...beauty in all she is...

Поезд выезжает из темного тоннеля, и в вагон врывается слепящий глаза дневной свет. А за окном – море. Синее, бескрайнее, спокойное. На воде играют блики утреннего солнца, над волнами кружат чайки, выискивая рыбу. Раньше этот вид всегда придавал мне сил после потери очередной пары подопечных. А сейчас мне все равно. Впервые за пять лет меня не радует возвращение домой. Капитолийцы суетятся, накрывая на стол. Я не чувствую голода, только наливаю себе третью чашку кофе – уже которую ночь я сплю урывками, каждый раз видя во снах обезглавленное тело Рэя и Энни, кричащую на больничной кровати. Часы пробивают девять, и в эту же секунду появляется любящая точность Дэзи. Она говорит о чем-то, не смолкая, а я даже не делаю вид, что слушаю. Дверь снова отъезжает в сторону и входит одна из проводниц, ведя за собой Энни. Она все также бездумно смотрит перед собой, ничего вокруг не замечая. Когда ее начинают кормить, я отсаживаюсь к окну и отворачиваюсь от стола – мне неприятно видеть Энни такой. Завтрак заканчивается, и перед тем, как уйти, проводники сажают ее рядом со мной. Я до сих пор не понимаю, как себя с ней вести, и продолжаю рассматривать пейзаж за окном. Перевожу взгляд на ее отражение в стекле и вижу, как она засыпает. Поезд резко тряхнуло, и ее голова опускается на мое плечо. Я разворачиваюсь и приобнимаю Энни одной рукой, чтобы ей было удобнее. Ее ресницы подрагивают, а теплое дыхание щекочет шею. И на один краткий, безумный миг мне кажется, что все это плохой сон, глупая шутка, ошибка капитолийских врачей, что она, конечно же, в полном порядке, что скоро она откроет глаза, и я увижу в них мою Энни Кресту. Нет. Неужели этого никогда не случится? Какая чудовищная ирония – я мечтал, чтобы она выжила, и она выжила. Она здесь, рядом, так близко – и бесконечно далеко. Через два часа поезд замедляет ход и подъезжает к платформе, заполненной людьми. Похоже, тут собрался весь дистрикт. Пришли поприветствовать свою победительницу. Они ведь так и не знают. До сих пор, наверное, гадают, почему отменили интервью, ведь по показу фильма ничего не было понятно – почти все выглядят именно так, наблюдая на экране смерть детей, с которыми они еще недавно тренировались в одном зале. А репортеров и правда нет. Видимо, Сноу решил, что капитолийцам не доставит удовольствия наблюдать за потерявшей рассудок победительницей. - Энни, - тихо говорю я, обращаясь к ней в первый раз с того дня в больнице. – Энни, мы приехали. Мы дома. Я аккуратно освобождаю затекшую руку, и она просыпается. Мы полностью останавливаемся. Я поднимаюсь и тяну ее за собой, она послушно встает с места, и мы направляемся к выходу. Проводник опускает лестницу, и я первый ступаю на перрон под оглушительные аплодисменты толпы. И сразу же нахожу взглядом человека, встреча с которым меня пугала больше всего. Уолтер нетвердым шагом приближается к нам сквозь расступившуюся толпу, счастливый, с горящим от нетерпения взглядом. Я молча подаю Энни руку, и она медленно спускается по лестнице, сопровождаемая новым взрывом рукоплесканий и криков. - Энни! – восклицает Уолт, кидаясь ей навстречу. А она не видит отца. Никого не видит. Просто стоит. Улыбка сходит с лица Уолтера, он смотрит на меня со страхом и непониманием. Я качаю головой. Аплодисменты смолкают, восторженные возгласы сменяются обеспокоенным шепотом, доносящимся со всех сторон. - Милая, это же я, - жалобно произносит он, чуть не плача. – Твой папа. Ты меня не узнаешь? Ничего. В одно мгновение, прямо у меня на глазах, Уолтер усох и одряхлел, превратившись в жалкого, несчастного старика. Поникшее лицо изрезано глубокими морщинами, плечи опущены, спина сгорблена. И потухший взгляд. Миротворцы уже ждут, и я в гробовой тишине провожаю Энни до машины, поддерживая ее за талию. Уолт понуро плетется за нами. Когда автомобиль сворачивает за угол, увозя их в новый дом в Деревне победителей, я поворачиваюсь к толпе. Все смотрят на меня, не отрываясь, и ждут чего-то. И я не выдерживаю. - В чем дело? – с вызовом выкрикиваю я. – Шоу окончено, можете расходиться! Да, идите, собирайтесь на праздник! – люди разглядывают меня с недоумением, а я распаляюсь еще больше. – Отмечайте возвращение вашей победительницы! Только знаете что? Она не вернулась! Ваша любимица Энни Креста не вернулась! Вы все только что в этом убедились: она теперь просто сумасшедшая девчонка! Я вздрагиваю, потрясенный своими же словами. Сумасшедшая. Никто не произносил этого слова раньше – ни врачи, ни Джоанна, ни Сноу. Звучит так резко – как пощечина. Сумасшедшая. Так жестоко – потому что это правда. Я продолжаю говорить, грубо, яростно, и не могу себя остановить. Вся та боль, которую я тщательно скрывал, пребывая в Капитолии, наконец, выплескивается наружу. - Финник… Я ловлю на себе испуганно-растерянный взгляд Даниэль, пробившейся вперед. И сбегаю. Так быстро, как только могу. С обеих сторон мелькают одинаковые дома и пустые улицы. Я не слежу за дорогой, мне просто хочется быть подальше от вокзала, и я даже удивлен, когда обнаруживаю себя на пляже. Сбрасываю рубашку и ботинки, не останавливаясь, и с разбегу бросаюсь в воду. Делаю несколько размеренных гребков руками, и чувствую, как гнев постепенно уходит. Я почти касаюсь дна, а берег здесь довольно крутой, и уже скоро заплываю на большую глубину. Сквозь поверхность воды сюда проникает тусклый свет, мимо проплывает стайка серебристых рыбок. Я чувствую, что в легких кончается кислород. Надо подниматься… А может к черту все? Что меня ждет там, наверху? Стоит ли оно того? Можно ведь остаться здесь навсегда, и не будет больше ни Сноу, ни Капитолия, ни Голодных Игр… А вода такая мягкая… Дыхание сковывает, в глазах начинает темнеть… Это страшно… Но уже скоро страха не будет… Боли не будет… Совсем ничего… Нет, я не хочу… Я теряю что-то очень важное… Мама, отец… Оливер… Ди… - Папа, все будет хорошо… - Мы справимся… - В тот день папа первый раз взял меня с собой в открытое море… - Финник, мне так жаль… - Я за тебя волновалась… - Я очень рада, что у меня теперь такой друг, как ты, Финник… - Море – это нечто удивительное, волшебное… - Я хочу, чтобы ты был счастлив… - А я всегда буду с тобой… Энни Креста. Собрав последние силы в кулак, я отталкиваюсь от песчаного дна и выныриваю на поверхность, судорожно глотая воздух.