Ничто не кончается

Стань моей душою, птица, дай на время ветер в крылья, Каждую ночь полёт мне снится - холодные фьорды, миля за милей; Шёлком - твои рукава, королевна, белым вереском - вышиты горы, Знаю, что там никогда я не был, а если и был, то себе на горе; Мне бы вспомнить, что случилось не с тобой и не со мною, Я мечусь, как палый лист, и нет моей душе покоя; Ты платишь за песню полной луною, как иные платят звонкой монетой; В дальней стране, укрыта зимою, ты краше весны и пьянее лета. Мельница «Королевна» Стать сдержанным и мудрым Легко, но поздно. И жутко почему-то Смотреть на звёзды. А вдруг за этой далью – Родные лица? Ведь многие мечтали Там повториться. Невиданные силы Там ищут схватки. Неведомы символы Ждут разгадки. И вновь, макнув перо В неземные росы, Поэт оплатит кровью Свои вопросы. Вероника Бородина «Джон Китс» -…Я знаю, кто она. Кара замерла. Сквозь воск тишины в соседней комнате слышалось шуршание Эди. - Ты знаешь эту Исповедницу? Ты уверена? Кэлен кивнула. - Я узнала её по поступку. - По какому? – Кара облокотилась о каминную полку, задев несколько костяных фигурок, полетевших на пол. Благо, все они остались целы. Но мимо чуткого слуха колдуньи не мог промелькнуть этот звук. Она вышла из приоткрытой двери, немигающим взглядом обратившись на Кару. Та пожала плечами, подняла вещи и снова пристально посмотрела на Кэлен. - Ты узнать Исповедницу, - полуутвердительно спросила Эди. - Да. - Ты быть уверена в своём решении? Кэлен вздохнула. - Тогда в пещере она кинулась к моему сыну. Со стороны могло показаться, что она хочет защитить его от Никки и её магии, но я сразу почувствовала совершенно противоположное. Она хотела убить его. Поступить так, как её учили с самого детства, как было тысячи лет до нас, далеко до нас, и как, возможно, будет после. Нам не хватит сил исправить это… - Кэлен перестала моргать, глядя куда-то сквозь стену, - Несколько человек – это мало, чтобы переломить вековые традиции. Люди ломаются… Кара подошла к женщине и встряхнула её. - Ты говорила о том, как поступила та Исповедница, - напомнила она. - Да. Это традиция. Мальчики-Исповедники жить не должны. Это знали все из нашего клана, но с такой суровой яростью, с такой ненавистью, с таким отчаянием на моего сына могла броситься только одна Исповедница. Та, которой самой некогда пришлось убить своё дитя, которую вернули в мир живых для того лишь, чтобы дать ещё один шанс исполнить свой долг. Она так думала. - Эди знать, о ком ты говоришь, - проскрипела колдунья. От её голоса Кэлен вздрогнула. - Серена, - выдохнула женщина. - Серена? Кто это? – Кара скрестила руки на груди. - Она была предыдущей Матерью-Исповедницей. Но она… - Она быть помешанной под конец пути, - закончила костяная женщина. - И что она сделала? - Она исповедала Зедда и хотела убить моего племянника, - выдавила Кэлен. На её глазах появились слёзы. Кара сглотнула. - Но его участь была ужаснее, - совладав с голосом, отстранённо произнесла женщина. – Его пришлось утопить собственной матери. Кара вздрогнула и отвернулась. Её вина лежала на этих смертях. На Валерии Исповедницы были почти в безопасности. Почти. Но Даркен Рал знал, кого посылать в эту миссию. В отряде была самая опытная морд-сит. Она не могла ослушаться приказа. Эди с интересом следила за перекатывающимися волнами эмоциями на лице Кары. Всё лежало на поверхности. - Почему же она вернулась в мир живых? - Не вернулась, вернули, - поправила колдунья. - Я не знаю, - покачала головой Кэлен. - Если хотели убить твоего сына, то, судя по тому, что я услышала об этой Серене, это могло быть выполнено. Но всё пошло иначе. Тот, кто вернул её дух, не знал о Никки, - рассуждала Кара. - Она отныне быть в Подземном мире, - костяная женщина перебегала взглядом невидящих глаз с одной женщины на другую. На лицах обеих мелькало