз подбил.       Он сказал это, надеясь на то, что девушка рассмеётся, и не прогадал: грустная улыбка сменилась тихим смехом. И хоть Юи быстро умолкла, с каждым его словом она становилась всё меньше похожа на призрака.       — За что вы его ударили? — поинтересовалась она пару мгновений спустя, разбавив наконец его монолог.       — Мало ли причин, — пожал плечами Кэтсеро.       — И всё-таки? — в её глазах виднелась озабоченность. Она прекрасно понимала, что для такого нужны веские причины.       Шумно выдохнув и вновь пожав плечами, Асакура невесело ухмыльнулся, припомнив непростительные слова сюзерена. За них не грех было бы еще раз его ударить.       — Я немного потерял контроль, когда он назвал Акихиро и Тэкео «сопутствующими потерями». Такое я не мог спустить.       Он услышал, как Такаяма тихонько охнула и нахмурилась от этих слов:       — Это жестоко. Как он мог сказать такое?       Казалось, она оскорбилась сильнее него. Хоть Юи и не росла бок о бок с его младшими братьями, да и после замужества едва ли провела с ними наедине больше нескольких часов, девушка порой скорбела по ним не меньше, чем он или Иошито.       — Так же, как он обвинил тебя в проигрыше твоего отца, — Асакура произнёс это, снова посмотрев на неё.       Однако он сразу же пожалел о сказанном: едва слова донеслись до неё, как девушка, будто испугавшись, отпрянула. Прислонившись спиной к стене, Юи поспешила отвести взгляд от мужа, но укрыть от него еще сильнее порозовевшие щеки не смогла. Наблюдая за ней, Кэтсеро готов был поспорить, что её накрыла волна стыда. Еще недавно она искренне верила в то, что никто кроме её мужа не знал о сделках отца, однако правда оказалась беспощадной.       — Значит, вы знаете? — пряча глаза, спросила девушка.       — Конечно. Не зря же я с ним всю ночь просидел, — Кэтсеро хмыкнул, вспоминая жёсткий разговор. — Всю душу из него вытряс.       По его требованию Комацу пересказал ему все детали ссоры с Юи, пытаясь, однако, удержать при себе самые мерзкие детали. Но скрыть ничего не удалось, потому что вассал усомнился в том, что поведанный сюзереном «доброжелательный» диалог мог спровоцировать такую сцену. Разозлившись еще больше, чем на разносе с утра, Сэйджи в конце концов рассказал правду.       — Не принимай его слова близко к сердцу. Он взбесился из-за того, что ты обозвала его трусом, и решил ответить тебе тем же. В его словах не было ни капли истины, — спокойным тоном объяснял Асакура, пока огорченная Такаяма глядела на него с сомнением. — Ты знаешь правду. Я рассказал тебе её именно для того, чтобы ты не верила в подобные разглагольствования.       — Но вдруг он всё-таки был прав в том, что если бы я… — на секунду она умолкла, не решаясь продолжать, — помогла отцу, всё сложилось бы иначе?       — И как же, по-твоему, всё бы сложилось?       Он услышал в собственном голосе усмешку и холодок, которые не укрылись и от Юи. Совсем застыдившись, она опустила взгляд.       — Полагаю, что очень плохо, — немного помолчав, признала юная девушка, обнимая свои колени.       Кэтсеро в ответ многозначительно кивнул. Однако несмотря на то, что Такаяма начала понемногу открываться ему, он чувствовал, что за её внезапной отчуждённостью кроется что-то еще.       — Асакура-сан, — обратилась она после пары минут молчания. — А это правда, что вы с Такаги Рю старые друзья?       Судя по тому, как на её глаза навернулись мелкие слезинки, а пальцы принялись нервно мять белоснежную ткань дзюбана, этот вопрос дался ей с большим трудом. И он же натолкнул молодого самурая на очень неприятную мысль. Настолько неприятную, что в груди мгновенно родилось желание раскроить старому знакомому череп. Конечно же. Кто еще мог так подействовать на Юи? Только человек, которого она до смерти боялась.       — Нет, неправда. Это он тебе так сказал?       Вместо ответа девушка едва заметно кивнула, пока с её лица медленно сползала краска. Вот он, корень всех её переживаний. Не Комацу, а Такаги. Вот только если Сэйджи ему удалось разговорить, то выбить правду из Рю казалось более непосильной задачей: уж больно тот был изворотлив. Но Юи лгать не станет, а если даже и попытается, он сразу это заметит.       — Расскажи мне, что произошло, — тон получился чересчур требовательным, но теперь Кэтсеро об этом не думал. — Где ты его встретила? Когда?       Она ответила не сразу. Под тяжёлым взглядом мужа она чуть поёрзала на футоне, закусив нижнюю губу почти до крови, и только набравшись сил, осмелилась вымолвить:       — Вчера ночью, когда возвращалась к себе. Я наткнулась на него в коридоре, он с кем-то разговаривал. Не знаю, с кем. Я хотела убежать, но он увидел меня раньше, чем я успела это сделать.       — Что было дальше? — спросил мужчина, едва она сомкнула губы.       Ей не хотелось продолжать. Он видел это и по бегающему взгляду, и по тому, с какой силой она сжимала тонкую ткань своего дзюбана. К её сожалению, Асакура был настроен решительно:       — Послушай, кто-кто, а уж он твоей жалости точно не заслуживает. Я лучше тебя знаю, каким ублюдком является Такаги, так что не пытайся его выгораживать.       — Дело не в жалости, — Юи резко замотала головой, хмурясь. — Я бы никогда не стала его защищать. Не после того, что он сделал…       — Тогда расскажи мне, что случилось. Ты сама не своя, вся бледная и трясешься от страха. Тебе явно есть что сказать.       Но вместо того, чтобы продолжить рассказ, Такаяма снова закрылась и замолчала. Под тяжелым взглядом Асакуры она просидела так несколько долгих минут, прежде чем в конце концов сдалась и повернулась к мужу.       — Такаги-сан сказал много неприятных вещей. Он уверял меня, что у вас с ним было богатое прошлое, и что вы старые друзья. И… — юная девушка запнулась, снова закусывая губу, — он совсем не обрадовался, когда я сказала, что вы знаете о том, что он… ну… заключал сделку с моим отцом.       Про себя Кэтсеро самодовольно усмехнулся. Он мог представить, какая паника овладела старым знакомым, который лез из кожи вон, пытаясь завоевать его доверие. Интересно, что теперь он будет делать? Придёт оправдываться или будет делать вид, будто ничего не произошло?       — Но потом он сказал, что всё это неважно. Что вы не откажетесь от союза с ним из-за меня. Как и не отказались от союза с Комацу-сан, — Юи потупила взгляд и еле заметно надула бледные губы. По видимому, обида на него самого тоже не давала ей покоя. — Ведь брак со мной не принесёт вам власти или денег, потому что моя семья давным-давно всё потеряла. А вот союз с ним…       — И ты ему поверила?       Молодой мужчина почувствовал лёгкую обиду. В последнее время он делал всё, чтобы заручиться её доверием, но жена, судя по всему, продолжала прислушиваться к чужакам, которые пытались воспользоваться её наивностью.       — Конечно же, нет. Я верю вам, как вы и просили, — девушка сделала вдох, словно набираясь смелости, чтобы продолжить. — Но Такаги-сан сказал вчера нечто такое, отчего мне сделалось по-настоящему дурно.       — И что же?       Однако ответить Юи не успела: едва она приоткрыла губы, как сёдзи за спиной Асакуры распахнулись с лёгким скрипом, лишив мужчину возможности узнать подробности. Посмотрев через плечо, он увидел, как в комнату вальяжным шагом вошла Аска, неся на руках лепетавшего малыша. При виде зятя Такаяма-старшая состроила недовольную гримасу и направилась к Юи, чтобы вручить Кичиро матери.       — И тебе доброе утро, — хмыкнул Кэтсеро, обращаясь к теще, которая только закатила глаза на его приветствие.       — Спасибо, матушка, — Юи выдавила из себя улыбку, усаживая на выпрямленные коленки ребёнка, чьи большие темные глазки с интересом смотрели на отца. — Вы меня очень выручили. Надеюсь, вы не промокли под дождём?       Молодой самурай скользнул взглядом по темно-зелёному кимоно женщины, на котором не виднелось ни одного мокрого пятнышка, и снова усмехнулся — на этот раз про себя. Аска ни за что не пожертвовала бы личным комфортом ради внука. Хватит и того, что она жертвует им ради зятя.       Приметив его отчасти любопытный, отчасти осуждающий взгляд, Такаяма-старшая фыркнула, но всё-таки наклонилась к дочери, пытаясь понять, как та себя чувствует.       — Мне уже лучше, — успокоила её девушка, чьи ослабшие руки с трудом удерживали малыша, которому вот-вот должно было исполниться полгода.       Кичиро рос с каждым днём, заставляя своих родителей удивляться тому, как быстро летит время. Из крошечного младенца он успел превратиться в пухлого малыша, который хоть и не умел пока ползать, старательно пытался этому научиться. Вот и сейчас ему гораздо интереснее было тянуться к отцу, в руках которого он приметил блестящую погремушку, чем сидеть на коленях у матери, чей мягкий голос заверял в чем-то его бабушку.       Аска, впрочем, выглядела озабоченной и не спешила верить словам дочери, которая бросала взволнованные взгляды на мужа. Теперь она, видел Асакура, готова была закончить рассказ о прошлой ночи, но не могла этого сделать в присутствии матери. На минуту Кэтсеро стало интересно, что сама Аска думает о появлении в поместье Такаги Рю? Она должна его помнить.       «Даже если помнит, ни за что не признается», — сказал себе мужчина, хмурясь при виде того, как женщина прикладывает ко лбу Юи ладонь. Навряд ли она так заботилась о ней, когда подготавливала ко встрече с теми, кому Акира пытался продать дочь.       Кичиро тем временем с трудом высвободился из материнских рук и, нетерпеливо кряхтя, потянулся за любимой игрушкой. Оторвав порицающий взгляд от Аски, молодой мужчина улыбнулся ребёнку, который неуклюже пытался подползти к нему. Когда же ему это наконец удалось, Асакура тихо посмеялся и, вручив сыну погремушку, посадил его на колено.       — Матушка, всё хорошо, не беспокойтесь, — всё приговаривала девушка, но Аска, покачав головой, принялась что-то искать среди баночек со снадобьями и травами.       Снова обратив на неё взор, Кэтсеро подметил, что выглядит она всё-таки не так спокойно и высокомерно, как обычно. Вероятно, приезд Такаги всё же выбил её из колеи. Кичиро, словно соглашаясь с его внутренними рассуждениями, громко закряхтел и что было сил тряхнул погремушкой. Внимание обеих женщин тут же переключилось на малыша, который теперь довольно улыбался на руках отца.       — Если ты так беспокоишься, Аска, пойди да приведи, наконец, лекаря. Камэ что-то не особо спешит, — проговорил Асакура в ответ на её презрительный взгляд.       Впрочем, на то, что подумает о нём теща, ему было наплевать. У него не было времени смотреть на её метания. Всё, что было ему сейчас нужно — это услышать от Юи, что ляпнул ей вчера Такаги. Он был уверен, что и самой девушке станет легче, когда она поделится засевшими в сердце сомнениями.       Гордо вздёрнув носик, женщина в шелковом кимоно поджала такие же пухлые, как и у дочери, губы, но всё же последовала совету зятя и поспешила ко всё еще приоткрытым сёдзи. Едва оставшись наедине (Кичиро продолжал играться с погремушкой и не обращал на родителей внимания) с женой, Кэтсеро перевёл на неё нетерпеливый взор и приподнял правую бровь.       — Через пару минут она вернётся сюда, так что я бы на твоём месте поторопился, — всё так же требовательно сказал он, увидев, как Такаяма тяжело вздохнула. — Что бы Такаги ни рассказал про меня, я хочу знать.       В медовых глазах напротив мелькнули обида и смущение:       — Он… он говорил не про вас. Точнее, не только про вас. Такаги-сан сказал кое-что про господина Комацу. Кое-что, о чём вы знаете.       «Я убью этого гада», — вспыхнуло в груди нечто, похожее на яростный огонёк. Асакура уже догадался, как именно закончится рассказ Юи, и с силой стиснул челюсти, что не укрылось от кроткого взгляда девушки. Будто получив ответ на свой так и не заданный вопрос, она нервно сглотнула и опустила глаза.       — Он уверял меня в том, что Комацу-сан… — она сделала вдох, — неравнодушен ко мне. Я сначала не поверила ему, подумала, что он лжёт, ведь Комацу-сан никогда не был ко мне добр. Я бы ни за что не поверила в это, если бы… если бы не вспомнила о том, как вы ненавидите своего хозяина, но не уходите от него. Я думала об этом с того момента, как проснулась. Вспоминала всё. И теперь мне кажется, что хотя бы в этом Такаги-сан не врал.       Вынужденный удерживать внутри огонь, который вскоре начал напоминать кипящую лаву, растекающуюся по всему телу, Кэтсеро слушал её рассуждения с каменным лицом. Кичиро на его руках начал постепенно терять интерес к своей игрушке и вскоре принялся вновь вырываться из цепких рук, на этот раз желая вернуться к маме. Та, в свою очередь, обнимала себя за плечи и старалась не встречаться взглядом с мужем.       — Я не хотела вам об этом говорить. Что уж там, я даже знать об этом не хотела, — Такаяма грустно улыбнулась. — Но мне стало очень противно от мысли, что вы используете меня так же, как и мой отец. Позволяете Комацу-сан оставаться поблизости, чтобы манипулировать им…       — Значит, так ты считаешь? — прервал её Асакура, чей голос теперь казался угрожающим. — Думаешь, что я потакаю таким сценам, как вчера? Или за ужином? Зачем мне это?       — Но вы же всё-таки договорились с ним о чем-то, так? — теперь Юи подняла на него глаза, на которые навернулись слёзы. — Вы сказали, что обсуждали с ним что-то всю ночь. Уж явно вы не только о вчерашней ссоре разговаривали.       Выпустив в конце концов из рук Кичиро, который всё так же неуклюже пополз к маме, молодой мужчина скрипнул зубами и закрыл на мгновение глаза. Всё казалось абсурдом.       — Да, мы договорились. О многом. О деньгах, о землях, о статусе нашего клана, но… — самурай сделал ударение на последнем слове, — ничто из этого я не получил, пользуясь тобой. Наоборот, я запретил Комацу приближаться к тебе, если он не хочет заискивать перед императором в одиночку.       — Вы всегда ему так говорите, а он всегда нарушает ваш запрет, — выдавила из себя девушка, смахивая слезинки. Кичи захныкал вслед за ней. — Потому что знает, что вы не осмелитесь отказаться от благ, которые он может вам предложить. Такаги-сан правильно сказал. От брака с нищенкой вроде меня вы получили гораздо меньше, чем ожидали. Вы надеялись хотя бы на всеобщее признание и уважение, но даже его не получили, потому что мою семью уже никто к тому времени не уважал. А вот Комацу-сан и Такаги-сан могут вам всё это дать, поэтому…       — Поэтому что? — повысил голос Кэтсеро, которого вконец разозлили её глупые рассуждения. Какого черта он должен сидеть и доказывать неправоту Такаги? — Поэтому я подложу тебя к ним в постель ради того, чтобы такие же ублюдки, как и они, меня уважали? Ты меня с кем-то путаешь, Юи. Я делаю свою работу, чтобы у нашего клана был наконец хоть какой-то более-менее приличный статус. И поверь, эта работа мне уже осточертела, но я её выполняю ради семьи. Участвую в нескончаемых войнах, выслушиваю бредовые идеи Комацу и постоянно склоняю перед кем-то голову. Вот что я делаю, чтобы заслужить лучшее будущее для всех нас, а не заманиваю кого-то на свою сторону, используя тебя. Но ты, конечно, можешь слушать Такаги, ему же лучше знать.       Договорив и выдохнув, Асакура стиснул зубы и вскочил с татами, не отрывая взгляда от хлопающей глазами жены. Не так ему хотелось попрощаться с ней перед отправлением к императору, но её недоверие стало последней каплей в чаше его терпения, которая теперь грозилась расплескать негодование на всех, кто когда-то испытывал его выдержку.       — Я уезжаю, — проговорил он, сжимая пальцы в крепкие кулаки, которые требовали сейчас только одного: найти болтливого проныру. — А ты верь кому хочешь.       Малыш на руках еще более разбитой девушки громко заплакал, испуганный и его недобрым тоном, и слезами матери, которая тут же поднялась на ноги вслед за мужем. Несколько секунд мужчина смотрел на побледневшее лицо Такаямы, которая лишь открывала рот в бессилии, после чего невесело усмехнулся и кивнул.       — Я говорил тебе не верить никому, кроме меня. Даже твоей матери. Но оказывается, ты гораздо больше доверяешь ублюдкам вроде Такаги, чем мне, — заключил Кэтсеро.       — Это неправда! — воскликнула Юи, вернув себе дар речи. Она быстро замотала головой из стороны в сторону и сделала шаг к Асакуре, который с сожалением глядел на неё сверху вниз. — Я верю вам. Верю. Как я могу вам не верить после всего, что было? Просто мне страшно, что всё повторится, и мне придётся вновь пройти через то же, во что вовлекал меня отец. Я этого просто не переживу. Не от вас. Вы — единственный, кому я доверяю, и я очень боюсь, что вы предадите меня так же, как все остальные. Как папа, мама, Джуичи и… Рэйко. Поэтому я решилась вам рассказать обо всём. Мне очень было нужно, чтобы вы сказали, что все его слова — ложь.       — А сама ты не додумалась до этого? — Асакура огрызнулся, но уже более мягким тоном, чем минуту назад.       Девушка тоже это приметила, потому что на её губах заиграла лёгкая улыбка, которая, впрочем, тут же померкла из-за скатившихся по щекам слезинок. Ребёнок на её руках тихонько всхлипывал, смотря на отца из-под склеившихся ресничек. Под детским взглядом злость в груди мужчины поугасла, поэтому он предпочёл дождаться ответа, а не уйти, как собирался.       — Додумалась бы, если бы это не сказал Такаги-сан. Я ему не верю, ни одному его слову, но он говорил с такой уверенностью обо всём, что я не смогла выбросить всё это из головы, — Такаяма сделала еще один неуверенный шаг к мужу и коснулась пальцами рукава его черного кимоно. — Наверное, этого он и добивался. Простите меня, пожалуйста.       Примирительный жест сработал: чуть поколебавшись, Кэтсеро обвил её запястье. Белая кожа под его пальцами была мягкой и нежной, навеяв ему воспоминания о недавней ночи, которую они провели вместе. Тогда она действительно доверяла ему целиком и полностью. Обуздав в конце концов свою злость на весь мир, мужчина привлёк Юи к себе и упёрся подбородком в её макушку, позволив приобнять себя. Так прошло больше минуты, в течение которой Кичиро без остановки что-то лепетал, прежде чем в коридоре раздался звук шагов. Лекарь всё-таки соизволил прийти.       — Я разберусь с Такаги, — сказал Асакура, отстраняясь от жены. — Он тебе и слова не скажет больше.       — Вы же не отрежете ему язык? — с испугом спросила Такаяма, широко раскрывая глаза.       — Хорошая идея, но, увы, нет, — посмеялся он. — Его язык нам всем пока что нужен. Но как только выпадет возможность…       — Не надо, пожалуйста, — покачала головой девушка, продолжая озабоченно на него смотреть. — Вы пообещали мне быть выше этого.       Возразить Кэтсеро не успел: перегородки-сёдзи в очередной раз распахнулись, пропуская внутрь не только лекаря, но и двух женщин, одна из которых виновато посмотрела на самурая и его жену.       — Простите, Асакура-сама, одному из солдат стало плохо, пришлось немного задержаться, — Камэ склонила голову, явно стыдясь своей оплошности.       Пожилой мужчина с жидкими седыми волосами вопросительно посмотрел на Юи, которая всё еще стояла заплаканная и бледная.       — Помнится, в прошлый раз я велел вам отдыхать и не нервничать, — проворчал лекарь, при виде которого девушка потупила взгляд.       — Она плохо исполняет приказы, — ухмыльнулся Асакура, проводя ладонью по её спине. — Но в этот раз будет послушной. Так ведь?       Немного помедлив, Такаяма-младшая кивнула, но в кивке этом можно было прочитать всю её неуверенность в ответе. Лекарю, однако, этого было достаточно, потому что он тут же предложил ей присесть на футон для осмотра.       — Я пойду подготовлюсь к отъезду, — Кэтсеро сделал пару шагов к дверям, в которых теперь стояла одна лишь Камэ: Аска уже бегала вокруг дочери. — Камэ зайдёт за тобой, когда будет пора прощаться.       От этих слов Юи еще сильнее погрустнела, но опять покорно кивнула. В конце концов, она его еще увидит, а значит, нет смысла лить сейчас слёзы. Улыбнувшись ей и Кичиро, которого снова взяла на руки Аска, мужчина посмотрел на служанку и прошептал:       — Поищи пока Такаги. Как только найдешь, сообщи мне, где он.       Прислуга глубоко поклонилась, заверяя, что выполнит приказ как можно быстрее. Удовлетворённо кивнув, Кэтсеро вышел из комнаты, намереваясь до отъезда не только собрать вещи, но и хорошенько размять кулаки.

