Ничто не кончается

Тебе больно идти, тебе трудно дышать, У тебя вместо сердца открытая рана. Но ты всё-таки делаешь ещё один шаг Сквозь полынь и терновник к небесам долгожданным. И однажды проснутся все ангелы, И откроются двери Для того, кто умел верить. И ненастным январским утром В горах расцветёт миндаль Для того, кто умел ждать. Флёр «Для того, кто умел верить» День тянулся медленный, словно пересекал на старой рассохшейся телеге пустыню, начинающуюся рассветом и обрывающуюся закатом. Острое апрельское солнце, по обыкновению светившее неестественно ярко, постепенно начало обволакиваться тучами, уступая поре дождей законное право на равнины Д’Хары. Для Дженнсен проходили бесконечные часы ожидания, пустые по своему содержанию, не значащие решительно ничего. Часы складывались в дни. Почти неделя прошла с того момента, как девушка переступила порог Народного Дворца в совершенно новой роли. Именно так она и называла то, что ей предстояло. Роль. И несмотря на стремление окружения внушить ей, что всё зависит лишь от неё, что будет так, как того пожелает она, Дженнсен хорошо знала, что не сможет возразить против того, чтобы занять трон. За прошедшее время она успела смириться с этим вечным давлением. Но снова и снова девушка возвращалась к одной мысли: если так происходит со всеми правителями, то какое же нужно иметь мужество, чтобы изо дня в день вести незримую борьбу именно с теми, кто, казалось бы, и есть опора власти? И каждый раз Дженнсен плавно вступала в воспоминания о Ричарде, о том, что он самый сильный человек, которого она когда-либо встречала. Это непременно влекло за собой мрачные размышления девушки, которые всегда с неудовольствием замечал Том. Изменения, отмеченные в нём Дженнсен, вновь и вновь открывались с неизвестных сторон. Это смущало девушку, но в то же время вызывало любопытство. За бесцельными часами прогулок по замку, совещаний и тёмно-фиолетовых ночей Дженнсен чувствовала, как беспокойство притупляется, отданное в огранку чьих-то тихих слов, никогда не оставляющих девушку. Том всегда был рядом. Всегда знал, что следует сказать, как выйти перед смотрящими свысока советниками. С ним становилось не так страшно. Он будто был рождён в этом кругу, будто с детства изучил все тонкие грани придворной жизни. Раньше, как казалось Дженнсен, она за ним такого не замечала. Но что она могла замечать, знав его всего несколько месяцев? С Томом было спокойно. Неизменно. Дженнсен думала обо всём этом, наблюдая, как за витражным окном коридора дворца хмурый полдень тягуче сменяется вечером. Вскоре ей предстояло идти в тронный зал, чтобы проверить готовность к завтрашней коронации. Перебирая в руках тёмно-зелёные складки платья, девушка услышала в конце коридора быстрые шаги. Обернувшись, она встретилась глазами с Томом. Мужчина, закутанный в плащ, был чем-то озабочен. Это отражалось в складках его рта, в резком кивке головы, в тяжёлом дыхании пробежавшего по лестнице человека. - Что случилось? – Дженнсен нахмурилась. Воин на несколько мгновений прикрыл глаза, после чего серьёзно посмотрел на девушку. Его рука дёрнулась, но осталась на поясе. - Я должен кое-что рассказать, - его голос звучал несколько неуверенно. - О чём? - Это очень важно. Но… - он посмотрел в окно, - не здесь. Том ждал решения девушки. Дженнсен вздохнула и пошла вдоль тонких высоких окон по направлению к одной из ближайших гостевых спален. Она уже успела изучить часть замка, будучи почти что запертой в нём. Мужчина молча следовал за ней. Однако как только они пересекли порог комнаты, он одним движением сорвал стягивающие шею ремешки плаща, скинул его на пол и вплотную приблизился к Дженнсен. От неожиданности она попятилась и, зацепившись за угол стола, охнула. - Том? Словно опомнившись от наваждения, он резко отступил на несколько шагов и уставился на стену над головой девушки. - Я не хотел, - пробормотал мужчина. Окончательно запутавшись, Дженнсен воскликнула: - Да что происходит? Что случилось? Воин вздрогнул, но не перевёл взгляд. - Тебе кажется, что я изменился, - осторожно начал он. - Кажется? - Да. Там, где я вырос, сейчас бы я считался плохим воином. Хотя это и есть правда. Я всегда считал, что единственной моей целью должна быть защита лорда Рала и его семьи. Меня учили без колебаний отдавать за них жизнь. Но это и не требовало учения. Это магия, это живёт в нас независимо от нашей воли. Дженнсен присела на стул, неотрывно глядя на Тома. Он тем временем продолжал: - Однако, даже будучи всесильным чувством, такая связь с магистром Ралом