смятение, сменявшееся отчаянием. – Но вчера вернулась другая. - Другая? – в один голос воскликнули Кара и Кэлен. - Это быть правда. Кости всё рассказать мне, открыть мне истину. Другая Исповедница теперь есть в мире живых. - Может быть, это Дени. - Это быть ложь, - Эди начинала сердиться. – Твоя сестра давно жива. Эта женщина идёт. Кэлен тряхнула головой. - Куда? Где она? - Она быть далеко. Она идёт с севера. Кэлен поднялась и пересекла комнату, встав около окна. Её неровно остриженные волосы пучками торчали к плечам. Сбитое набок платье оттеняло бледность впавших щёк. Скрывавшая половину лица и фигуры женщины тень наискось пересекала комнату, обрываясь у ног Кары. Та о чём-то напряжённо думала, перебирая пальцами по спинке кровати. - Кто она? - Она быть сильна. Кэлен повернулась, рассеянно глядя перед собой. - Я знаю её? Эди наклонила голову. - Кости не сказать об этом. Но если ты встретишь её, опасайся того, по чьей воле её дух пришёл в наш мир. Всё быть возвращено. Всё отражаться в нас и проходить сквозь нас, как через воду. На быстрой реке ты стоишь, Мать-Исповедница. Но обманчивы её воды. Ты сама решила им быть такими. Кэлен облизала пересохшие губы. - Я с ней встречусь? - Всё в этом мире возможно, - растягивая слова, неторопливо проскрипела Эди. – Время ещё не пришло. Женщина несколько минут молча смотрела на колдунью, неестественно выпрямившись и сжав кулаки. Затем внезапно заговорила: - Я слишком долго ждала. Я должна найти своего мужа и сына. С этими словами Кэлен принялась собирать в заплечную сумку одежду, развешанную на стульях. Кара схватила её за руку. Кэлен остановилась и с раздражением посмотрела на неё. - Во-первых, рана ещё плохо затянулась, и тебе не следует уходить. А во-вторых, ты никуда не пойдёшь одна. - Она быть права, - согласилась Эди. Кэлен затравленно огляделась и резко села на кровать. - Они не нуждаются в твоей помощи. Для начала ты должна найти себя, - заметила колдунья и, посчитав, что больше говорить не о чем, вышла из комнаты. Женщины молчали. - Как будто прошлое преследует нас, - почти неслышно произнесла Кэлен, перебирая в руках складки на подоле. Эту одежду ей дала костяная женщина. Белое же платье Исповедницы висело около двери. На его плечах были пятна крови, за которые каждый раз цеплялся взгляд Кэлен, возвращая её вновь и вновь к той ночи в пещере. Кара ткнула носком сапога полусобранную сумку, валявшуюся на полу. - И куда ты собралась идти? - В Дикие Дебри. Кара усмехнулась. - И с чего ты решила, что Ричард там? Что он с вашим сыном? Но Кэлен не обратила на её слова никакого внимания. - Не понимаю, почему их там не было… Когда Эди пришла, там не было никого, кроме меня. Что там случилось? Кара, мне нужно найти их, мне нужно найти ответы! - Колдунья была права. Если ты говоришь, что больше не Исповедница, то ты должна быть точно уверена в этом. Тебе нужно найти того, кто расскажет тебе, что с тобой произошло и почему. - Мне нужно вернуться туда, - упрямо повторила женщина. - Я тебя не пущу, - внезапно голос Кары стал звенящим. – Лорд Рал приказал мне защищать тебя. И я буду это делать, но не только из-за клятвы. Сейчас ты хочешь подвергнуть себя опасности. - Кара! – Кэлен вскочила. – Как ты не понимаешь, что во мне борются два желания! Я не знаю, что мне делать. Женщина в красном костюме села рядом с ней. - С ними должно быть всё хорошо, - неуверенно пробормотала Кара. Ей казалось, что Кэлен заплачет. Но это было не так. Она спокойно смотрела на женщину, изредка убирая с лица мешающие волосы. Не заплакала она и позже, ночью, когда тихо выскальзывала из дома Эди, прислушиваясь к каждому шороху. Выйдя на дорогу, ведущую на восток, женщина закуталась в плащ от ещё холодного мартовского ветра и, торопливо обогнув несколько больших валунов, поспешила во тьму. Дым рассеялся, и на помосте снова возник