***

      Когда солнце, скрытое тяжелыми облаками, оказалось в зените, оповещая Комацу Сэйджи и его верных вассалов о том, что настала пора отправляться в поход, дождь так и не перестал моросить. Его мелкие, прохладные капли, подгоняемые лёгким ветерком, разлетались во все стороны, орошая не только землю под ногами мужчин, но и открытые коридоры, которые не спасала даже крыша. Деревянное крыльцо, на верхней ступеньке которого стоял Иошито, тоже пропитывалось влагой, но парень едва замечал неприятную морось: его глаза были устремлены в широкий двор, по которому бегали шесть человек, подготавливая своих коней к дороге.       Нет, Иошито совсем не завидовал им. Даже наоборот, на этот раз он сочувствовал тем, кому приходится вновь отправляться в путь, когда с окончания войны не прошло и двух месяцев. Эти воины, которые сейчас бегали по двору, стараясь всё успеть, только сумели залечить свои раны и встать на ноги, как судьба в очередной раз предложила им испытать судьбу. Напряженно хмурясь, Асакура-младший подумал о том, что, возможно, не все они вернутся обратно. Отправляться в дорогу сейчас было еще опаснее, чем в самые неспокойные времена: сотни, если не тысячи воинов, лишившихся крова и своих сюзеренов на войне, бродили по стране, пытаясь прокормиться. Убивать они тоже не гнушались, а уж покончить с теми, по чьей вине они так низко пали, и вовсе будут счастливы.       Жутко даже представить, сколько человек мечтают теперь разорвать на части Комацу и его вассалов, которые вот-вот рискнут отправиться им навстречу. Недовольно качая головой, Иошито поймал себя на мысли, что теперь быть старшим в семье и отправляться на подобные задания ему не очень-то и хочется. Вероятно, прошедшая война отбила у него желание с кем-то сражаться на десять лет вперёд. Он также заметил, что Кэтсеро, за которым он наблюдал последний месяц, тоже устал от творящегося безумия, но в отличие от младшего брата, у него выбора не было.       Только успев подумать о брате, Иошито услышал позади себя тяжелые шаги и поспешил обернуться. Как он и ожидал, по коридору быстро вышагивал Кэтсеро, чьи сжатые челюсти выдавали сильное напряжение. Асакура-младший испытал неприятное чувство, увидев на брате хорошо знакомые ему черные доспехи с золотой шнуровкой, которые, помнил он, весили немало. Под их тяжестью у Иошито всегда сгибалась спина, и сколько бы лет он ни носил доспехи, он всё никак не мог к этому привыкнуть. Старший брат же шёл уверенно и ровно, но по тому, как он дергал плечами, скрытыми под широкими наплечниками-содэ, было видно, что обмундирование не доставляет ему удовольствия.       — Смотришь на меня, как на покойника, — заметил подошедший Кэтсеро. Впрочем, уже через секунду он принялся изучать острым взглядом двор.       — Ну, ты ведь вполне можешь им стать, если будешь лезть на рожон каждый раз, — Иошито пожал плечами и попытался проследить за взглядом брата. — Не слишком-то разумно отправляться в путь сейчас. Слишком много разбойников. Не удивлюсь, если другие князья еще и наёмников расставили по дороге к императорскому дворцу, чтобы вы не добрались.       — Есть там наёмники или нет, Комацу нужно как можно скорее попасть к императору. Если не выступим сегодня, можем остаться ни с чем, — ответил Кэтсеро, продолжая выискивать кого-то среди бегающих соратников. — Ты не видел Такаги? Мне сказали, что он здесь.       Младшему брату потребовалось не одно мгновение, чтобы напрячь память и понять, о ком он говорит. Недавно приехавшего в поместье гостя Иошито помнил плохо: на праздничном ужине он больше интересовался тем, чтобы его чаша с сакэ была наполнена до краёв, а на следующий день он даже не вспомнил о том, что за столом был какой-то особый гость.       — Не уверен, что помню, как он выглядит, — Асакура-младший рассеянно почесал затылок, пытаясь угадать, кто из пыхтящих мужчин во дворе — Такаги. Поняв, что попытки бесплодны, он махнул рукой и вновь повернулся к брату. — Значит, Комацу всё-таки простил твою дерзость, раз предложил присоединиться к походу?       — Как сказать «простил», — усмехнулся старший брат, качая головой. — Скорее, ему дали понять, что без моего участия ему ничего не светит. Впрочем, эта безысходность нам только на руку.       — Неужели? — Иошито приподнял бровь. — Он увеличил нашу награду?       Кэтсеро в ответ хитро ухмыльнулся и кивнул, переведя взгляд с возящихся во дворе соратников на него.       — В два раза. Предложил забрать еще и земли Мацумото. Те, что на юго-западе. Они не так далеко от нашего дома, — пояснил Асакура-старший, видя непонимание на лице брата. Тот действительно с трудом мог вспомнить, кто такой Мацумото, и где находятся его земли. — С них можно получать хороший доход.       — А что по поводу службы во дворце? — нахмурился Иошито, немного обиженный тем, что узнаёт о столь важных для семьи договорённостях в последний момент.       От этого вопроса ухмылка Кэтсеро ослабла, а губы поджались, дав брату понять, что с этим всё не так хорошо, как с землями.       — Советником мне не стать, он отдаёт эту должность Такаги, — словно вспомнив про последнего, самурай вновь принялся осматривать двор. — Но это, в общем-то, уже не важно. Объединив доходы с наших земель и с владений Мацумото, мы довольно быстро станем богатейшим кланом страны.       Иошито не сумел сдержать довольную улыбку. Конечно, они никогда особо не нуждались в деньгах, но перспектива заткнуть за пояс всех богатеев, которые раньше глядели на них сверху вниз, его подбодрила.       — Эй, Такаги! — громкий голос Кэтсеро на мгновение оглушил младшего брата, которому пришлось спешно оставить свои мечтания. — Иди-ка сюда!       — Сдался он тебе сейчас, — проворчал Асакура-младший, потирая правое ухо, которое на самом деле немного оглохло от его крика. — В дороге не можете поговорить?       Цокая, недовольный Иошито наблюдал за тем, как невысокий воин пересекал широкий двор, направляясь к братьям. Его темно-зелёные доспехи сверкали чистотой даже без солнца, и чем ближе он подходил, тем лучше парень понимал, насколько они дорогие. Кожа, использованная для кирасы, скрывающей грудь, была плотной, дубовой, что уменьшало вероятность пробить её стрелой или мечом. Наплечники и рукава казались гораздо легче, чем на обычных, пусть и дорогих, доспехах, но при этом прекрасно защищали. Даже шелковые шнуры, за которыми пряталась большая часть пластин, были прочнее, словно в них вплетены еще и металлические нити.       Впечатлённый таким обмундированием Асакура-младший с интересом перевёл взгляд на лицо самурая, но там, в отличие от доспехов, не было ничего интересного. Низенький, коренастый мужчина с седеющими волосами, коих осталось уже не так много. Узкие, бегающие глазки, с плохо скрываемым напряжением глядящие на Кэтсеро. Крупный нос и тонкие губы, сейчас сжатые в полоску. Внешностью Такаги Рю не выделялся среди остальных воинов, но Иошито быстро понял, что это впечатление обманчиво. Именно в его чёрных глазах и скрывалось нечто такое, отчего молодой самурай сразу ощетинился, стоило мужчине на него взглянуть.       — Не вмешивайся сейчас, — негромко предостерег его Кэтсеро, из-за чего брат воззрился на него с очередным вопросом в глазах.       Но пояснять Асакура-старший не стал, отступив от брата на добрые полтора метра, он выжидал, пока Такаги поднимется по ступенькам. Тот, однако, не спешил. Иошито подумал, что мужчина чего-то боится, потому что уж слишком опасливо он смотрел на них.       — А-а, Кэтсеро, доброе утро! — тем не менее, в голосе его звучала исключительная доброжелательность. — Надеюсь, ты хорошо подготовился к нашему по…       Однако договорить ему было не суждено: едва Такаги поднялся на верхнюю ступеньку, как Кэтсеро схватил его за шиворот и резко толкнул в стену. У Иошито отпала челюсть. Он видел, как незнакомый ему соратник, подгоняемый сзади Асакурой, влетел носом в лакированный фасад поместья, да так и остался стоять, прижатый к нему тяжестью противника, который заломил ему правую руку за спину и теперь со всей силой выгибал её.       — Ты думал, я не узнаю? — зашипел на него Кэтсеро, не обращая внимания ни на стоны Рю, ни на кровь, хлещущую из его сломанного носа. — Совсем за идиота меня держишь?       — Я… я не понимаю, о чём ты! — воскликнул Такаги и закашлялся: кровь перетекла из носа в рот.       Наблюдавший за этой сценой Иошито, впрочем, не поверил страдальческому голосу мужчины. Тот прекрасно понимал, за что его так прижали. Асакура-старший тоже так считал, поэтому в следующую секунду залитое алой кровью лицо Такаги снова столкнулось со стеной. На этот раз одновременно с неприятным хрустом воздух наполнил громкий вопль. Младший брат с осторожностью оглянулся и тут же убедился, что перепалка привлекла внимание всех, кто был во дворе.       — Всё ты понимаешь, не играй со мной, — продолжал тем временем давить Кэтсеро, чьё предплечье теперь упиралось в шею соратника так, чтобы он не мог пошевелиться. — Мы же с тобой «старые друзья», разве нет? Неужели ты не предугадал последствий?       Рю только что-то пробулькал в ответ и зашёлся в новом приступе кашля. Его правая рука находилась на грани того, чтобы быть сломанной, и он это чувствовал, наверняка, не меньше, чем разбитый всмятку нос.       — Если ты будешь продолжать молоть языком направо и налево, я тебе не только нос сломаю, но и руки, понял? Не то что катану, даже палочки не сможешь удержать кривыми пальцами, — желая продемонстрировать свою решительность, молодой самурай с силой дёрнул на себя его запястье, которое только чудом не хрустнуло. Иошито при этом поморщился: ощущение, должно быть, не из приятных. — А если еще хотя бы раз заговоришь с моей женой, я тебя просто-напросто убью. Ты знаешь меня, дружище, я такими вещами не шучу.       Большая часть людей во дворе озадаченно наблюдала за их стычкой, мало кто решался сделать больше двух шагов в их направлении. Асакура-младший видел, что они не горят желанием встревать в спор. Такаги тем временем тяжело и часто дышал, захлёбываясь в своей крови.       — Рискнешь… репутацией… ради этой… шлюшки? — с трудом выговорил он, за что тут же влетел лбом в стену и застонал.       — Кэтсеро, ты его убьёшь, — не сдержался Иошито и сделал шаг к брату, который бросил на него гневный взгляд, веля не мешаться.       — Можешь сколько угодно заискивать перед Комацу и остальными, они-то пока не поняли, какая ты на самом деле мразь, — Асакура наклонился еще ближе к уху мужчины, усилив давление на его шею, — но от меня и от моих родных держись подальше. В следующий раз ты так легко не отделаешься.       Выждав еще несколько мгновений, Кэтсеро резко отпустил Такаги, отчего тот повалился на деревянный пол, прижимая ладони к расплющенному носу. Иошито нахмурился, с отвращением смотря на его напрасные попытки хотя бы сесть. Залитые густой кровью доспехи больше не выглядели такими уж непробиваемыми, а сам их носитель казался откровенно жалким. Соратники позади тоже отмерли и неуверенно начали разбредаться по двору. Никто из них не спешил на помощь Рю.       Из глубины дома же, наоборот, послышались быстрые шаги. Постепенно приближаясь, они заставили обоих братьев подальше отойти от лежащего на полу Такаги. Проблемы с Комацу Сэйджи им были сейчас не нужны. Однако когда парадные двери поместья распахнулись, молодые мужчины с облегчением увидели, что на пороге стоял вовсе не хозяин дома, а две женщины — Аска и Юи, на чьих руках сидел потихоньку засыпающий Кичиро.       — Камэ сказала, что вы уже отправляетесь, — выпалила взволнованная девушка, едва завидев братьев.       Но не успела она подойти к ним, как громкий стон со стороны заставил её повернуться к тому месту, где теперь, собрав в кулак все силы, сидел Такаги Рю. Увидев его в луже крови с разбитым носом, Такаяма-младшая подпрыгнула на месте и отступила, словно боясь, что он на неё набросится. Впрочем, даже это не позабавило Иошито так же сильно, как довольная улыбка Аски, осветившая её лицо при виде сплёвывающего свою же кровь воина.       — Что… что… — попыталась было вымолвить Юи, чьи глаза округлились от изумления. — Что случилось?       — Он споткнулся, — поспешил ответить Кэтсеро, украдкой вытирая окровавленные руки о черное кимоно под доспехами, — и налетел на стену.       От такого объяснения глаза Иошито стали еще больше, чем у невестки.       — И сколько же раз он так на неё налетал? — спросила юная девушка, смотря на мужа и хмурясь.       — Несколько, — фальшиво-легкомысленным тоном сказал тот и пожал плечами. — До него не сразу дошло, что ступать надо осторожно, мало ли что встанет на пути. Так и без головы остаться недолго.       Последнюю фразу Асакура-старший произнёс, в упор глядя на медленно поднимающегося на ноги Такаги. Мужчину сильно качало, а по лицу продолжала стекать кровь, но в его глазах Иошито увидел немую ярость. Юи поспешила отвернуться от Рю и, будто бы защищая от него малыша, положила тому на головку ладонь и крепче прижала к себе. Кичиро ни на что не обращал внимания: он лежал на плече у мамы, сладко зевая.       — Вы же обещали, — буркнула Такаяма-младшая, когда немолодой самурай, хватаясь за стены, зашел в дом. Дверь за ним закрыла Аска, с лица которой всё не сходила улыбка. — Обещали, что не будете…       — Конкретно этого я не обещал, — заметил Кэтсеро, кивая в ту сторону, где только что скрылся Такаги. — Да и он заслужил. Не спорь.       Младший брат метал непонимающий взгляд с него на девушку, которая тут же надулась, но объяснять ему никто ничего не собирался. Единственное, что сумел понять Иошито, так это то, что в случившемся как-то замешана его невестка.       — Ты умудряешься находить проблемы не реже, чем мой братец, правда? — Асакура-младший покачал головой, но впервые за долгое время он говорил с Юи без осуждения.       — Если не чаще, — усмехнулся Кэтсеро.       Посмеявшись друг с другом (девушка даже не улыбнулась), братья обменялись многозначительными ухмылками, при виде которых Такаяма поджала губы. Она казалась одновременно смущенной и обеспокоенной.       — Могу поспорить, после такого представления атмосфера в дороге будет напряжённой, — сказал Иошито, продолжая оглядываться на людей во дворе. — Будь аккуратнее, кто знает, может, этот Такаги отомстит тебе, вонзив клинок в спину.       — Не вонзит, — со странной уверенностью заявил старший брат, чьи тёмные глаза теперь сверлили дверь, за которой пару минут назад скрылся противник. — Скорее, сочтёт это ценным уроком и будет несколько месяцев держаться на почтительном от меня расстоянии.       Иошито с сомнением дернул подбородком и перевёл взгляд на невестку, которая смотрела в сторону с тенью грусти на лице. Кичиро на её руках уже провалился в сон, не имея даже представления о том, что происходит в его семье. На короткое мгновение Асакура-младший даже ему позавидовал, ведь ребёнку не приходилось задаваться вопросами, которые всё утро мучили его самого: насколько опасным будет поход, в который вновь отправляется Кэтсеро? Какой будет их дальнейшая жизнь? Найдётся ли им место в новом мире, или же они будут вынуждены сносить чужое пренебрежение до конца своих дней?       Маленького мальчика же, его племянника, ничто из этого пока не волновало. Он жил беззаботной, насколько это возможно, жизнью и наслаждался любовью родных. Наблюдая за Юи, чья рука лежала на крохотном плечике ребёнка, Иошито ощутил прилив приятных воспоминаний об их с Кэтсеро детстве. Нет, не о бесконечных наказаниях, которым их подвергали отец и дед, пытаясь выбить из них дурь и привить выдержку, а о материнских руках, которые всегда с нежностью и любовью гладили их по голове и щекам. Она всегда защищала их. Всегда. Вот только ему самому, вспомнил Иошито, не удалось отплатить матери той же монетой.       — Ты слышишь меня?! — донёсся до него громкий голос брата, который вмиг разрушил все приятные (и не очень) грёзы.       Переведя непонимающий взгляд с племянника на Кэтсеро, чьи брови были изогнуты от недовольства, Асакура-младший пару раз моргнул, словно избавляясь от непрошеных мыслей.       — Что, прости? — переспросил он, поняв, что пропустил речь брата.       — Я сказал, чтобы в моё отсутствие ты присматривал за ними, — старший брат кивнул на девушку, которая, видел Иошито, тоже тонула в своих мыслях, и спящего на её руках ребёнка. — И, пожалуйста, не так, как в прошлый раз.       Молодой парень скривился, припомнив жуткое событие, произошедшее, казалось, не несколько месяцев, а несколько лет назад. Тогда Кэтсеро с треском провалил задание Комацу убить Токугаву еще до начала войны и стал ненароком повинен в смерти трёх сыновей своего нового сюзерена, за что тот едва не лишил его, Иошито, головы. Асакура-младший до сих пор вспоминал то леденящее душу предчувствие собственной казни и с тех пор никак не мог проникнуться симпатией к двум оставшимся в живых сыновьям Комацу Сэйджи, которые непременно обезглавили бы его, если бы Кэтсеро не подоспел в последнюю секунду. Юи же тогда отделалась испугом, но и её потрясла жестокость урока, который преподнёс тогда Комацу своему вассалу.       — Должен заметить, что Комацу тогда озверел из-за тебя, — фыркнул Иошито. — Это же ты позволил убить его сыновей. А мы тут расхлёбывали потом…       — Господин Иошито в тот раз защищал нас изо всех сил, — неожиданно подала голос Юи, посмотрев на мужа с укоризной. Услышав её, младший брат кивнул и самодовольно ухмыльнулся. — Это Комацу-сан вёл себя непозволительно, он тогда обезумел от гнева и горя, вот и…       На этом она снова замолчала и будто бы надулась, отворачиваясь от мужчин. В ту же секунду к ней подошла Аска и протянула руки, намереваясь забрать крепко спящего малыша, которому здесь было уже не место. Братья переглянулись и промолчали, не решаясь спорить ни друг с другом, ни с девушкой. Когда Аска удалилась, унося с собой Кичиро, все трое заглянули в коридор сквозь приоткрытые на мгновение перегородки, желая убедиться, что Такаги Рю не ползёт обратно.       — Надеюсь, этот ваш поход не займёт слишком много времени, — выдохнул Иошито. — Мне хотелось бы уже поскорее вернуться домой. Надоело постоянно сталкиваться с кем-то лбами тут.       Кэтсеро понимающе хмыкнул, поправляя шнуры на стёганном рукаве своих доспехов. Сделанные из жесткой лакированной кожи, наручи должны были защитить своего носителя не только во время рукопашного боя, но и от острых лезвий и даже тетивы собственного лука, которая, помнил Иошито, довольно больно била по незащищенной руке.       — Осталось недолго. Еще немного и мы с тобой будем собачиться на крыльце нашего дома, — сказал Асакура-старший, криво улыбаясь. Юи стояла возле них, продолжая молчать. — Всего один поход.       — Постарайся не разъярить еще и императора, ладно? — младший брат нисколько не сомневался, что он на это способен. — Не хочу, чтобы мои надежды на светлое будущее рухнули прахом из-за твоего невежества.       Однако услышать ответ Кэтсеро он не успел: в следующее мгновение парадная дверь поместья распахнулась, и на крыльцо ступил высокий седоволосый самурай, при виде которого оба мужчины по привычке выпрямились. Такаяма, напротив, будто бы сжалась на месте и отступила назад, почти уперевшись спиной в одну из колонн, которые удерживали крышу над крыльцом.       — А, Кэтсеро, ты уже готов? Отлично, значит можем отправляться, — Комацу Сэйджи глухо хлопнул в ладони, покрытые несходящими мозолями, которые натёрла катана за долгие годы службы. — Погода, конечно, не очень нам благоволит, но, увы, привередничать времени нет. Иошито-сан, Юи, доброе утро.       Асакуре-младшему показалось, что хозяин дома только в последнюю секунду решил отметить их присутствие. Впрочем, не сказать, чтобы его внимание так уж польстило Иошито. Тем не менее, стараясь придерживаться этикета, младший брат склонил голову перед Комацу, отчего, как ему показалось, улыбка Сэйджи стала только холоднее.       Бросив же случайный взгляд на невестку, Иошито удивился тому, что она и не думала кланяться названному дяде. Стоя прямо, Юи хмуро смотрела на него, не мигая, но Комацу будто бы не заметил её пренебрежения: договорив, он спустился с крыльца, чтобы направиться к вассалам, которые выстроились в ряд, увидев его.       — Хотел бы я увидеть его лицо, когда перед ним предстанет расплющенный нос Такаги, — не удержался Иошито, которому на одно короткое мгновение стало жаль, что он не едет с ними. — Как думаешь, он скажет, чьих это рук дело?       — Ни в коем случае, — вновь с небывалой уверенностью произнес Асакура-старший, но на этот раз на его лице не было самодовольной ухмылки. Всё бахвальство будто мигом исчезло, а сам он теперь внимательно следил за женой, которая провожала взглядом дядю. — Для Такаги донести на меня — значит поставить крест на его усилиях примирить меня с Комацу. Если по его вине в дороге случится конфликт, всё пойдёт прахом: Комацу вышвырнет и его, и меня, а следом и вовсе потерпит поражение в борьбе за трон.       — Ты так говоришь, как будто он просчитал каждый шаг вашего сотрудничества…       — Вообще-то, так и есть, — невесело улыбнулся Кэтсеро и вздохнул, по-видимому, понимая, что оттягивать прощание больше нельзя. — Я должен идти.       В ответ на его слова, Иошито кивнул и протянул руку, чтобы похлопать брата по плечу, которое было надежно спрятано под тяжелыми доспехами. Юи, до которой смысл сказанного дошёл спустя несколько секунд, взволнованно повернулась к мужу и Асакура-младший увидел, как её губы задрожали. Странное дело. Казалось, они оба должны были бы уже привыкнуть к непрекращающимся походам, а значит, и к прощаниям, но раз от раза становилось не легче, а только тяжелее. Возможно, так было потому, что с каждым походом угроза становилась всё осязаемее?       — Ты же дашь знать, когда вы с императором всё решите? — выдавил из себя Иошито.       Он старательно отгонял от себя плохие мысли, которые вновь принялись одолевать его одна за другой. Вдруг у них ничего не получится? Причин, по которым их план мог бы провалиться с треском, было предостаточно, и каждая из них теперь настойчиво напоминала о себе.       — Конечно. Первым делом отправлю тебе письмо, — ответил молодой самурай, которого уже окликал Комацу. — А до тех пор сидите тише травы и будьте очень осторожны. Юи…       Теперь Кэтсеро обратился к девушке, которая подняла на него большие глаза и заморгала.       — Слушайся Иошито. Если что-то случится, иди прямо к нему. Никому больше не доверяй, поняла?       На этот раз Асакура-младший действительно почувствовал себя слегка польщенным. Не потому, что его только что подрядили решать проблемы невестки, а потому, что в голосе брата он уловил нотки абсолютного доверия. После стольких лет разногласий слышать такое было необычно, но приятно.       — Да, господин, — тихонько пробормотала Юи и, слабо улыбнувшись Иошито, потянулась к мужу, чтобы коснуться губами его щеки. — Будьте осторожны. И пожалуйста… Пожалуйста, не забывайте о том, что вы мне пообещали. Что бы ни случилось, как бы этот поход ни завершился, помните, что мы ждём вас здесь.       Губы Кэтсеро расплылись в улыбке, но в глазах промелькнула хитринка, подсказавшая Иошито, что что бы он ни пообещал юной девушке, действовать он будет, исходя из обстоятельств. Однако ей, конечно же, об этом лучше не знать. Комацу во второй раз окликнул вассала, когда мужчина, поцеловав девушку в лоб, погладил её по волосам и сделал шаг назад, повинуясь голосу сюзерена.       — Асакура, живее! — надрывался во дворе Сэйджи, уже оседлавший своего коня. Его примеру последовали и остальные вассалы.       Асакура-младший с удивлением приметил, что мужчина в темно-зелёных доспехах, чей нос еще недавно звонко хрустел на этом самом крыльце, уже восседал на своём рыжем коне. Лицо его было скрыто шлемом и маской-мэнгу, но Иошито не сомневался в том, что зрелище под ней должно было быть пренеприятным.       — Наверное, выбрался через сад, — сказал Кэтсеро, приметив недоумение на лице брата. — Побоялся еще раз проходить мимо.       Ни Юи, ни Иошито ничего не ответили, лишь продолжили бросать недоверчивые взгляды на самураев, которые делали последние приготовления верхом на лошадях. Такаги Рю же не шевелился, смотря сквозь щель между шлемом и маской на стоявшую на крыльце троицу.       — Увидимся через пару недель, — махнул им молодой самурай, улыбаясь так широко, что младший брат понял, что на душе у него скребут кошки.       Вероятно, то же увидела и Такаяма, потому что стоило мужу ступить с крыльца на выложенную камнем дорожку, по которой он уверенно двинулся к соратникам, она сделала два шага за ним, но еще на верхней ступеньке была остановлена Иошито. Ухватив невестку за плечо, парень потянул её обратно.       — Не делай глупостей, прошу тебя, — проворчал он, стоя теперь рядом и провожая взглядом брата. — Он справится.       — А если они попытаются ему навредить? — тут же спросила Юи голосом, в котором звучали слёзы.       — Ерунда. Ты видела его на войне? Он может шестерых уложить в одиночку. Это им нужно его бояться, а не наоборот, — твёрдо заявил Асакура-младший, наблюдая, как надевший шлем-кабуто и маску-мэнгу Кэтсеро взобрался на своего гнедого коня. Юи тем временем громко всхлипнула. — Не реви.       Конечно же, она не перестала плакать в тот же миг, Иошито на это и не надеялся. Тем более, что самураи уже развернулись и направились к распахнутым воротам, оставляя позади и огромное поместье, и стоявших на крыльце людей. Прежде чем исчезнуть за воротами в туманной дымке, молодой воин в чёрных с золотом доспехах оглянулся через левое плечо и поднял руку, еще раз прощаясь с родными. Хохотнув, Асакура-младший поднял обе руки и быстро замахал старшему брату, который, был уверен Иошито, тоже не сдержал смешок.       — Пойдём в дом, — обратился он к юной девушке, когда девять самураев, включая Кэтсеро, вышли за ворота, которые тут же за ними затворили. — Нечего здесь стоять.       Юи спорить не стала. Продолжая утирать слезинки, которые продолжали упрямо катиться по её бледным щекам, она покорно проследовала за ним и скрылась в стенах теплого, но неизменно чужого поместья.

