Под сводом пяти девяток

Часы складывались в дни, дни – в недели, но время перестало казаться Найлу чем-то реальным. Он загонял лошадь, он сам практически падал от усталости, скакал до тех пор, пока сил держаться в седле больше не оставалось. Он ночевал в городах, в деревнях, на постоялых дворах и даже в лесах. Его не пугала перспектива быть загрызенным диким зверем, не волновали шансы встретить на дороге альфу, изголодавшегося по омежьему теплу. У него снова была цель, пусть и призрачная, ускользающая, меняющая форму. Найл не задерживался надолго на одном месте, но, как ни старался он сбежать, ему это не удавалось. Одинокий омега, перебирающийся из одной обители ордена Антареса в другую не вызывал вопросов у адептов. Ему радушно отворяли двери, называли по имени, давали доступ ко всем книгам и всей еде на кухне. Найл жадно вгрызался зубами в любое угощение и взглядом – в любой фолиант, который мог бы, наконец, ответить на его вопросы. Но чем дольше он был в пути, чем больше читал, переводил, сводил записи, тем яснее понимал, что бежать ему уже некуда. И самым большим из отрезвляющих напоминаний был он сам. С того самого разговора в беседке, когда принц сказал ему о ребенке, Найл задвинул это знание подальше, упорно отрицая очевидное. Его альфе не довелось узнать о том, что его главное желание сбылось, и для Найла гораздо легче было притвориться, что оно так и осталось неисполненным. Он не делал себе поблажек, не снижал физических нагрузок. Но одновременно и не пытался как-то свое положение исправить. Противоречивые порывы тянули его в разные стороны. Мысль о том, что Зейн никогда не увидит своего ребенка, сводила с ума. Но не менее ужасной была и мысль о возможности избавиться от того последнего, что связывало его с мужем. А в еще большее отчаяние загоняла перспектива справляться со всем навалившимся в одиночку. Он не привык к этому, и он никогда бы не смог привыкнуть. Поэтому Найл и двигался вперед, обманывая самого себя и встречающихся на его долгом пути людей. Он снова зарылся в книги, в древние летописи и переводы. Слова, знакомые ему с детства, окружали со всех сторон и нескончаемым потоком крутились в голове. Ряды букв и знаков, символов старого и нового языков, потемневшие от времени книги и свитки... Теперь это наполняло его жизнь. Он искал хоть малейшую подсказку, которая указала бы на кого-то другого, на кого можно было бы переложить это тяжкое бремя. Но чем больше он узнавал, чем ярче и витиеватее выглядело старое пророчество, тем крепче становилось и понимание того, как крупно они с Зейном ошиблись. Разгадка таилась в обычном зеркале, но они ее так глупо проглядели. Три месяца пролетели, как один миг, и, наконец, Найл стал понимать весь смысл заложенных в пророчество слов. Альфа с острием копья в голове и омега, потерявший вместе с мужем половину себя, - вот кем были Зейн и он сам. Беглец и мертвец, один уставший и загнанный, а второй – давно превратившийся в пепел и утонувший в реке на севере Столицы Линсона. Стоило Найлу произнести это вслух, как он оглушил своим воплем поляну, где остановился для короткой передышки. Ранняя осень уже окрасила листья в желтые и оранжевые цвета. Птицы испуганно слетели с ярких веток, когда одинокий, изнуренный омега бессильно колотил землю и кричал, пока не сорвал голос. Еще немного времени Найлу потребовалось, чтобы, наконец, осознать – его одиночество было лишь иллюзией. Он понял это, лишь когда его тело начало меняться, а рука, скользящая вниз по животу, теперь описывала совсем небольшую, но такую важную дугу. Осень становилась холоднее, а омега, чувствуя первые толчки внутри, внезапно понял, что ему становится все труднее сидеть в седле, терпеть долгие переезды и лишения. Теперь он отвечал не только за себя, и пора было отказываться от роли отшельника. Когда наступил последний осенний месяц, и никакие просторные