мужчина в ярком костюме фокусника. Вокруг импровизированной сцены толпилось множество всевозможного люда, каждый стремился пробраться поближе, многие не чаяли больше увидеть такого необыкновенного представления. То и дело вспыхивали ссоры и драки, слышались выкрики и ругань. Сзади зазывалы что-то кричали, переманивая зрителей от одной палатки к другой. Бурлящая толпа степенно двигалась и расползалась по площади, по улицам, стремясь как можно больше успеть увидеть в этот поразительный ярмарочный день. С самой первой ночи на площади горели огни, ставились палатки, а прилавки были открыты. Приехали артисты. Никто не знал, в чью честь устраивается такое пышное празднество, да и был ли вообще повод для торжества. Но, так или иначе, пятый день на главной площади города перед Народным Дворцом всё было украшено и забито людьми. Въездные ворота закрывались лишь на пару часов ночью, однако и тогда поток приезжающих ничуть не уменьшался. На белых башнях красовались флаги, на парапеты высыпали жители, встречая всё новые и новые телеги с артистами. Женщины доставали из сундуков свои самые лучшие платья, выходили в них на улицу, стараясь пробиться к площади; мужчины, щеголяющие во всевозможных, порой очень изобретательных костюмах, сопровождали их. Дети, от сыновей и дочерей придворных до простых кухарок и слуг, были веселы и довольны сшитыми костюмчиками, платьями и являли собой некую копию в окружении похожих взрослых. На каждом шагу продавались товары. Иногда среди них можно было встретить удивительные редкости, каких даже, поговаривали, сам лорд Рал не видел. Морская соль из Древнего мира, танимурский бархат, вино особенно ценились среди знати. Среди бедноты же было необычно и оттого ещё более ценно почти всё, что привозили с собой гости города. А город гудел. Во всех дома открывались окна, вытряхивались пыльные ковры, перебирались вещи. Пахло весной, пахло близящимся летом; холод, ещё вьющийся иногда меж домов, в узких переулках, лёгким ветерком щипая зазевавшихся поздних прохожих, растерянный, потерявшийся холод, с каждым днём всё дальше уходящий на север, уже не имел никакой сковывающей власти над людьми. Сквозь тающий на бровях и бородах солдат иней проступало порой лицо юноши, почти мальчика, записанного в элитный полк по просьбе знатного отца. Из под меховой шапки девушки нет-нет да и выскальзывали светлые локоны, подколотые, вероятно, где-то на затылке в изящный пучок. А потом и вовсе прощались с шубами, прощались без сожаления, складывали их глубоко-глубоко, покрывая недавно вынутыми с недр лёгкими вещами. Подходили к своему завершению лишь последние дни марта, но по-апрельски тёплая и солнечная погода стояла во всех Срединных Землях и Д’Харе. Обычно в это время года здесь ещё были в почёте меховые плащи, перчатки, шарфы, но в этот год, словно специально к так неожиданно нагрянувшей ярмарке, потеплело рано и быстро. Учёные при дворе прогнозировали заморозки, но солдаты, народ простой и нехитрый, хоть и побаивались этих учёных, но верили слабовато. А уж с лёгкого словца вояк по городу расползлось это недоверие, всё больше подкрепляя жителей в стремлениях готовиться к полноценной и ранней весне. Ярмарка, шумным праздником ворвавшаяся в жизнь горожан, достигла своего расцвета на пятый день, точнее на утро, когда в Народный Дворец должен был приехать высокий гость. Ничего не было известно о его личности. Кто-то хотел видеть лорда Рала, кто-то леди Рал, кто-то Великого волшебника, а некоторые (находились и такие) желали узреть бывшего магистра Даркена Рала. На площади была даже вооружена отдалённо смахивающая на него статуя. И в зависимости от того, кто должен был выйти вечером на балкон, эту статую планировалось либо закидать тухлыми овощами, либо оставить так, как есть, благоразумно потом так же закидав её, лишь только гость уедет. Этот