***

      Дворец, в котором сидел почти что в заточении император страны, грубым образом отстранённый от власти тридцать лет назад, располагался в юго-восточных землях. Земли эти славились не только своим особенно длинным сезоном дождей и переменчивой погодой, но и красивыми пейзажами, на фоне которых тлели развалины города Киото — номинальной столицы Японии. Сейчас все функции столицы страны выполнял Эдо — богатый, экономически развитый город, стоявший на берегу реки Сумида, который стал резиденцией сёгуната. В то время как Эдо превращался из небольшой полузаброшенной деревушки в центр силы, Киото увядал. Некогда великий и прекрасный город медленно умирал, несмотря на то что в самом его сердце доживал свой век самый могущественный человек в стране.       Как и ожидал Асакура Кэтсеро, дорога от поместья Комацу до Киото заняла гораздо больше времени из-за ненастной погоды. Казалось, она становилась тем хуже, чем ближе они подбирались к городу. Туманы, которые изначально представляли собой лёгкую дымку, постепенно становились всё гуще. Дождь, который провожал их моросью из родового гнезда Комацу, не только усиливался с каждым днём, но и лил теперь почти без перерывов. Радовало только то, что летняя жара, которой так опасался молодой самурай, не способна была вступить в полную силу среди дождей и туманов. Передвигаться в дождь куда проще, чем в беспощадную жару.       Согласны с ним, впрочем, были далеко не все: шестеро человек из свиты Комацу почти неустанно ныли, жалуясь то на промокшую до нитки одежду, то на голод, то на усталость. Только двое из вассалов Сэйджи держали своё недовольство при себе — сам Кэтсеро и Такаги Рю. Последний вообще был немногословен, а если ему и случалось участвовать в обсуждениях, Асакура с удовольствием подмечал про себя, что голос его звучит гнусаво. Переломанный в двух местах и тем самым навсегда искривлённый нос вызывал жалость у каждого, кто осмеливался взглянуть на Такаги во время похода.       Однако сам Кэтсеро нисколько не жалел его. Его кулаки продолжали чесаться даже спустя десять дней дороги. Судя по взглядам, которые изредка бросал на него немолодой воин в темно-зелёных доспехах, тот прекрасно чувствовал его неприязнь и потому не приближался лишний раз к соратнику. Такое отношение — страх вперемешку с презрением — Асакуру вполне устраивало. Он преподал Такаги урок и рассчитывал, что тот выучил его назубок.       Под конец десятого дня пути, когда кони уже готовы были рухнуть на землю без сил вместе с всадниками, самураи наконец решили остановиться на полноценный ночлег посреди густой чащи леса. Киото был уже совсем рядом, но являться на приём к императору измождёнными смысла не было, поэтому Кэтсеро охотно согласился с тем, что все они должны отдохнуть. Разговор с императором обещал быть нелёгким.       Усаживаясь под сенью широкого клёна, чьи листья были налиты глубоким зелёным цветом, молодой мужчина с облегчением вздохнул и вытер с лица и шеи пот. До рассвета оставалось не меньше шести часов, а значит, он сможет хорошо отоспаться. Прежде чем покориться сонливости, Асакура съел три рисовых пирожка-онигири, которые вручила ему Камэ незадолго до отъезда, и довольно улыбнулся, чувствуя, как тепло растекается по уставшему телу.       Его соратники тоже вовсю уминали свои запасы, но на их лицах не было и намёка на улыбку. Все они казались хмурыми. Впрочем, за десять дней Кэтсеро так устал смотреть на их серые лица, что поспешил отвести взгляд, чтобы вглядеться в ночную чащу. Лёгкий ветерок колыхал длинные ветви деревьев, заставляя густую листву умиротворяюще шуршать. Мелкие капли дождя изредка падали с неба на землю и лицо мужчины, освежая того после долгой дороги. Даже тишина, которой был наполнен лес, казалась не жуткой, а убаюкивающей.       Опустив тяжелые веки и стиснув пальцами рукоятку висевшей на поясе катаны, Асакура прислонился к стволу клёна и представил, чем сейчас занимаются в поместье Комацу его родные. Иошито наверняка уничтожает запасы сакэ и еды, пока Юи, пользуясь тем, что её никто не контролирует, помогает Камэ обслуживать огромный дом. Подумав о том, с каким упрямством девушка вырывает из рук служанки подносы и тряпки, Кэтсеро невольно усмехнулся. Кичиро играется со своими игрушками, которые звенят, сводя с ума Аску, а под конец дня спокойно сопит на груди мамы, которая напевает ему колыбельную.       От одних этих мыслей веяло уютом. Можно было даже представить, что он сидит сейчас не на влажной земле в богом забытом лесу, а в небольшой комнатке, залитой мягким светом масляной лампы. Но едва вообразив это, Кэтсеро пожалел, поскольку вместо положенного уюта почувствовал только тоску. Они всё еще там, а он всё еще здесь, и так будет до тех пор, пока он не приложит все усилия, чтобы вернуться к ним настоящим победителем. Вернуться проигравшим он не имеет права.       Осознание этого словно окунуло его в ледяную воду, заставив фантазии развеяться, а веки Асакуры приподняться. Тёмный, прохладный лес окружал его со всех сторон. Большая часть соратников уже спала, развалившись прямо на земле. Комацу, сидевший у дерева в трех метрах от него, беспокойно дремал, то и дело дергаясь и что-то бормоча. Что он видел во сне, можно было только гадать, но Кэтсеро не сомневался, что там сейчас воплощаются все его страхи. Снилось ли ему, что его выгоняют взашей из императорского дворца? Или же, быть может, что страна объявляет его бесстыжим трусом после того, как его вассал выбалтывает его соперникам неудобную правду? Асакура хмыкнул, надеясь, что каким бы ни был кошмар, Комацу его запомнит.       — Не спится, Кэтсеро? — раздался неподалёку высокий голос, услышав который молодой самурай поморщился.       Все ещё сонный и не испытывающий никакого желания вступать в перепалку с кем-либо, он бросил ленивый взгляд в ту сторону, откуда звучал голос. Такаги Рю сидел на значительном расстоянии от Асакуры и неотрывно глядел на него. Мельком Кэтсеро приметил в его руке небольшую фляжку, из которой мужчина что-то медленно попивал. Судя по тому, как довольно он морщился от привкуса, внутри было крепкое сакэ.       — Хочешь? — приметив его интерес, Такаги наклонился к нему и протянул фляжку. Тем не менее, расстояние между ними всё еще было приличное. — Не отравлено, не бойся. Видишь? Я же сам его пью!       В доказательство своих слов, самурай сделал щедрый глоток, да такой, что по его загорелому лицу потекли струйки. От этой картины Кэтсеро поспешно отвернулся и вновь упёрся взглядом в возвышающиеся напротив него деревья. На пару удивительно коротких минут в чаще воцарилась тишина. Никто не произносил ни слова, даже дыхание спящих воинов, казалось, стало спокойнее. Комацу тоже перестал дергаться и теперь тихо сопел в стороне.       — Послушай, Кэтсеро, мне жаль, что я подорвал твоё доверие, но это же просто девчонка, — продолжил бормотать Рю. — Да и тот договор с её отцом… Всё это было задолго до вашей свадьбы. Не понимаю, чего ты так злишься. Ты же знаешь, что ничего не было.       Если бы не усталость и сонливость, которые не давали возможности даже подняться с холодной земли, Асакура с радостью бы сломал заживающий нос Такаги еще раз. Он, как и всегда, медленно прощупывал почву, пытаясь понять, что из его опасных тайн известно собеседнику. За годы знакомства Кэтсеро хорошо выучил методы Такаги и оттого презирал его, возможно, даже сильнее, чем тот заслуживал.       — Не называй меня по имени, — коротко ответил он и холодно посмотрел на собеседника, который вопросительно приподнял брови. — Тебе никто не давал на это права.       — Как же мне тогда тебя звать? — усмехнулся самурай, сжав пальцами фляжку. — Господин Асакура? Или, может, Асакура-доно?       В его голосе послышалась издёвка, но она почти не тронула Кэтсеро, который равнодушно пожал плечами, отворачиваясь от Рю:       — Называй как хочешь, но не зови по имени. Не желаю слышать своё имя от ублюдка вроде тебя.       Такаги ненадолго умолк, по-видимому, переваривая услышанное. Асакура в это же время прислушивался к тому, как воздух со свистом вылетал из его искривлённого носа, присоединяясь к шелесту листвы.       — А по-твоему, сам ты такой уж благородный? — спустя время спросил немолодой мужчина, посмеиваясь вдалеке. — Я-то всегда считал, что мы с тобой одного поля ягоды. Разве нет? Впрочем, не отвечай. Я знаю, что ты скажешь. Что ты изменился. Что ты не такой, как я…       — Я не изменился. И нет, я всё еще такой же, как ты, — неожиданно для самого себя огрызнулся Кэтсеро и резко повернулся к непрошенному соратнику. — А раз так, ты знаешь, что я могу сделать с тобой, если ты продолжишь надоедать мне.       — Но у меня и в мыслях не было тебе надоедать, Кэтсеро, — едва имя вновь слетело с языка Такаги, Асакура стиснул зубы и прищурился. — Я всего лишь помогаю тебе занять то место, которое ты заслуживаешь. Поднимаю тебя со дна, на которое ты сам себя утащил, сюда, на вершину. Не думаю, что я хоть чем-то заслужил твой гнев, ведь я пытаюсь помочь…       Дослушать преисполненную добродетелью речь мужчины Кэтсеро не успел: с трудом удержавшись от громкого хохота, молодой самурай глухо засмеялся на месте. Качая головой из стороны в сторону, он скользил взглядом по скрывающимся во тьме верхушкам деревьев, пока из груди его вырывался отнюдь не весёлый смех.       — Такаги, передо мной можешь не притворяться. Ты никогда не отличался альтруизмом, и сомневаюсь, что за последние два года что-то изменилось. Ты делаешь всё только ради того, чтобы выбраться из нищеты, на которую тебя обрек Токугава. Не сделай он этого, ты бы даже не подумал бежать к Комацу за милостыней. Сидел бы сейчас в своём замке и радовался жизни, а не бегал от одной кормушки к другой.       — Ты не знаешь…       — Не знаю, о чём говорю? — Асакура понизил голос, приметив, как задергался спящий в метре от него соратник. — Брось, не только ты видишь людей насквозь. Увидеть твои мотивы проще, чем тебе кажется. Набиваешься ко мне в друзья только затем, чтобы потом с моей помощью совершить очередную подлость. Пытаешься сделать меня своим должником. Но вот беда, одна глупая девочка спутала тебе все планы, да?       Кэтсеро с мрачным наслаждением наблюдал за тем, как кривится лицо Такаги, который теперь сжимал фляжку побелевшими от напряжения пальцами.       — Рискну предположить, что ты собирался вести себя осторожно. Даже попытался убедить Юи в том, что не представляешь для неё угрозы, вот только… она тебе не поверила, и ты взбесился. Как же это она только посмела мне рассказать о том договоре, да? Как не устыдилась? — настала очередь Асакуры говорить с издёвкой. — С лёгкостью могу представить, как она довела тебя своими речами до белого каления. И знаешь, твой план мог бы, пожалуй, сработать, если бы ты не потерял над собой контроль. Рассказать ей о Комацу было самой глупой твоей ошибкой.       — Почему же? Пусть знает, что её муж ничем не лучше её отца, — на лице Рю появилось свойственное ему высокомерное выражение и усмешка, свидетельствующая о том, что все маски были сняты. — Я не считаю это своей ошибкой. Это просто девчонка, которая стоит чуть дороже хорошей проститутки в Весёлом квартале. И не надо так сверкать глазами, Асакура. Бросаться на меня здесь и сейчас будет крайне глупо.       К собственному сожалению, Кэтсеро не мог оспорить этот факт: Такаги был необходим им во дворце императора, поскольку, возможно, именно он мог стать ключом к взаимопониманию между самураями и свергнутым правителем страны.       — Я понимаю, почему ты себя так ведёшь, — не прекращал рассуждения Рю. — Поверь, понимаю. Любовь — очень коварное чувство, очень обманчивое. Она заставляет людей идти на подвиги или, наоборот, на предательства. Она толкает на великие поступки, но также и подталкивает к смерти. Сейчас ты думаешь сердцем, прислушиваешься к чувствам, а не к голосу разума, и потому злишься, ревнуешь, споришь со мной, хотя необходимости в этом нет. Юи — твоя жена. Никто этого не оспорит. Никто не осмелится встать между вами, даже Комацу. Ты получил, что хотел.       На последней фразе, молодой самурай нахмурился еще сильнее, поймав себя на мысли, что в его рассуждениях присутствует зерно истины. И признание этого не доставило ему никакой радости.       — Ты не должен зацикливаться на своих чувствах. Я знаю тебя. У тебя много целей в жизни, так удели теперь внимание им. Не хочешь принимать мою помощь? Боишься, что станешь моим должником? Прекрасно. Мне тоже не доставляет удовольствия помогать тебе выбираться из болота. Можем остаться просто соратниками, я не претендую на твою дружбу, — заявив это, Такаги всё-таки хмыкнул и снова припал к фляжке, чтобы сделать глоток согревающего напитка. Кэтсеро с тугим комком в груди наблюдал за ним. — Только не отрезай себе путь наверх из-за того, что кто-то когда-то положил глаз на то, что теперь окончательно и бесповоротно принадлежит тебе.       Договорив, Рю умолк и откинулся на ствол дерева, которое шуршало над его головой своими густыми листьями. Он определённо верил в то, что высказал Асакуре, и теперь с интересом наблюдал, как с лица молодого воина уходит угрюмость, с которой он неизменно смотрел на Такаги многие дни. В то же время сам Кэтсеро с трудом мог понять, что происходит внутри него. Он лишь чувствовал, что в словах Такаги правды было больше, чем лжи. И хотя что-то в груди продолжало сопротивляться чужим мыслям и идеям, разум его уже успокоился, принимая за истину как минимум одно утверждение Рю: сотрудничество с ним, равно как и с Комацу, принесёт ему больше пользы, чем постоянное противостояние на пустом месте. Если он будет ступать осторожно, не позволит обмануть или использовать себя, вполне возможно воплотить в жизнь все свои идеи и ничего не потерять.       — По поводу Юи можешь не переживать. Я прекрасно понял твоё предупреждение, — Такаги расплылся в своей обычной дружелюбной улыбке и указал пальцем на свой сломанный нос. — Больше не приближусь.       — Я рад, — сухо ответил Кэтсеро полминуты спустя и прислонился спиной к своему дереву.       Внутри что-то продолжало неустанно ныть, призывая быть бдительным. Он понимал, что необдуманное сближение с Такаги сулит одни неприятности, а потому старательно сдерживал разбуженные его речами амбиции.       — Что ж, надеюсь, мы с тобой уладили наш конфликт? — спросил мужчина, чей искривлённый нос продолжал посвистывать в унисон ветру.       Уладили ли? Асакура сам не знал, как ответить на этот вопрос: злость на Рю продолжала стучать в висках, но желание прикончить его поутихло. Возможно, это было даже хорошо, ведь теперь он мог взглянуть на их сомнительное сотрудничество трезвым взглядом.       — Полагаю, что так, — медленно проговорил Кэтсеро, покачивая головой. — Но Такаги…       — Мм? — промычал соратник.       — Вздумаешь обвести меня вокруг пальца или подставить, горько пожалеешь. Сломанным носом ты не отделаешься. Я тебе каждую кость в теле переломаю. Понял?       Молодой самурай перевёл тяжелый взгляд с покачивающихся деревьев на мужчину. Тот на мгновение будто оцепенел, но в следующую секунду криво улыбнулся и кивнул.       — Не беспокойтесь, Асакура-доно. Ваше доверие я предать не посмею.       Высокий голос дрогнул от насмешки, которую Такаги подавил в последнюю секунду. Кэтсеро, чьи веки становились тяжелее с каждой минутой, не заметил короткой запинки, а потому только удовлетворённо кивнул и, не обременяя себя ответом, упёрся затылком в дерево и прикрыл глаза. Деревья продолжали шуршать на слабом ветру, который холодил щеки и лоб, а солнце было еще далеко за горизонтом. Не прошло и нескольких минут, как Асакура погрузился в глубокий и совсем не чуткий сон, сквозь который он не слышал ни треска цикад, ни свиста ветра.       Он также не увидел, какая самодовольная улыбка озарила лицо Такаги Рю, который всё так же сидел под сенью дерева, следя за каждым движением Кэтсеро. Дёрнувшийся на его лице мускул или же пальцы, которые стиснули во сне рукоятку катаны, — от взгляда мужчины в зелёных доспехах ничто не укрылось. Такаги был искренне рад разрешению конфликта. Впрочем, вовсе не потому, что дружба с Асакурой была ему так уж необходима.       — А ты действительно не так уж глуп, Кэтсеро, — пробормотал он в ночи, обращаясь скорее к себе, чем к самураю. — К сожалению, я умнее.       Устроившись поудобнее и примостив голову на набитую припасами сумку, Рю повернулся лицом к небу и прежде чем уйти в сонное забытье посмотрел на сверкающие вдалеке звезды. Сулили ли они ему удачу? Или предупреждали об опасности? Задавать себе подобные вопросы Такаги не стал. Он давным-давно перестал надеяться на высшие силы, предпочитая управлять своей судьбой самостоятельно.       Вместо того, чтобы, подобно всем остальным вассалам Комацу, рассуждать о том, будет ли успешен их визит к императору, немолодой воин подложил руки под голову и закрыл глаза, погружаясь в воспоминания почти двухнедельной давности. Тёмные коридоры. Веселая музыка, пьяный смех новых соратников. Сам он, слегка захмелевший от двух кувшинов сакэ, неспешно бродит по поместью Сэйджи, заглядывая в каждую щель. Такаги помнил, какое разочарование его постигло, когда он осознал, что всё в этих стенах было таким же неприметным и серым, как и хозяин дома. Ничто не будоражило воображение, не холодило кровь. Комацу Сэйджи был невыносимо скучен.       Но вот, пройдя вглубь поместья, Рю услышал то, отчего его скука несколько померкла. Тихие, едва различимые девчачьи стоны, которые отчаянно пытались приглушить, судя по тому, как резко они иногда прерывались. Идя на звук, Такаги гадал, кого же он застанет за перегородкой, находившейся почти в конце длинного коридора. Служанку и какого-нибудь самурая? А может, у Комацу есть наложница, которая сейчас с кем-то развлекается, пока старик хохочет за столом? Кто бы это ни был, Такаги Рю должен был знать, что происходит в тех покоях. Любая информация полезна, когда поступаешь на службу к новому сюзерену. Вот только, подойдя к слегка приоткрытой перегородке и заглянув в щель между сёдзи и стеной, немолодой мужчина врос в землю, изумлённый увиденным.       Юная, красивая девчушка, которая оскорбила его своей строптивостью больше года назад, сидела на коленях Асакуры Кэтсеро, упираясь обеими руками в стену напротив, и ловила ртом воздух, наслаждаясь поцелуями мужа. Такаги до сих пор не понимал, что именно вызвало у него такое удивление — Юи, которая вмиг позабыла о своей скромности, или же человек, которому она себя с таким желанием отдавала. Впоследствии Такаги много размышлял об увиденном, и всякий раз, когда сцена близости всплывала в его памяти, он испытывал сразу два противоречивых чувства — вожделение и ярость.       Именно последняя вырвалась наружу тем вечером, когда он встретил девушку, которая шла по коридору в полном одиночестве. Такаги разъярился вовсе не в тот миг, когда она заявила, что рассказала обо всём мужу. Он наполнился злостью, едва увидев её. Спасло лишь умение вести себя невозмутимо в любой ситуации. Однако, как правильно подметил Асакура, Юи умудрилась исчерпать его, казалось бы, железное терпение за считанные минуты. И за это им обоим пришлось поплатиться.       В сотый раз погладив искривлённую переносицу, Рю недовольно хмыкнул, признавая, тем не менее, что еще лёгко отделался. Ошибка была настолько глупая и неосмотрительная, что он вполне мог поплатиться головой, не будь обстоятельства такими благоприятными. Но ничего. Ему удалось всё исправить. Впредь нужно быть осторожнее не только с Комацу и Асакурой, но и с девчонкой, которая, теперь знал Такаги, видела его сущность куда яснее мужа.       На этой мысли мужчина начал медленно засыпать, а все воспоминания, пробуждённые перед сном, закрутились в голове, окуная его в странный, но приятный сон.