рубашки уже не скрывали упрямо растущий живот, Найл добрался до Килама – до дома родителей Зейна, которые приняли его с распростертыми объятиями и счастливыми слезами. Стоило омеге устроиться на новом месте, как на него обрушилась волна писем из Столицы. Каждая строчка, написанная рукой Гарри, сквозила сожалениями и мольбой. Вопросы и просьбы вернуться чередовались между собой, и постепенно стали вызывать в душе у Найла какой-то отклик, хотя он уже сомневался, что был на это способен. Неверной рукой он нацарапал сухой ответ – так и началась их переписка. И хотя на три объемных письма принца Найл отвечал одной короткой запиской, Гарри, похоже, был рад и этому. Постепенно, отходя от пережитого за последние полгода и вливаясь в темп размеренных, похожих друг на друга дней, Найл стал напоминать себя прежнего. Да, его боль от потери Зейна была сильна, и вряд ли она могла когда-нибудь его покинуть. Но та щемящая нежность, что он испытывал, представляя их будущего ребенка, почти полностью заглушала эту скорбь. Он тихо беседовал с ним – рассказывал обо всем хорошем, что успел испытать и увидеть, о том, как красивы реки зимой и обрамляющие берега деревья в белых шапках. Северная река, тянущаяся через половину страны, заглядывала и в городок, где они обосновались. Трогая пальцами холодную, но еще не покрывшуюся коркой льда воду, Найлу казалось, что он вновь сжимает четырехпалую ладонь. И омеге так не терпелось прикоснуться к тому, кого они создали вместе. Его радостное предвкушение омрачали лишь вести, несущиеся со всего Линсона – о лордах, желающих выйти из состава государства, о неудачных переговорах, о безуспешных попытках короля урезонить разбушевавшихся вассалов и доказать свою правоту. Но трое убитых при странных обстоятельствах высших советников были отменным козырем, и козырь этот находился в руках лордов Тайра, Йена и Родерса. Король решил проблему радикально – в середине зимы три провинции из двадцати двух объявили о своей независимости и создании собственного альянса. Худой мир был, все же, лучше открытой вражды, но Найл, размышляя о будущем, не питал иллюзий. Не питал их и Гарри, письма которому вскоре из нескольких предложений превратились в длинные, полные рассуждений свитки. Принц все порывался приехать в Килам, но путешествие было опасным, и Найл заверил милорда, что сам вернется в Столицу – уже с ребенком на руках. Малышу, которому предстояло сыграть столь великую роль в судьбе Линсона, не подобало расти в глуши. Его ждал замок – монстр, которого Найл пообещал себе укротить… Они встретились холодной февральской ночью, когда несколько часов дикой боли резко закончились, а под потолком разнесся раздраженный, пронзительный крик. Сознание Найла было затуманено, он с трудом фокусировал взгляд. Понадобилось много долгих минут на то, чтобы врач завершил свои манипуляции и накрыл изнуренного омегу одеялом. Найл послушно выпил отвар из трав, призванный успокоить его разум и тело. Но по-настоящему умиротворенным он почувствовал себя лишь в тот момент, когда ему на грудь положили закутанного в мягкую простынь сына. Найл дрожащими руками приобнял малыша, который вяло моргал и смотрел на мир темными, почти черными глазами. Омега чувствовал, как его затапливают эмоции, как внутри разгорается огонь, и как мир снова начинает приобретать ярчайшие краски. Зейн был с ним, его глаза горели на маленьком, сморщенном личике. Может, этому ребенку и предстояли великие дела и победы… Но пока что малыш остро нуждался в своем отце – в его ласке и заботе, в его приобретенной мудрости и воспоминаниях, которыми он обязательно поделится потом. - Ну здравствуй, - еле слышно прошептал Найл, прижимаясь губами к крошечной ладони. – Мы столько уже пережили вместе... Прости, что так долго отказывался от тебя. Но ты и не представляешь, как я хотел тебя увидеть... Мой Воин.

Конец. 8.09.-24.12.2015