гам сыграл Ричарду на руку на третий день. С той минуты, как он оказался на заднем дворе какого-то дешёвого заведения в окружении осунувшихся грязных и абсолютно потерявших всякое желание к действию людей, мужчина почувствовал, что пора болезни миновала, что апатия спала, что рука ещё может вернуть себе отнятый меч и отнятое имя. Но он продолжал ждать. Дни шли за днями, миновало пару недель, прежде чем выдался первый удобный случай для освобождения. В тот ещё холодный день Ричард совершил грубую, почти непоправимую ошибку: вспомнил себя Искателем, захотел спасти всех тех, кого насильно загнали в рабство и заставили выполнять самую чёрную из всех имеющихся работ: отправили на добычу камня неподалёку от города. Их привезли туда один раз. Увозили только больных. Но и это было редкостью. Добывать там, собственно, кроме глины и песка, было нечего, однако никто их мнения не спрашивал. И в тот день побега Ричард решился на спасение тех, кто захочет пойти с ним. Идея была провальной. Понял он это только тогда, когда его уже закованного в цепи притащили в пещеру и прибили кандалы к стене. Понял, что ещё на заднем дворе их разделили неспроста. Одних, самых ловких и юрких, в основном детей, отправили на обучение в уличные карманники, других, самых опрятных, взяли за слуг, а самых выносливых и в большинстве совершенно беспросветных в деле борьбы за свою свободу отправили сюда. Проведя несколько дней на одной мутной и желтоватой воде, мужчина ещё более разочаровался в людях, которых стремился спасать. Лишь один щуплый пожилой и полуслепой человек тайно приносил ему куски овощей, несожранных крысами в старом хранилище. Кто он такой, Ричард узнал позже, ибо почти сразу после освобождения из пещеры совершил новый побег. В этот раз всё было более продумано и более жестоко. Он не брал с собой никого. К его мрачной уверенности в гниении человеческих душ в эти застенках примешалась горечь совести и сердца, за которое некогда ему и был дарован титул Искателя. Оно ещё хотело удивиться, ещё удивлялось, но было сражено гробовым молчанием камеры, когда он предложил идею побега. Никто не ответил на его слова. За день до начала ярмарки Ричард приготовил себе отвар из трав, очень похожих по свойству на те, из которых он варил рвотное в Вестландии. У этих растений были более сильные и несколько неожиданные свойства, проявившиеся в виде розоватой сыпи на руках и ногах, но это мужчине было кстати. В тот же вечер его повезли на телеге в город. В последний момент на неё внесли того самого щуплого старичка, что кормил его и какую-то девушку лет семнадцати. У них была подозрительно похожая на его сыпь. Под конец его внезапно захотели снять с телеги, как склонного к побегу, и даже уже подхватили, когда он громко застонал, чем вызвал гримасы отвращения на лицах дежурных, и был оставлен в покое. Мужчина приоткрыл глаза, изображая приступ горячки, быстро осмотрел всех, кто ехал с ним и снова опустил веки, оставив лишь узкую щель, чтобы наблюдать за погонщиком и охранником. Первая часть плана была выполнена. Всю ночь их везли по голой равнине. Холстина была узкая и дырявая. Ричард накрыл ею старика и девушку, а сам дрожал под холодным ветром, рискуя заболеть по-настоящему. К утру они уже въезжали в громыхающий и блестящий город. Мужчина помнил его совершенно иным, но вся суета, которая являлась неотъемлемой спутницей шумной ярмарки и празднества, сначала оглушившая и удивившая его, вскоре открыла перед ним наилучшую возможность сбежать, а сбежав, затеряться в пёстрой толпе, найти свой меч и уехать из города. Днём все трое уже находились у лекаря, которому не составило труда за должную плату, накопленную старичком за годы рабства, припрятанную давно и хорошенько, а теперь сунутую тайком в хваткий кулачок этого знахаря, словно заточенный под мешочки, немножко продлить