***

      К тому моменту, когда рассвет окрасил в светлые краски ночное небо, дождь, сопровождавший свиту Комацу Сэйджи на протяжении десяти дней, утих. Комфортная прохлада уступила место горячему влажному воздуху, от которого невозможно было спастись даже в лесной чаще. Выступив из неё на главную дорогу, которая должна была привести самураев к императорскому дворцу, Асакура Кэтсеро с трудом подавил протяжный стон, ощутив охвативший тело жар: тяжелые доспехи, покрывающие его с головы до ног, начали нагреваться.       Очень быстро то же самое прочувствовали и остальные соратники, из чьих уст начали вырываться не только жалобные стоны, но и несусветная брань, к которой Кэтсеро хотелось присоединиться. Несмотря на то, что всем им удалось отоспаться, настроение у вассалов было довольно мрачное. Казалось, они заранее готовились к тому, что их отвергнут во дворце.       Бросив быстрый взгляд на Комацу, который ехал верхом рядом с Асакурой, молодой самурай увидел, с каким напряжением тот глядит перед собой. Его обычно смугловатая кожа теперь казалась бледной, а шлем-кабуто наверняка скрывал глубокие морщины на лбу. От привычной наглости и самоуверенности Сэйджи не осталось и следа. Смятение сюзерена, как и ожидал Кэтсеро, довольно быстро передалось другим всадникам, и когда на горизонте замаячила крыша императорского дворца, все голоса смолкли от волнения. Даже Такаги и тот не говорил ни слова.       Девять самураев двигались походным строем, который возглавлял не сам генерал, а Уэно, державший развевающееся в голубом небе знамя с моном клана Комацу — черные листья дуба, перекрещивающиеся на белом фоне. Символ смелости и стойкости. По странной иронии, именно первого сейчас главе рода Комацу и не доставало. Впрочем, Асакура почувствовал, что и у него самого засосало под ложечкой, стоило их взмыленным коням выехать на ровную вытоптанную дорогу, которая вела прямо ко входу во дворец императора.       Приближаясь к высоким воротам, которые венчал широкий козырёк с изображенным на нём камоном императорского дома, внимательный взгляд молодого самурая приметил, что обитель некогда самого влиятельного человека в стране дышала на ладан. Дерево, из которого были изготовлены ворота и козырёк, потрескалось в одних местах и гнило в других. С некогда золотой хризантемы, украшавшей вход на территорию дворца, слетела почти вся позолота, отчего герб стал выглядеть неряшливо и бедно. Глядя на него снизу вверх, Кэтсеро нахмурился: эта хризантема отражала реальное положение дел не только в доме императора, но и во всей стране. И в этом, он был уверен, бывший правитель спокойно может обвинить их.       Выстроившись в ровную шеренгу перед воротами, самураи остановились и принялись переглядываться, не решаясь спуститься со своих коней, чтобы постучать. На их счастье через несколько минут с обратной стороны широких ворот донесся звук шагов.       — Должно быть, это охрана, — негромко проговорил Такаги, поворачиваясь к соратникам. — Держите оружие наготове, но не вытаскивайте его, если не будет реальной угрозы.       Мужчины послушались его и стиснули пальцами рукоятки своих катан, напрягаясь, судя по всему, до предела. Кэтсеро последовал их примеру, но вместо того, чтобы с ужасом в глазах прислушиваться к чьим-то шагам, посмотрел на Такаги. Тот выехал вперёд на своём рыжем коне и встал перед Уэно, который уже с трудом удерживал огромное знамя.       — Начинаю сомневаться в том, что идея привлечь Такаги была так уж хороша, — пробурчал в метре от Асакуры сюзерен. Судя по всему, его несколько оскорбило такое своеволие.       Если бы не тяжелые доспехи, в которых и спина, и плечи горели огнём, Кэтсеро непременно бы усмехнулся, но ни физическое состояние, ни непрошеное волнение этому не способствовали. Поэтому в ответ мужчина промолчал и поспешил обратить свой взор на ворота, которые уже трещали, открываясь. Следя за тем, с каким трудом человек с той стороны их раздвигал, самурай сделал быстрый вывод, что несмотря на иллюзию хрупкости, ворота были действительно тяжелыми.       Как только створки приоткрылись настолько, чтобы через них мог пройти хотя бы один человек, на пороге появился невысокий, но крепкий мужчина. На высившуюся над ним шеренгу вооруженных воинов он посмотрел довольно-таки равнодушным взглядом и даже не вытащил из-за пояса свой меч.       — Зачем пожаловали? — спросил он без какого-либо интереса.       Асакура готов был поспорить, что от такого приветствия брови Комацу уползли на самый верх. Однако Такаги не растерялся: тут же спустившись со своего коня на землю, он согнул спину в поклоне перед охранником.       — Просим прощения за вторжение без приглашения, однако господин Комацу Сэйджи просит аудиенции у императора. Вопрос государственной важности, мы надеемся, господин император будет так великодушен и сможет нас принять…       — Комацу Сэйджи? — переспросил мужчина всё тем же серым голосом и направил взгляд в толпу застывших воинов, чтобы отыскать их хозяина.       Кэтсеро услышал, как сюзерен, стушевавшись на пару мгновений, слез с коня вслед за Такаги и также направился к воротам замка. Встав рядом с вассалом, Сэйджи склонил голову в приветствии, отчего охранник позабавлено ухмыльнулся.       — Ах да… Господин император упоминал, что вы можете приехать, — сказал он, растягивая слова и кивая.       — Неужели? — эта новость, казалось, еще сильнее взволновала Комацу.       — Да. И он приказал не впускать вас, — тут же отрезал мужчина.       Самураи вокруг Кэтсеро зашептались, выражая друг другу своё негодование. Что значит «не впускать»? Неужели они проделали такой путь только ради того, чтобы их развернули у самых ворот? И что теперь будет с ними и со страной?       — Простите, но… почему император отдал такое распоряжение? — натянутым тоном спросил Комацу, чьё лицо вмиг стало еще бледнее.       — Господин император не пояснял свой приказ, — судя по тому, как повысился голос охранника, он начал раздражаться.       Это окончательно ввело в ступор обоих — и Комацу, и Такаги. По напряжённому выражению лица последнего было видно, что тот не только не ожидал подобного, но и отчаянно пытался теперь найти какой-то выход из нелепой ситуации.       — Но нам нужно встретиться с императором, — продолжал настаивать Сэйджи, большие кулаки которого то сжимались, то разжимались. — От этой встречи зависит судьба всей страны!       — Простите, Комацу-сан, но таково решение господина императора. Осмелюсь предположить, что это решение также является ответом на вопрос, с которым, вероятно, вы сюда и прибыли, — с каждым словом речь охранника становилась всё жестче, а лицо Комацу всё пунцовее.       Со своего места Асакура видел, как на скулах седоволосого самурая заиграли желваки, и понял, что тот находится на грани. Понаблюдав за происходящим еще полминуты, молодой мужчина тяжело вздохнул и спрыгнул со своего бурого коня на немного размытую дождём дорогу. Обойдя всех соратников, которые, чувствовал он, с удивлением глядели ему в спину, Кэтсеро подошёл к взглянувшему на него волком охраннику.       — Что нам нужно сделать, чтобы нас согласились принять во дворце? — спросил Асакура после того, как отвесил мужчине короткий поклон.       — Полагаю, для этого вам нужно было не развязывать войну, которая уничтожила половину страны, — дерзко ответил тот, и Кэтсеро увидел, как в его узких глазах промелькнуло презрение.       — Это ваше предположение, не императора. Мы бы предпочли, чтобы вы узнали ответ у своего господина, — словно не заметив его неприятного тона, проговорил молодой самурай. — Мы готовы выполнить любое его условие, если господин император согласится уделить нам хотя бы пять минут своего времени.       Загоревшее и покрытое непонятными пятнами лицо охранника исказилось в усмешке, а рука его всё-таки потянулась к рукоятке катаны:       — Тебе, Асакура, путь сюда заказан, так что я бы на твоём месте не торговался.       — И опять же, это ваши слова или слова вашего хозяина? — еще более настойчиво поинтересовался Кэтсеро, надеясь, что никто не заметит его несколько уязвлённого таким заявлением самолюбия. — Мы не уйдём до тех пор, пока господин император не скажет, что у нас нет ни единого шанса попасть на аудиенцию.       — Он же это и так сказал, запретив пропускать вас…       — И тем не менее, — повысил голос Асакура, — спросите еще раз. Будьте так добры. И не забудьте добавить, что мы примем любое его условие, если он согласится принять хотя бы одного из нас.       Посверлив Кэтсеро почти что ненавистным взглядом, охранник минуту спустя шумно выдохнул и отступил назад к приоткрытым воротам.       — Ждите здесь, — бросил он, сверкая глазами. — За этими воротами двадцать лучников, так что даже не пробуйте протиснуться следом.       Сказав так, мужчина проскользнул через приоткрытые створки на территорию дворца и зашагал по посыпленной гравием дорожке. Застывшие перед входом самураи же обменивались недоверчивыми взглядами в наставшей тишине. Никто не осмеливался нарушить её до тех пор, пока Комацу Сэйджи, чьё лицо постепенно приобретало свой обычный цвет, не зашипел на вассала:       — Что значит «любое условие»? А если он потребует войти без оружия во дворец, который кишит такими вот охранниками, что тогда?       — Тогда вы будете несказанно счастливы, что вас вообще согласились принять, Комацу-доно, — пожал плечами Асакура. — Лучше оказаться безоружным на территории дворца, чем быть изгнанным с его порога.       — И всё-таки это глупо! — продолжал возмущаться седоволосый мужчина, по лицу которого начали стекать капли пота. — Нас могут прикончить там!       — Комацу-доно, — слегка повысил голос молодой вассал, — если император откажет вам в приёме, вы станете не сёгуном, а помехой для остальных князей, которые тут же начнут на вас охоту. И тогда вас прикончат в собственной постели.       Кэтсеро глядел прямо в глаза Комацу, цедя слово за словом и старательно сдерживая волну раздражения, которая грозилась обрушиться на сюзерена в любое мгновение. Как он может не понимать таких простых вещей?       — А вместе с вами вырежут и мою семью, — подытожил он, боясь даже представлять кровавую картину, в центре которой будут его родные. — Допускать я этого не собираюсь, так что вам придётся поставить себя под удар и выполнить любой приказ императора.       На сей раз Сэйджи не стал продолжать спор, ограничившись лютым взглядом, брошенным на вассала, и стиснутыми челюстями. Соратники за их спинами что-то безостановочно бурчали, выражая своё недовольство, но ни Кэтсеро, ни Комацу не было до их ворчания никакого дела. Такаги Рю задумчиво сверлил черными глазками всё еще приоткрытые ворота, надеясь, видимо, услышать шаги охранника, но тот всё не возвращался. Мужчины стояли под набирающим мощь солнцем, казалось, целую вечность, что было еще невыносимее в тяжеленных доспехах. В конце концов Асакура почувствовал, как плечи и спина начали ломиться от усталости и жара, а головная боль усилилась во сто крат.       — Странно, — пробормотал Такаги, поворачиваясь к нему, когда Кэтсеро снял с головы шлем-кабуто и вытер со лба пот. — Откуда этот человек узнал, что ты — Асакура? Ты уже когда-то бывал здесь, Кэтсеро?       Тот факт, что Такаги в очередной раз назвал его по имени, не имея на это дозволения, заставил молодого самурая поморщиться. Впрочем, делать ему замечание не было сил.       — Мой клан давно не вхож в императорский дворец, тебе ли не знать, — ответил он, после чего, дав себе время на размышления, поднял свой шлем и указал изображенный на нём камон — переплетающиеся на ветках цветы глицинии. — Должно быть, узнал наш герб.       — Твой герб он, значит, узнал, а меня не смог, — фыркнул Комацу, вновь смерив вассала недобрым взглядом.       — Ну это же моя семья участвовала в свержении императора, не ваша, — Асакура недовольно поджал губы, вглядываясь в собственный камон. Получается, теперь он будет вынужден отвечать за ошибки не только своего отца, но и деда. — Да и предыдущего сёгуна убил мой отец. Так что запомнить нас было проще, чем вам кажется.       К удивлению Кэтсеро, Такаги рядом быстро закивал, показывая, что согласен с его выводами. Сэйджи же выглядел недостаточно удовлетворённым услышанным, но противопоставить ему было уже нечего. Трое самураев принялись вновь прислушиваться к тому, что происходит за воротами, и простояли на жаре еще добрых полчаса, пока до их ушей не донеслось торопливое шарканье.       Выпрямившись на месте словно по команде, мужчины с явным нетерпением на лице дожидались, пока охранник с пятнами на хмуром лице покажется из-за створки ворот.       — Господин император очень недоволен тем, что вы не вняли его прямому приказу, — отрапортовал он таким холодным тоном, что Асакура не сомневался — дальше последуют хорошие для них вести. — Однако… он согласился уделить вам немного своего драгоценнейшего времени.       Не обращая ни малейшего внимания на то, что последняя фраза была произнесена сквозь стиснутые зубы, Комацу расплылся в улыбке и одобрительно кивнул, будто бы говоря, что иначе и быть не могло.       — Тем не менее, господин император не дал разрешения на то, чтобы вся свита Комацу Сэйджи проследовала во дворец, — проговорил охранник, из-за чего улыбка седоволосого воина померкла. — Господин император примет только двоих — Комацу Сэйджи и… — мужчина запнулся, явно не желая произносить второе имя вслух, — Асакуру Кэтсеро. Остальная свита должна остаться здесь.       Услышав своё имя, Кэтсеро округлил глаза и спешно посмотрел на сюзерена, который глядел на него с тем же непониманием. Стоявший рядом с ними Такаги и вовсе был поражен тем, что его имя император даже не назвал. На мгновение его привычная маска дружелюбия слетела, подарив всем возможность узреть свирепость, отразившуюся на лице немолодого самурая.       — Кроме того, — продолжал говорить охранник, чьи глаза многозначительно скользнули по обмундированию Комацу и Асакуры, — вы должны снять доспехи. Оружие тоже должно остаться за пределами дворца.       — Еще и без доспехов?! — воскликнул Сэйджи, сделавший шаг к мужчине, который посмотрел на него без какого-либо страха. — А если вы нас там убьете?!       — Поверьте, господин Комацу, если охрана господина императора захочет вас убить, вас не спасут ни доспехи, ни оружие, — спокойным голосом заявил тот и растянул губы в холодной улыбке. — Так или иначе, это условие господина императора. Если вы на него не согласны, извольте убираться.       — Глупость какая!.. — выплюнул Комацу и повернулся спиной к стражу, чтобы посмотреть на вассалов, которые все еще восседали на конях.       Кэтсеро тоже глянул на них краем глаза, но только чтобы увидеть растерянность на их обычно высокомерных лицах. То, что император разрешил пройти во дворец Асакуре, а не кому-то из них — более благородных самураев — сильно их озадачило. Впрочем, сам Асакура не был так уж польщен вниманием человека, которого его семейство помогало убрать от власти тридцать лет назад. Может быть, император решил на старости лет отомстить тем, кто превратил его во всеми забытого старика?       — Ладно, делать нечего, — выдохнул в конце концов Сэйджи и, наверняка, чертыхаясь про себя, ткнул пальцем в своих солдат. — Вы ждите нас здесь. Вы тоже, Такаги-сан.       Рю кивнул без какого-либо энтузиазма и в который раз сверкнул глазами, посмотрев на Асакуру.       — Раз уж иного выбора у нас нет…       Сказав это, сюзерен принялся снимать с себя доспехи, которые покрывали его тело с головы и до самых пят. Кэтсеро последовал его примеру, с облегчением избавляясь не только от шлема, который теперь лежал перед воротами дворца, но и от кирасы, кожа и шнуры на которой разогрелись до невозможного. Наконец, оставшись стоять в одном черном кимоно и брюках-хакама, молодой самурай уложил свои вещи рядом со шлемом-кабуто и выразительно посмотрел на охранника:       — Нижнюю кольчугу я могу оставить или же мне раздеваться полностью?       — Ты даже имеешь наглость шутки шутить, — ухмыльнулся тот, оглядывая Асакуру с презрением. — Посмотрим, будешь ли ты таким же языкастым перед господином императором.       Кэтсеро промолчал, но и кольчугу, скрывавшуюся под кимоно, снимать не стал. По-видимому, такой исход стража вполне устроил.       — Готовы? Наконец-то, — увидев, что Комацу, облачённый в такое же черное кимоно и хакама, встал рядом с вассалом, мужчина смерил их обоих ледяным взглядом. — Пойдёмте. Негоже заставлять господина императора ждать.       Трое мужчин подошли к воротам и, один за другим, протиснулись сквозь нешироко открытые створки. Асакура услышал, как Такаги на прощание пожелал им удачи, и задался вопросом, насколько искренними были его слова. Если им удастся пережить этот день и уйти из дворца хотя бы живыми (о власти мужчина пока и не смел мечтать), это уже будет самой большой их удачей. Однако думать о том, что последует за тем, как император откажется признать Комацу правителем, было жутко.       Охранник не соврал: за воротами их действительно ждали лучники, часть которых стояла вдоль дороги, ведущей ко входу, а другая часть целилась в них с крыши дворца. Быстрым взглядом мужчины насчитали по меньшей мере двадцать пять луков, стрелы которых целились им в голову и сердце. Воодушевления такая встреча не прибавила.       — На входе вас обыщут еще раз, — предупредил охранник, шагавший впереди. — Прятать оружие бесполезно. Найдём — ваши трупы выкатятся обратно за ворота.       — А мне всегда казалось, что император представляет собой нечто возвышенное и одухотворённое, — хмыкнул Кэтсеро. — Но вы сыплете угрозами не хуже наёмников.       Произнеся это, он заслужил уничтожительный взгляд не только стража, но и Комацу.       — Господин император — потомок богов. Он — самый возвышенный, одухотворённый и великий человек в стране, — остановившись и развернувшись лицом к нему, принялся цедить охранник. — А вы… грязные животные, которые только и делают, что перегрызают друг другу глотки. Мы защищаем нашего господина от таких мразей, как вы, и ради его безопасности мы сделаем всё.       В подтверждение своих слов он обхватил пальцами рукоятку катаны и чуть потянул её на себя, чтобы приоткрыть острое лезвие, которое тут же сверкнуло на солнце. Оставшийся в одной тонкой кольчуге Асакура сделал полшага назад.       — Такая преданность вызывает только уважение, — проговорил вассал и немного опустил голову, надеясь, что извинения заставят мужчину убрать меч обратно в ножны. — Прошу прощения за дерзость.       — То-то же, — фыркнул охранник и, отпустив рукоять катаны, повернулся спиной к непрошеным гостям.       Они тут же двинулись дальше. Дворец императора представлял собой почти такое же жалкое зрелище, как и скрывавшие его ворота. Одноэтажное деревянное здание, разбросанное на территории меньшей, чем поместье самого Комацу. Его стены дубового цвета слоились от старости, влажности и жгучего солнца, одним своим видом подтверждая, что у «самого великого человека в стране» денег было примерно столько же, сколько у ронина. Понимать это отчего-то было вовсе не приятно, а удручающе. Асакура даже ощутил лёгкое чувство вины: казалось неправильным, что у его клана нет проблем с достатком, а у человека, на поклон к которому он идёт, нет ни гроша.       Как и сказал охранник, на входе их обыскали четверо стражей, которые старательно прощупывали предплечья, торс и ноги мужчин. Приметив на Асакуре кольчугу, все они недовольно поморщились, но избавиться от неё не приказали. Наконец, покончив с обыском, стража пропустила их в сам дворец — ветхий дом, который можно было назвать «дворцом» только с большой натяжкой.       — В гостевом зале вместе с вами будут еще три стража, включая меня, — вновь подал голос охранник, ведя их по открытым коридорам. — Повторюсь: попробуете выкинуть что-нибудь эдакое…       — Наши трупы выкинут за ворота, — закончил за него Кэтсеро, чувствуя, как в груди просыпается небывалое волнение. — Мы поняли.       Чем ближе он подходил к деревянным перегородкам в конце коридора, за которыми, судя по количеству охраны, и сидел император, тем чаще в его мыслях всплывали лица родных, оставленных в поместье Комацу. На какой-то короткий миг молодой мужчина пожалел, что Юи сейчас нет рядом с ним. Отчего-то ему почудилось, что такая светлая девушка с лёгкостью смогла бы найти общий язык с императором.       «Клан Такаяма тогда тоже ратовал за отстранение императора от власти», — вспомнил Асакура рассказы деда. Отец Юи и её дед оказывали огромную поддержку сёгунату Токугава и сыграли не последнюю роль в свержении императора. Припомнят ли ему и это? Отвечать еще и за родственников жены Кэтсеро совсем не хотелось.       — Мы требуем относиться с огромным уважением к господину императору, — обратился к ним в последний раз охранник, чьи пятна на лице превратились из белых в алые — настолько ему не нравился их визит. — Не смейте ему грубить. Помните, вы здесь никто.       Комацу Сэйджи совсем не улыбалось стать никем, но даже он сдержал едкое замечание, когда страж схватился обеими руками за перегородки, намереваясь их отворить.       — Мы будем вежливы и почтительны, не сомневайтесь, — ответил Асакура и вновь склонил голову.       Довольный услышанным, мужчина кивнул и одним решительным жестом распахнул деревянные перегородки. Те разъехались в стороны без единого скрипа, открывая перед гостями широкий, залитый солнечным светом зал, в центре которого восседал хрупкий старик в многослойном одеянии — император Японии.

***

      Асакуре Кэтсеро никогда не доводилось видеть императора. К моменту его рождения истинный хозяин страны был уже четыре года как отстранён от власти, а потому даже какие-либо слухи о том, как поживает свергнутый правитель, до него не доходили. Всё, что знал о нём Кэтсеро, он слышал от деда и отца, которые вместе с другими семействами приложили свою руку к самому дерзкому перевороту в истории страны.       Свержение императора — потомка богов, сотни лет назад сотворивших острова, которые и превратились со временем в Японию, какой Кэтсеро её знал — было не просто политической подлостью, но и богохульством в глазах многих. Какое-то время после прихода к власти клана Токугава люди жили с постоянным страхом того, что месть богов не заставит себя ждать. Они были уверены, что на страну вот-вот обрушатся несчастья и страдания, но ничего подобного так и не случилось. Люди смирились со сменой власти, радуясь уже тому, что им не придётся расплачиваться жизнями за совершённое кощунство, и принялись жить в государстве чуть более спокойном чем то, в котором они существовали, пока страной правил император.       Впрочем, радость не продлилась долго. Последние пятнадцать лет страну почти что разрывало на части: авторитет клана Токугава был не таким мощным, как у императора — потомка богов, а потому каждый князь хотел побороться за власть. Одним из таких людей был Асакура Шиджеру, ввязавшийся в авантюру с целью свергнуть предыдущего сёгуна, чтобы силой завоевать уважение и власть. Чем закончилась опасная затея отца, Кэтсеро помнил и по сей день. Порой сцена его жестокой казни всплывала во снах, которые пробивали мужчину на холодный пот, вынуждая проснуться. Он боялся когда-либо оказаться на его месте.       А что же сейчас? Разве теперь он не занимает его место? Точно такой же грешник, как и отец. С той лишь разницей, что Шиджеру никогда не преклонял колени перед императором, а он, Кэтсеро, вынужден это делать, чтобы выжить. Если бы не сковывающий сердце страх, который заставлял мужчину следить за каждым своим движением, Асакура бы посмеялся над иронией судьбы. В конце концов, его клан пришёл к тому же, от чего сбежал тридцать лет назад — к императору Японии.       Сидя на жестком дзабутоне, который без какой-либо вежливости бросил ему под ноги один из охранников, молодой самурай с осторожностью оглядывал широкий, залитый светом зал, в котором всё было таким же старым, как и сидевший в его центре старик. Довольно худой, совершенно седой и, как показалось Асакуре, полусонный, он глядел на выторговавших встречу с ним гостей без какого-либо выражения. Был ли он зол на них за столь грубое вторжение? Лелеял ли мечты о мести, смотря на них? Продумывал ли план их мгновенной казни? По его лицу невозможно было что-то прочитать, отчего Кэтсеро нервничал еще сильнее.       Судя по тому, как сидевший рядом Комацу громко сглатывал слюну, сюзерен тоже был не в восторге от того, что они окружены вооруженной до зубов стражей императора. Покосившись на него, молодой самурай приметил, что его лицо приобрело серый оттенок, а глаза были выпучены в испуге. Он явно ожидал не такого приёма.       — Забавно, — прокряхтел спустя время старик, чьи полуприкрытые глаза скользили от Комацу к Кэтсеро и обратно, — не думал, что когда-либо увижу потомка клана Асакура в своём доме.       По всему телу Кэтсеро пронеслась ледяная волна, покрыв его мурашками. Не ответив императору, он опустил глаза в пол, уверенный, что услышал в его словах презрение. Впрочем, возможно, это было лишь игрой воображения? Ведь тон императора, равно как и его глаза не выражали практически ничего. С таким же успехом он мог бы подумать, что старик говорит с уважением, но этого, конечно же, совершенно точно не могло быть.       — А вы, Комацу-сан, — император уже обратился к вздрогнувшему на своём месте Сэйджи. — Неужели вы совсем не уважаете моё решение?       — Я… я… я не… — язык Комацу будто завязался в узел. — Ни в коем случае, Ваше Величество. Я уважаю и вас, и ваши…       — Тогда почему же вы не ушли, как только мой страж сообщил вам, что в моём доме вам не рады? — прервал его пожилой мужчина всё тем же скрипучим, но бесцветным голосом.       Комацу не сразу нашёл, что ответить. Следя за ним краем глаза, Кэтсеро видел, как он, подобно рыбе, выброшенной на сушу, то открывает, то закрывает рот, из которого не вылетало ни звука. Наблюдая за его смятением, Асакура с трудом удержался от того, чтобы цокнуть языком. Время для своей трусости он нашёл совершенно не подходящее.       — Я… Ваше Величество, я надеялся, что, встретившись с вами лично, я сумею убедить вас в том, что моя кандидатура на титул сёгуна…       — Ваша кандидатура на титул сёгуна, Комацу-сан, отклонена в связи с тем, что я не вижу в вас достойного правителя, — на этот раз в тоне императора действительно зазвучала неприязнь.       Услышав её, Кэтсеро вскинул глаза на его худощавую фигуру, спрятанную под несколькими слоями кимоно. Цвета его одеяния почти торжественно сияли в лучах солнца, из-за чего глаза самурая тут же заболели от красных, пурпурных и желтых цветов, которые пестрели перед ним.       — Но почему?! — почти вскричал в ответ Сэйджи. Он попытался было подняться на ноги, но стоявший за его спиной страж резко опустил его обратно на колени. — Простите… Дорога вымотала меня, поэтому я могу быть несдержан. Простите.       Немного отдышавшись и взяв себя в руки, седоволосый воин посмотрел на императора и продолжил. Теперь в его голосе слышалась дрожь, а вежливый тон вышел довольно натянутым:       — Ваше Величество, мы проделали столько работы, чтобы избавить страну от этого сумасшедшего — Токугавы Мацуо! Столько воинов — отличных воинов, должен сказать, — полегло в этой войне. Я потерял сыновей, многие мои люди потеряли целые семьи… Неужели вы позволите обесценить жертвы этих людей?       Слушая его речь, Асакура чувствовал, как на смену холоду, охватившему его тело, приходит жар: оцепенение сменялось гневом. Вот как он, значит, теперь говорит? Теперь тысячи людей, погибших за него, — не сопутствующие потери, а жертвы? Молодой мужчина сам не заметил, как повернулся лицом к сюзерену и смерил его уничтожающим взглядом. На левой щеке Комацу, которую Кэтсеро сейчас не видел, продолжал зеленеть синяк, оставленный его кулаком, и он испытал жгучее желание разукрасить и вторую его скулу.       — Дело не в жертвах, Комацу-сан. То, что этим людям пришлось погибнуть во имя вас — это настоящая трагедия, — ровным голосом ответил император, в последний момент возвращая закипающего Асакуру на землю. — Трагедия заключается в том, что в моём понимании вы не тот правитель, который требуется моей стране. Вы утопили её в крови. Разорвали на части. Вы уничтожили семьи, кланы… Вы едва не проиграли. Только чудо в лице ваших же вассалов помогло вам выжить. Не вы победили в этой войне, а ваши люди. Да и то… победой это назвать сложно.       — Я не топил страну в крови и уж тем более не разрывал её на части! — выпалил Сэйджи, чьи ноздри раздувались от гнева. — Токугава — вот кто повинен в том, что погибло столько людей!       — Токугава Мацуо — больной человек, — возразил император и покачал рукой стражу, который, видел Асакура, начал было оголять катану за спиной Комацу. Внемля приказу старика, охранник вернул меч обратно в ножны. — Не думаю, что он смог бы править долго. Скорее всего, не развяжи вы войну, он бы тихо умер в своей постели. А поскольку наследников у него нет, власть могла бы совершенно спокойно перейти к одному из князей, которого я бы счёл достойным. Если бы всё сложилось так, Комацу-сан, в списке достойных претендентов могли бы оказаться и вы, но, увы… Вы сделали свой выбор. Я не вправе вас за него судить. Однако я вправе счесть вашу жажду власти слишком опасной для моей страны.       — Вы не можете знать наверняка, что бы сделал Токугава, если бы не разгорелась война! — судя по тому, как раскраснелось еще недавно бледное лицо Сэйджи, на смену страху пришли злость и обида. — Его болезнь была опасна для всей страны, я лишь пытался…       — О, Комацу-сан, прошу вас, — Кэтсеро видел, как император устало вздохнул и поднял руку, веля ему замолчать. На лице его при этом появилось огорчение. — Прошу, не приписывайте себе благородных намерений. Я слишком долго прожил на этом свете и могу отличить человека, который действительно беспокоится о своей стране, от того, кто просто мечтает о власти. Если вы действительно хотите показаться мне искренним человеком, пожалуйста, признайте, что, разжигая войну, вы думали не о благе народа, а только о своём величии. Такая искренность в разы лучше притворства.       В широком зале воцарилось молчание. Комацу Сэйджи вновь пытался подобрать слова, которые, был уверен Асакура, должны были сменить гнев императора на милость, но так ничего и не находил. Старик в ярком одеянии смотрел на его попытки с лёгкой, совсем не насмешливой улыбкой. В нём вообще не было ничего насмешливого. Он был безупречно вежлив, даже когда говорил жесткие слова. Вслушиваясь в каждое его слово, Кэтсеро пытался понять, что представляет из себя человек, которого десятки лет назад отстранили от власти так же грубо, как он сейчас лишает Комацу последней надежды. Удивительно, но, в отличие от того же Комацу, молодой самурай понял, что император не вызывает у него ни раздражения, ни презрения. Разве же он так уж неправ?       — Тогда кому же… — выдавил из себя в конце концов Сэйджи, — кому же вы собираетесь отдать власть?       — Я еще не решил, — пожилой мужчина еще раз улыбнулся, на этот раз, как показалось Кэтсеро, сочувственно. — По меньшей мере дюжина князей из самых разных земель прислали мне своё прошение. Я рассмотрел их все, но по-прежнему в раздумьях. Не самый простой выбор, как вы понимаете.       Асакура сам не понял, как и почему у него вырвался смешок. Не надменный, как это бывало обычно, а на удивление смиренный. Он не успел даже задаться вопросом, что именно чувствует после того, как император отверг их, как два полуприкрытых глаза вновь посмотрели на него.       — Асакура-сан? Что-то случилось? — поинтересовался старик, с тонких губ которого сползла улыбка.       Кэтсеро почувствовал на себе и едкий взгляд Комацу, но поворачиваться к нему не стал. От того, что к нему обратился император, в животе мужчины всё неприятно перевернулось и похолодело.       — Нет, я… — перебарывая собственное оцепенение, пробормотал Асакура, слегка покачивая головой, — извините, я просто немного разочарован, вот и всё.       — Разочарованы? — брови мужчины поползли вверх. И снова в нём не было ни капли надменности. — Чем же, позвольте спросить?       — Вашим отказом. Не то чтобы я его не ожидал, но… — Кэтсеро чуть повёл плечами, кривя губы в невесёлой усмешке. — Всё-таки неприятно проигрывать, когда приложено уже столько усилий.       С полминуты император смотрел на него, ничего не говоря. Наблюдать за его совершенно безэмоциональным лицом, которое было покрыто глубокими морщинами, было странно, поэтому молодой мужчина опустил глаза в пол и стёр с лица ухмылку. И правда, на что они надеялись? Особенно, если он, Асакура, сопровождает Комацу. Возможно, именно его присутствие и обрекло их план на провал? Видимо, Уэно был прав: преступнику вроде него не следовало являться в императорский дворец.       — Вы очень похожи на своего отца, Асакура-сан, — сказал наконец император, нарушив молчание.       От этих слов всё внутри Кэтсеро рухнуло, но император, по-видимому, заметив его помрачневшее лицо, тут же добавил:       — Внешне, я имею в виду. В вас мало что от матери, не так ли?       «Меньше, чем могло бы быть», — произнес про себя самурай, но вслух ответил лишь:       — Да. Мне часто говорят, что я похож на отца. Что я такой же, как он.       Старик покивал, так и не сводя глаз с молодого воина, отчего Асакура начал чувствовать себя совсем уж неуютно. И почему он не сдержал свой смешок?       — Но вы ведь не такой, как он, не так ли?       Странный вопрос заставил Кэтсеро оторвать взгляд от пола и посмотреть на пожилого мужчину из-под нахмуренных бровей. Тот сидел, ожидая его ответа с абсолютным спокойствием на лице.       — Нет, господин император. Я совсем не такой, каким был мой отец, — выдавил из себя Асакура несколько мгновений спустя. Почему-то в этот раз он был уверен в этом сильнее, чем когда-либо.       — И тем не менее, вы, как и он, организовали государственный переворот, свергнув, как и ваш отец, члена клана Токугава, — старик слегка прищурился, но в следующую секунду вновь мягко улыбнулся. — Ваш отец хотел власти, признания, денег. А что руководило вами?       Он чувствовал себя загнанным в угол. То выпрямляясь, то сутулясь под взглядом императора, Кэтсеро пытался откопать в самом себе ответ на этот весьма непростой вопрос. Действительно, что руководило им, когда он, как последний изменник, совершил то же преступление, за которое когда-то казнили его отца?       — Честно говоря, поначалу мной руководила злость, — ответил самурай, сжимая пальцы на коленях в кулаки. По спине продолжал стекать пот, теперь вызванный не только царящей духотой, но и волнением, которое он не привык испытывать. — Токугава не был особо благосклонен к моей семье, и что бы я для него ни делал, какие бы приказы ни исполнял, он относился к нам, как к мусору.       — Ну, это неудивительно, если учесть, какую грязную работу вы делали, — неожиданно фыркнул рядом Комацу, заставив вассала немедля обернуться к нему.       — Я делал то, что должно было быть сделано. То, что мне приказывали. Я не выбирал себе задания погрязнее, как вы все, видимо, считаете, — прошипел Асакура, встречаясь взглядом с сюзереном.       — Да ты и без заданий не гнушался убивать, — усмехнулся Сэйджи, глядя ему прямо в глаза. — Чего только стоит убийство Такаямы Акиры. Тебе никто не говорил его убивать, ты сделал всё сам.       — Я…       — Господа, прошу вас, — император прервал начавшуюся было гневную тираду Кэтсеро, который ощущал, как на лбу уже начинает выпирать вена от ярости. — Я не хочу слушать споры под крышей моего дома. Это, знаете ли, несколько угнетает. Комацу-сан, будьте так добры, позвольте мне побеседовать с вашим вассалом наедине.       — Позволить вам что?!       Если бы не шок, испытанный им, когда он услышал просьбу императора, Кэтсеро бы посмеялся над тем, как отвисла челюсть Сэйджи. Его черные глаза вмиг расширились, и он с изумлением переводил взгляд с вассала на старика и обратно.       — Не поймите меня неправильно, Комацу-сан. Я хотел бы пообщаться с новым главой клана Асакура наедине, поскольку в вашем присутствии диалог явно не получится спокойным.       — Зачем вам беседовать с ним, если вы уже мне отказали? — рявкнул седоволосый самурай, и страж позади него напрягся.       — Когда же мне еще представится возможность поговорить с потомком тех, кто лишил меня власти? — в этот раз старик слишком уж невинно посмотрел на гостя и развел руки в стороны. Это выглядело настолько нелепо, что Кэтсеро тут же понял, что он лукавит. — Праздное любопытство в моём возрасте нужно удовлетворять. В конце концов, мне осталось жить не так уж долго.       — И всё же… — принялся возражать Комацу, однако в следующую секунду на его плечо опустилась тяжелая рука охранника.       — Насколько я понимаю, Комацу-сан, господин Асакура ваш вассал, но ведь не раб, правда? — поинтересовался пожилой мужчина, ссутулившись еще сильнее в ожидании ответа.       Сэйджи снова принялся подбирать слова, которые, видимо, должны были отговорить императора от необычной затеи, но так ничего и не ответил. Кэтсеро, всё это время наблюдавший за тем, как краска то сползает, то заливает его лицо, ухмыльнулся и посмотрел на императора:       — Я согласен на беседу, господин император. Думаю, действительно будет лучше, если мы поговорим наедине.       Он сказал так, рассчитывая на то, что от услышанного на шее сюзерена заиграют желваки, и не прогадал. Комацу воззрился на него глазами, почти что налитыми кровью, и скрипнул зубами.       — Прекрасно, — процедил тот, поднимаясь с дзабутона прежде, чем страж схватил его за плечо сильнее. — Такое своеволие, Асакура, будет тебе дорого стоить.       По приказу императора все три стража, охранявшие его, вышли из зала одновременно с бубнящим себе под нос проклятья Сэйджи. Оставшись в залитом солнцем зале один на один с покашливающим стариком, с лица которого не сходила улыбка, Асакура выжидательно посмотрел на императора. То, как обернулась совершенно провальная встреча, было необычно и заставляло его нервничать пуще прежнего. Кто знает, что он сейчас услышит о себе?       — Так значит, это правда? — заговорил спустя некоторое время пожилой мужчина, с интересом смотря на самурая, который только вопросительно приподнял бровь. — Вы на самом деле лишили жизни господина Такаяму?       Что же, он готов был услышать что угодно, кроме этого вопроса. Немного помедлив, Кэтсеро лишь кивнул. Здесь и сейчас говорить об убийстве Акиры вслух ему не хотелось.       — А потом женились на его дочери? — нахмурился мужчина.       — Н-нет, господин император, — покачал головой Асакура, понимая, к чему он ведёт. — Его дочь вышла за меня до того, как он… умер.       «Ты хотел сказать, до того, как ты искромсал его тело?» — одёрнул его внутренний голос, отчего-то напоминавший голос Шиджеру.       — Вот оно что, — задумчиво протянул император и потер пальцами свой узкий подбородок, на котором не было ни одной волосинки. — До меня, признаюсь, доходили разные слухи о вашем браке, один страшнее другого. Даже не знаю, какому из них верить, все они так ужасны…       — В этих слухах нет ни капли правды, — на мгновение озлобившись, высказал Кэтсеро, но тут же умолк, увидев удивлённый взгляд напротив.       Однако ему было совсем не совестно: он был готов снести любые сплетни, которые распространяли о нём его неприятели (коих набралось бы с половину страны), но россказни о своём якобы жестоком обращении с женой терпеть не собирался. Хватит и того, что его всю жизнь зовут выродком и приписывают ему небывалые преступления.       — Что вы имеете в виду, Асакура-сан?       — Я знаю, о чем болтают люди в стране. Они считают меня животным, клятвопреступником, убийцей, вором и насильником, — говоря это, Асакура опять посмотрел в пол, укрытый довольно потёртыми татами, и глухо посмеялся. Не самое подходящее место для душевных излияний. — Возможно, часть из этих слухов действительно правдива, хоть я и нисколько этим не горжусь. Я совершал много непростительных ошибок и не собираюсь от них отрекаться, подобно Комацу или Токугаве. Но я не насильник.       — Так значит, ваша жена не… как бы это помягче сказать, — вздохнул император, несколько сбитый с толку услышанным. — Не пленница? Не заложница?       «Повырывать бы языки всем, кто распространяет эти сплетни», — почти что прорычал молодой мужчина и на пару мгновений закрыл глаза, пытаясь справиться с кипящим внутри негодованием. Ему было противно даже представить свою жизнь такой, какую ему прочили все «доброжелатели».       — Она моя жена. Со всеми вытекающими из этого обязанностями, — ответил он, едва совладав с собой. — Я не держу её в плену, не избиваю, не насилую, не… что там еще могли придумать эти ублюдки?       Император поморщился, услышав повисшее в воздухе ругательство, но Кэтсеро не обратил внимания. Неужели даже здесь, во дворце императора он будет вынужден доказывать, что Асакура не такие мрази, какими их все считают?       — Так или иначе, — продолжил самурай, — кровь Такаямы Акиры на моих руках, да, но и он не был святым. Уж вам ли этого не знать. Я просто защищал то, что мне дорого.       — Так вы убили «из любви»? — проговорил император таким тоном, который Асакуре совсем не понравился.       — Нет, я… послушайте, зачем мы об этом говорим? Это не имеет никакого смысла. Моя личная жизнь никак не связана с тем, ради чего мы с Комацу сюда приехали.       — О, вы ошибаетесь, Асакура-сан. Этот разговор имеет смысл для меня, и он напрямую связан с дальнейшей судьбой моей страны, — невозмутимо ответил пожилой мужчина и наклонился вперёд, глядя на ничего не понимающего самурая. — Внутри вы не такой, как ваш отец. Я это вижу. О его жестокости слухи ходили куда более дерзкие, и, к моему сожалению, все они оказались правдой. Вы же не отличаетесь теми же… садистскими, с вашего позволения, наклонностями. И тем не менее, вы позволяете себе то, что не позволил бы ни один благородный самурай.       Кэтсеро хмыкнул и покачал головой, не соглашаясь со сказанным. Император в ответ приподнял густые брови.       — Знали бы вы, как ведут себя эти ваши «благородные самураи». Из благородного в них разве что их россказни, а на деле…       Он прикусил язык, вспомнив, как Такаяма Акира высокомерно смотрел на него той ночью, когда Токугава сделал ему щедрое предложение. Как Такаяма выплёвывал ему в лицо оскорбления и самодовольно ухмылялся, пока за его спиной стояла заплаканная Юи. Он ведь так и не спросил у девушки, что произошло с ней перед тем, как оба мужчины столкнулись в коридоре. Однако даже сейчас, два года спустя, Кэтсеро помнил её покрасневшие глаза, выглядывающие из-за спины отца. Таких людей считают благородными? Тех, кто годами изводит своих родных?       — Не могу с вами не согласиться, — неожиданно заявил старик, вынудив Асакуру вынырнуть из своих воспоминаний. — Порой благороднейшие мира сего творят такое, от чего даже последние клятвопреступники содрогаются. Вы правы, Асакура-сан, мне ли этого не знать.       Кэтсеро кивнул. Солнце немного умерило свой жар и скрылось за серыми облаками, погружая широкий зал в тень. В коридоре молодой самурай слышал перебранку, в которой, судя по голосам, участвовали его сюзерен и стражи императора. Сам же он внезапно почувствовал небывалую усталость и потер переносицу пальцами, надеясь собраться с мыслями.       — Причина, по которой я задаю вам столь личные вопросы, Асакура-сан, заключается в том, что я хотел бы убедиться, что рядом с Комацу-сан во время его правления будет находиться хотя бы один справедливый и здравомыслящий человек, — сказал император и на несколько мгновений умолк, чтобы позволить мужчине отойти от изумления, которое вызвали его слова. — Я одобрю кандидатуру Комацу Сэйджи на титул сёгуна, но только если вы докажете мне сейчас, что сможете предотвратить возможный вред, который он способен нанести стране.       — Предотвратить? — пробормотал Асакура, окончательно теряя нить.       — Да. Докажите мне, что вы не позволите ему увлечься властью настолько, чтобы окунуть страну в хаос вновь.       — Я не думаю, что он позволит мне контролировать его правление, — самурай покачал головой, краем уха вслушиваясь в доносящийся снаружи недовольный голос Комацу.       — Вас не просят ничего контролировать, Асакура-сан. Я прошу вас только доказать мне, что вы способны принести моей стране пользу, а также, что вы сможете сдерживать неуёмные амбиции этого человека. Если докажете, я дам Комацу-сан своё благословение, если же нет… вы уедете отсюда ни с чем.       Старик замолчал. Его лицо снова стало непроницаемым, лишь темные глаза смотрели на растерявшегося самурая с интересом. Кэтсеро же с трудом понимал, что от него хотят. Каким образом он должен доказывать это? И при чем здесь сплетни, которые разносят по стране те, кто его презирает? Какое отношение ко всему этому имеет его отец и Такаяма Акира? Как всё это связано?       — Вижу, вы растеряны, Асакура-сан, — проговорил император и несколько сочувственно улыбнулся.       Вот и всё. Он упустил свой шанс. Не смог доказать, что способен хоть на что-то, кроме кровопролития и предательств. Смиряясь с этой мыслью, Кэтсеро опустил голову и посмотрел на лежащие на коленях руки. Как бы ему хотелось сейчас оказаться в поместье, рядом с Юи. Она бы приняла его и таким — проигравшим и упавшим на самое дно.       — Да, молодому человеку вроде вас, должно быть, непросто понять, о чём я толкую. Это мне с высоты моего возраста и опыта ясно, на что стоит обращать внимание прежде всего, — мужчина тихо посмеялся. — Давайте я вам намекну. Расскажите мне, за что вы убили отца вашей жены?       «Опять он об этом?» — возмутился Асакура про себя и посмотрел на императора исподлобья. — «Какое ему вообще дело до Такаямы?»       Впрочем, делать было нечего. Если император о чем-то спрашивал, ему следовало ответить.       — У меня было много причин, — вымолвил Кэтсеро, смотря теперь куда угодно, но не на скрюченного посреди зала старика, который утопал в своих одеждах. — Но конкретно той ночью он заявился в дом, где остановились мы с Юи, и попытался её увезти. Хотя, наверное, слово «выкрасть» тут больше подходит.       — И за это вы его убили? — насупился мужчина.       — Нет. За это я на него наорал, — хмыкнул он, припоминая с каким торжествующим лицом Акира смотрел на него, пока его старый враг выходил из дома. Той ночью он явно не собирался уходить, не пролив кровь. — Он первый напал на меня, мне оставалось лишь защищаться, что я и делал. Юи пыталась всё это прекратить, но мы оба слишком сильно ненавидели друг друга. А Юи… она не могла выбрать сторону. Её отец причинил ей слишком много боли. Но она всё-таки попыталась его защитить и встала между нами, а Такаяма этому и обрадовался. Он заявил, что прежде чем убить его, я должен буду убить её.       — Вот как? — брови императора взлетели вверх. — И что вы сделали?       В очередной раз вымученно улыбнувшись, Асакура всё же посмотрел в глаза старика, который будто пытался заглянуть в его душу. Что он там видел? Кромешную тьму?       — Убил его. Я пришел в ярость от того, как он обращался с ней. Как с вещью. Не бесценной, а той, на которой можно хорошо заработать, если знать, кому предлагать.       — И ваша жена простила вам это убийство?       От этого вопроса Кэтсеро почувствовал себя еще паршивее.       — Хотелось бы надеяться, но если честно, я думаю, нет. Разве можно такое простить?       Внезапно захотелось покинуть зал и уйти, куда глаза глядят. Только бы не встречаться с чьим-то осуждающим взглядом и не пытаться прочитать в чужих глазах презрение, которое он сам испытывал к себе в данный момент. В ту ночь, когда он лишил Акиру жизни, всё виделось иначе — ему действительно казалось, что так будет лучше и для него, и для Юи. Вот только смерть отца разбила сердце девушки на тысячу мелких осколков, которые ему и по сей день приходится склеивать. Это была непростительная ошибка. Самый жестокий поступок в его жизни.       — Вы сказали, что вы не насильник, Асакура-сан, что не удерживаете её силой. Если это так, если эта девушка находит в себе силы хотя бы для того, чтобы искренне вам улыбнуться, значит, она вас простила, — донёсся до него скрипучий голос старика, но смотреть на него не было никакого желания. Не хватало еще увидеть в его глазах жалость. — Знаете, Асакура-сан, я заметил, что, в отличие от вашего сюзерена, который печётся только о своём благополучии, вы переживаете не за себя, а за родных. Вы боитесь, что если Комацу-сан не получит титул сёгуна, с вашей семьёй случится что-то плохое. Я прав?       Уставший от непростого разговора мужчина коротко кивнул и поджал губы.       — Ваш отец не думал о таких вещах. Он никогда не задумывался о том, как дорого семье обойдутся его выходки. Вы же, хоть и наступаете на те же грабли, что и он, заботитесь о своей семье. Настолько, что готовы убить любого, кто причинит им хоть какой-то вред, — император вновь заулыбался, но смотревший в пол Кэтсеро этого не видел. — Настолько ли вы их любите, Асакура-сан, чтобы избавить страну от сёгуна, если он начнёт приносить больше вреда, чем пользы?       Стоило скрипучему, но вполне доброжелательному голосу донестись до его ушей, как Асакура вскинул голову и с недоверием воззрился на пожилого мужчину. О чём, черт побери, он говорит?       — Простите? — переспросил Кэтсеро чуть более громким голосом, чем было необходимо. — Что вы имеете в виду?       Комацу за дверью наконец затих, по-видимому, поняв, что спорить с охранниками совершенно бесполезно. Ему сюда не попасть, только если сам император не даст на это разрешение.       — Вы довольно умный человек, Асакура-сан. Думаю, вы понимаете, что если правитель позволяет себе слишком много, если он превращается в тирана, упивающегося своей властью, страдают все вокруг. Я не хочу, чтобы моя страна вновь страдала, именно поэтому я отказался провозгласить Комацу Сэйджи сёгуном. Однако, к моему глубокому сожалению, я вынужден признать, что никто из князей, приславших мне прошение, также не достоин этой роли. Все они жаждут власти, а не думают о благе государства, — на мгновение самураю показалось, будто в темных глазах императора промелькнула грусть. — К тому же, если я назначу сёгуном кого-то из них, они нападут на всех, кто успел присягнуть Комацу-сан. В том числе и на вас. Разгорится очередная война. Возможно, она не продлится долго, но люди умрут. Этого я не могу допустить.       Асакура внимательно слушал его, всё еще не веря своим ушам. В том, что он говорил, был смысл, но Кэтсеро не верил, что император — тот же человек, которого многие годы назад помогла свергнуть его семья — собирается ему довериться.       — Я попрошу вас об одной услуге. Всего одной. Она будет очень простой и ни в коем случае не подвергнет опасности вас или ваших родных, — предупредительно заявил пожилой мужчина, увидев, как самурай открыл рот, собираясь задать вопрос. — Я объявлю Комацу Сэйджи новым сёгуном. Не потому, что в моих глазах он будет отличным правителем, а потому, что, не сделай я этого, страна вновь утонет в крови. Взамен я попрошу вас внимательно следить за всеми законами и указами, которые он издаёт. Вы можете не вмешиваться в правление, главное, следите, чтобы ни один из этих законов не раскалывал общество еще больше. Стремитесь к объединению страны. Без единения это государство падёт, а Комацу-сан и год не продержится на месте сёгуна.       — Иными словами, — осмелился заговорить Асакура, — вы просите меня шпионить за ним?       Неприятное чувство снова накрыло его, а в памяти всплыло воспоминание о первом визите в поместье Комацу. Тогда Сэйджи точно так же предложил ему шпионить за Токугавой, обещая выгодный союз и всевозможные блага. Союз с Комацу Сэйджи удачным не оказался, а сам он успел множество раз пожалеть о том, что поддался на его уговоры. Поэтому теперь, слушая рассуждения императора, Кэтсеро хмурился и качал головой, не зная, как ему быть.       — Нет, ни в коем случае. Я не прошу вас писать мне доносы. Так вы поставите себя под угрозу, потому что, я уверен, как только вы выйдете из этой комнаты, Комацу-сан проникнется к вам недоверием и будет пристально следить за каждым вашим действием, — на мгновение он скользнул глазами по закрытым позади Кэтсеро перегородкам. — Я прошу только сообщить мне, если вы поймётё, что он тянет страну на дно. Только тогда.       — И что вы сделаете? Прикажете мне его убить? — усмехнулся молодой самурай и провел языком по внутренней стороне щеки, поражаясь про себя, насколько все правители, будь они бывшие или будущие, одинаковы.       — Я не посмею приказывать вам лишать кого-то жизни. За время войны погибло уже достаточно людей, вы так не считаете?       — Наверное, — ответил он без особого энтузиазма.       Однако император на этот раз не ответил. Несколько долгих, почти бесконечных минут он следил за выражением лица собеседника, который с трудом удерживал на губах кривую улыбку. На самом деле улыбаться ему не хотелось вовсе.       — Вас одолевают сомнения, — произнес в конце концов пожилой мужчина и нахмурился, не отрывая взгляда от Асакуры.       — Одолевают, — согласился тот и потер шею, которая затекла от долгого сидения в одном положении. — Я не хочу снова превратиться в клятвопреступника. Если Комацу получит место сёгуна, моя семья получит второй шанс, мы сможем выстроить нашу репутацию с нуля. Для нас это важно, я не хочу, чтобы мои дети носили клеймо, которым наградил нас мой отец.       — Конечно, я это понимаю. Вы долго шли к этому.       — Всю свою жизнь, — подтвердил самурай и ненадолго умолк, прислушиваясь к тому, что говорят ему инстинкты. Довериться? Или отказаться? Каждый из этих вариантов был по-своему опасен. — Если я предам Комацу по вашей просьбе, я снова стану клятвопреступником.       — Не станете. Вы сделаете это не потому, что я попросил, а потому, что будете видеть в Комацу Сэйджи угрозу всей стране. Это благородная цель. К тому же, как я сказал, я не посмею просить вас об убийстве. Мы просто отстраним вашего сюзерена от власти и проведём суд, который и решит, чего именно заслуживает Комацу-сан. Это ведь более человечный вариант, не так ли?       Сидя в нескольких метрах от него, император начал казаться Асакуре не таким уж худым и немощным. В нём была сила, которая наполняла собой всё пространство вокруг, и проникала даже внутрь самого самурая, который теперь глядел на него с некоторой опаской. Тем не менее, Кэтсеро согласно кивнул в ответ на его вопрос.       — Я рад, что мы с вами понимаем друг друга, Асакура-сан. С вашим отцом, да и особенно с дедом, мы не достигли в своё время никакого взаимопонимания. Оттого приятнее видеть, что их наследник — человек совершенно иных правил.       Действительно ли это так? Он не знал наверняка, но надеялся, что император прав.       — Что же, если вы принимаете моё предложение, тогда не смею вас больше задерживать, — облаченный в яркое одеяние старик потёр ладони и указал подбородком на закрытые сёдзи. — Честно говоря, мне не хочется разъяснять всё Комацу-сан, так что, смею надеяться, вы возьмете эту обязанность на себя. Конечно же, о нашей с вами договорённости упоминать не стоит. Достаточно будет и того, что я выбрал в конце концов его кандидатуру, потому что остальные несли в себе угрозу едва воцарившемуся миру.       Слушаясь императора, Кэтсеро, поклонившись, поднялся с дзабутона и теперь смотрел на мужчину сверху вниз. Тот больше не виделся ему щуплым стариком. Наоборот, он казался сильнее многих в этом доме. Еще раз склонив голову, Асакура повернулся спиной к собеседнику и сделал два шага к двери, но в последний момент остановился. Смотря на запертые перед носом сёдзи, он вспомнил, что не задал самый главный вопрос.       — Господин император? — обернулся Кэтсеро, понимая, что не сможет уйти, пока не узнает ответ.       Седой старик вопросительно приподнял брови:       — Мм?       — Не сочтите это за грубость, но я хотел бы знать, — самурай вновь потёр затёкшую шею, ощущая разливающееся внутри волнение, которое, казалось, только затихло. — Что будет, если я не оповещу вас о том, что Комацу опасен для страны?       Услышав вопрос, император с секунду хлопал глазами, смотря на молодого мужчину, а затем рассмеялся. Его тихий и добродушный смех разливался по комнате и проникал за её пределы, наверняка, обескураживая стоявшего в коридоре Комацу Сэйджи. Асакура же стоял смирно, дожидаясь ответа.       — Совершенно ничего, Асакура-сан. Если вы не оповестите меня, значит, вы и ваша семья согласны столкнуться с последствиями своего выбора. К сожалению, если последствия окажутся более разрушительными, чем вы предполагали, я откажу вам в помощи, поскольку вы не выполните наш уговор.       — Но какую помощь вы можете предоставить? — нахмурился Кэтсеро.       — Скажем так… Двери моего дворца всегда открыты для тех, кто готов трудиться на благо этой страны, даже если они были отвергнуты ей по причине своей нетерпимости к несправедливости. Вы ведь наверняка гадали, откуда у меня столько стражников?       Асакура вспомнил двадцать пять лучников, охранявших вход во дворец, и бессчетное количество охранников, сопровождавших их, пока они пересекали его территорию. Сколько же всего людей живет в этом доме? И могут ли они все быть отвергнуты сильными мира сего только за то, что осмелились стать справедливее остальных? Ответа он не знал, да и не стремился узнать.       — Идите с миром, Асакура-сан, — сказал ему на прощание худощавый старик, одергивая тонкими, почти высохшими пальцами своё яркое многослойное кимоно. — И, право, не думайте обо всём этом сейчас. Возможно, Комацу-сан не посмеет разочаровать ни меня, ни вас. Я буду молиться об этом. Седой мужчина указал ему ладонью на дверь, молча прося покинуть зал, и Асакура всё-таки схватился за деревянную раму, чтобы отодвинуть перегородки. Едва он это сделал, как четыре пары глаз воззрились на него с недовольством: трое стражей и Комацу Сэйджи стояли в метре от входа в зал.       — Всё в порядке. Отведите их обратно к выходу. Господа уезжают, — раздался за спиной молодого самурая скрипучий, но доброжелательный голос.       Не смея оборачиваться к императору, чтобы не вызывать еще больше подозрений у Комацу, который сверлил его недобрым взглядом, Асакура проследовал за охранником — тем же, кто впустил их во дворец. Его сюзерен также не рискнул ослушаться приказа и теперь шагал рядом с вассалом, пытаясь заглянуть ему в глаза. Тот, однако, глядел прямо перед собой, собирая разрозненные мысли в единое целое.       Неужели им действительно всё удалось? Это казалось невероятным. Голова болела, но в груди появилась небывалая лёгкость, которую он не чувствовал уже многие годы. Шагая по ухоженному двору прочь от старого дворца, Кэтсеро вспомнил, что обещал отправить письмо, как только всё решится, и улыбнулся, представляя, как будет выводить кистью известие об их успехе. Юи, наверное, запрыгает на месте, прочитав его.       — О чем это вы там беседовали, а? — прервал приятные фантазии требовательный голос Комацу, шагающий в ногу рядом с ним.       — Обсуждали кандидатуры других князей, — небрежно ответил самурай, всё-таки поворачиваясь к сюзерену. Тот выглядел хуже некуда, даже его обычно горделивая осанка сникла. — Я убедил его, что они ничем не лучше вас, и в конце концов господин император согласился дать вам шанс.       Быстро пересекая двор, Асакура не заметил, как седоволосый мужчина резко остановился и остался позади. К сожалению, это заметил страж, который, обернувшись к нему, громко гаркнул, чтобы тот пошевеливался. Сэйджи понадобилось больше минуты, чтобы заставить свои ноги повиноваться. Вынужденный застыть в нескольких метрах от него, вассал наблюдал за тем, как на его серое лицо возвращается румянец.       — Да что же это такое! — проворчал охранник и, подбежав к Комацу, ткнул его в бок. — Двигайтесь же!       — Не смейте прикасаться ко мне, — рыкнул на него мужчина, но спорить не стал. Поравнявшись с Кэтсеро, он вновь обратился к нему, на этот раз с изумлением: — Так значит, я теперь… сёгун?       — Ну да, — кивнул молодой самурай, сдерживая ухмылку. Это выражение его лица он запомнит надолго. — Поздравляю.       — Но как… как ты его убедил?! Он же даже слышать ничего не хотел!       Высокие потёртые ворота были уже в нескольких шагах от них, когда Асакура пожал плечами и, не смотря в глаза новоиспечённому сёгуну, произнёс:       — Вы же говорили, что у меня есть способность убеждать. Считайте, что именно она вас и спасла.       — Не понимаю…       Комацу почти задыхался от бурлящих внутри него чувств, одним из которых, догадывался Кэтсеро, было недоверие. Император правильно сказал — после этого визита он с трудом сможет ему доверять. Скорее всего, он будет подозревать вассала в том, что тот является шпионом, и молодой самурай не мог его осудить за такие мысли. Вот только является ли он теперь на самом деле шпионом, Асакура решить не мог. Ему дали право выбора, но не обязали делать этот выбор сейчас.       — Всего доброго, — махнул мужчинам рукой невысокий страж, подведя их к воротам, за которыми, слышал Кэтсеро, завозились его соратники. — Надеемся вас здесь больше не увидеть.       Без какого-либо уважения, которое, видимо, надеялся увидеть напоследок Комацу, он указал им на выход. Асакура покинул территорию императорского дворца без лишних слов, но вот Сэйджи не удержался и в очередной раз выплюнул что-то в лицо охранника.       — Он даже не догадывается, кому посмел дерзить, — проворчал мужчина, как только тяжелые ворота за их спинами затворились.       — Комацу-доно! Кэтсеро! — воскликнул Такаги, срываясь с места, чтобы за считанные секунды вырасти перед Асакурой, который уже принялся надевать на себя доспехи, которые так и лежали, брошенные, возле ворот. — Как всё прошло?       Утомлённый бесконечными разговорами, Кэтсеро пожал плечами и промолчал, отчего лицо Рю побелело. Однако Комацу не стал удерживать в себе кипящие чувства и громко объявил, обращаясь к застывшим в ожидании соратникам:       — Император одобрил мою кандидатуру. Теперь я сёгун!       Все восемь человек, взволнованно глядевших на него, взорвались радостными криками, от которых Асакура почти схватился за голову, желая заткнуть уши. Оглушительное ликование затмило собой все остальные звуки, даже торжествующий смех Сэйджи, который казался еще более самодовольным, чем раньше. Удивительно, но даже Такаги Рю виделся Кэтсеро в этот момент живее, чем когда-либо: ненадолго он скинул свою маску, разделяя радость триумфа со своим новым хозяином.       За тем, что происходило со счастливыми соратниками и их сюзереном, молодой самурай уже не следил. Закрепляя на манжетах наручи от доспехов, он погрузился вглубь себя. Вот и всё. Всё закончилось. Он выполнил свой долг перед Комацу, а значит, ему будет позволено теперь жить более-менее спокойной жизнью. Никаких войн и стычек. Только он и его родные.       «И обещание, данное императору», — вновь проснулся внутри голос, напомнивший о просьбе худощавого старика, оставшегося по ту сторону ворот.       — Над этим я как-нибудь потом подумаю, — пробормотал Асакура себе под нос так, чтобы никто его не услышал. Впрочем, все были слишком заняты ликованием.       — Надо поскорее возвращаться домой, — заявил Комацу, вставший рядом со своим конём. Его красные доспехи сидели, как влитые. — Теперь, когда меня провозгласили сёгуном, у нас появилось очень много дел. В первую очередь, я должен буду убедиться, что все мои соперники уведомлены о том, что они обязаны присягнуть мне на верность.       — Нельзя терять ни минуты, Комацу-доно, — согласился Такаги.       Пока все рассаживались по своим коням, которые уже успели немного отдохнуть, Асакура, закончивший закреплять на торсе доспехи, поймал строгий взгляд сюзерена.       — Я не представляю, как ты это сделал, Асакура, но знай… — проговорил он, наклонившись к вассалу, чтобы никто не подслушал, — я тебе не доверяю. Теперь тем более.       Молодой мужчина усмехнулся и посмотрел в его сузившиеся черные глаза:       — Как же быстро вы перешли от радости к угрозам.       — Не ёрничай. Когда мы приедем в поместье, ты расскажешь мне все детали вашего разговора с императором. Я хочу знать всё.       — Конечно, — спокойно ответил вассал, направляясь к своему коню. Конь бурой масти дёрнул мордой и ткнулся в выставленную перед ним руку хозяина. — Если вам так будет спокойнее…       — Будет, Асакура, — отрезал Сэйджи и, наградив его очередным недоверчивым взглядом, отошёл к собственному коню.       Никто из них двоих больше не произнёс ни слова. Взобравшись на коня, Асакура прикрыл глаза и сделал глубокий вдох, наслаждаясь не только приятным ароматом лета, но и ощущением легкости. Омрачить приподнявшееся настроение не смогли даже угрозы сюзерена. В конце концов, он уже знал, что скажет ему.       «То, что велел император».       Не желая больше думать о недоверии сюзерена, Кэтсеро пришпорил коня и, выбрасывая из головы все лишние мысли, подумал о родных, к которым теперь собирался мчаться без остановок.