болезнь и объявить её заразной. А на третий день ярмарки Ричард тихонько выпрыгнул в окно на дощатый навес, помог спуститься старику и девушке и под равнодушный, но довольный взгляд недремлющего лекаря растворился в темноте проулка. Всю ночь он сидел на порожках какого-то дома почти в центре города. С площади доносился непрерывный шум, светились огни. Ричард смотрел на звёзды, прислонившись спиной к холодному камню стены. «Утром следует умыться, иначе меня взаправду посчитают за больного», - решил он про себя. Спать не хотелось. И он думал. На ум постоянно приходила Мэрин, её острое красивое лицо, обрамлённое тёмными волосами. Постепенно от Мэрин его разум поплыл по волнам к мыслям о той девушке, почти девочке, что была на добыче. «Что она там делала? Её дед ещё понятно – он явно провёл там не один десяток лет, но девочка…» Ричард снова вернулся к Мэрин. Он очень надеялся на то, что ту девушку не постигла её участь ещё раньше. Мэрин звала это привязанностью, любовью. Ещё никогда мужчина не думал, что любовь может родиться на таком пепелище ужаса. Он не мог этого принять. Не заметно для себя Ричард заснул, уткнувшись носом в грудь. Ему продолжали сниться разные образы, но все их в конце ярким светом вытеснил один. Знакомый и любимый. Кэлен. Она смеялась; её длинные волнистые волосы, которые он так любил гладить по утрам, пахли яблоками, и струились по плечам мягкими завитками. Её платье было выбелено и чисто, как снег, оно резало глаза; на нём не было пыли и пятен крови, не было её слез, тех, которые он так хотел поймать, чтобы они не коснулись земли, чтобы этим он мог утешить её. Всего этого ещё не было. Или уже прошло. Он не знал, он только видел, как она смеётся. И от этого сердце рвалось куда-то, застревая в сжатом спазмом горле, выкатываясь, выдавливаясь наружу лишь душившими слезами. Ричард смутно понял, что проспал весь следующий день, когда его разбудили, толкнув в бок ногой. Он спал долго, спал сном выздоравливающего после длительной болезни человека, спал за все часы, когда бодрствовал, когда страдал, сражался, когда жил и умирал, и не было сна для него слаще даже в покоях магистра во Дворце Исповедниц, чем этот сон на жёстких деревянных ступенях. Открыв глаза, он снова увидел над собой звёздное небо. -…говорю тебе! Он плакал во сне, - прошептали где-то сверху и слева. - Ну и что? Тебе ради этого его взашей с нашей лестницы не гнать? Что за дела? А давай я приду в лавку и скажу: «Отрежьте мне ваш лучший кусок баранины да дайте за просто так, потому что у меня горе. Я вот плачу», - ворчливо ответил второй голос, явно принадлежавший мужчине. - Никогда не видела бродягу плачущим, - признались из темноты. Это была женщина. - Да брось ты его. Вот, очухался. Сейчас уйдёт. Ричард что-то пробормотал, вытер слёзы и пошёл в сторону площади. Сзади хлопнула дверь. Мужчина тряхнул головой, провёл рукой по лицу, растирая ещё больше пыль и грязь, и остановился, обозревая уже многолюдную площадь. Где-то справа тянулась розовая предрассветная дымка. Ричард подошёл к одной из палаток. Оттуда слышались голоса. -…нет. Может, поминки по магистру Ралу устроили? Слышал, что он того… - Да какой «того»! Зачем праздник-то устраивать? Был бы траур. Это он, говорят, наоборот вернулся и сегодня в город приедет. В Народный Дворец. - А который брат-то? - Да кто ж его знает? - По старшему бы так не веселились. Тот, что Искатель, как видно. - Наверно. Мужчина вздохнул и последовал дальше. Почувствовав, что какая-то старая усталость бумерангом сваливает его с ног, он присел около одного из расписных шатров. За ним с другой стороны фокусник в ярком костюме уже начинал своё представление. На этот раз снов не появлялось. Не приходили видения, не менялись, не плыли образы. Всё было белым, белым, как снег, что совсем недавно кружил над изрытой плоской землёй.