оставалась для меня долгом, который я выполнял все эти годы… - Ты так говоришь, словно прощаешься, - тихо произнесла девушка. Мужчина наконец опустил взгляд. Его руки висели плетьми вдоль тела. - Конечно, нет… Дженнсен. Я лишь хочу сказать, что я действительно изменился. - Том замолчал на мгновение, после чего глухо произнёс: - Послезавтра состоится твоя коронация, и всё будет иначе. Сегодня я ещё могу говорить с тобой вот здесь, именно в это комнате. Один на один. Потом я уже не смогу этого сделать. И никогда больше. - Почему? – девушка встала. - Потому что так быть должно. Ты станешь правительницей. Я буду обязан служить тебе. Это нас разделит. - Ты же сам был тем, кто говорил мне о правильности такого решения! – Дженнсен внезапно сделала решительный шаг вперёд. Её длинные рыжие волосы всколыхнулись от резкого движения. - Да. Так следует поступить. Это твой долг, подобно тому, как мой – служить тебе. - Тогда… Что ты хочешь от меня? – она сверкнула глазами. От былого замешательства не осталось и следа. - Я хочу, чтобы ты просто знала, что сегодня, в этот день перед тем, как я уже не смогу тебе сказать всего… Он запнулся. Дженнсен потянулась, чтобы коснуться его руки, но Том убрал её за спину, как ребёнок, нежелающий, чтобы его тронули. - Я не понимаю, - искренне призналась девушка. – Я не понимаю, что творится во всём окружающем меня мире в последние несколько месяцев. Или лет. С того момента, как женщины в красном пришли в мой дом, как я узнала Ричарда, всё изменилось. Всё изменилось тогда. Не теперь. Теперь всё просто ушло. Я запуталась в этом непрерывном течении событий. И ты… хочешь сейчас тоже уйти? Он покачал головой. - Нет. - Тогда почему ты отступаешь? - Не хочу оставлять тебя здесь в одиночестве. Я знаю, что это совсем не просто. Из-за этого я должен был… Он снова запнулся, но вдруг резко сорвался с места и в один шаг преодолел разделяющее их с Дженнсен расстояние. Лишь на мгновение их губы соприкоснулись. Оба одновременно отстранились. Том подошёл к окну и опёрся рукой о раму, что-то пристально разглядывая на абсолютно пустом внутреннем дворе Народного Дворца. В комнате повисла тишина. Но ровно до того, как мужчина услышал позади себя шорох платья Дженнсен. Ему показалось, что она идёт к нему. Воин не оборачивался. Открылась и вновь захлопнулась дверь. Том обескуражено глядел на пустую комнату. Девушка вышла не сказав ни слова. Она спускалась по широкой каменной лестнице, неотрывно считая в уме проплывающие мимо развешенные картины. Ставшие уже знакомыми, они придавали небольшую устойчивость потревоженному миру. Дженнсен растерянно остановилась, достигнув поворота лестницы, где полотна заканчивались. Тревожные мысли маленькими застывшими каплями падали на дно её сознания, отдаваясь гулом в ушах. Когда Том встретил её в коридоре, солнце и не думало садиться. Сейчас за окном багрово-красный плыл закат. Девушке казалось, что они говорили всего несколько минут, и, видимо, это были на самом деле минуты, которые просто обозначили грань между днём и подступающей ночью. Дженнсен вышла во внутренний двор, где ещё несколько дней назад точно так же стоял Том, когда они ещё могли смотреть друг другу в глаза, где ещё недавно был Ричард, живой и счастливый, магистр Д’Хары, вылавливающий из воды муравья. Воспоминания наслаивались одно на другое, путались, мешались, в бешеном потоке стремясь обрушиться на девушку, и вот уже Кэлен целовала в полумраке комнаты чуть сгорбленную широкоплечую фигуру, а Ричард воскресал вместо Бенджамина от дыхания морд-сит. Дженнсен тяжело выдохнула и присела на край фонтана, рассматривая розоватые блики на водной глади. Где-то за стеной слышался шум города, словно пламенем, охваченного ярмаркой. Так гудит любой город, подвластный ей. И тут девушка вздрогнула, вспоминая слова, брошенные ей на площади. Она не хотела, чтобы ещё один близкий ей человек оказался в Подземном мире. В детстве мама рассказывала Дженнсен одну историю о том, как можно спасти человека от смерти, лишь только если он не будет об этом знать. Опасность, что грозила Тому, непременно должна была быть с её стороны. Ведь существовать в свите правителя Д’Хары – значит никогда не забывать о цене, которую придётся за это заплатить. А ей говорят о благе всего народа. Но такое благо имело свою стоимость. И для Дженнсен она была слишком велика. Сзади раздался чей-то возглас. Девушка мельком заметила, как сбоку к ней подошла служанка. Не поднимая головы, она чуть слышно промолвила: - Миледи, сэр Уолсон просил передать вам, что вас ждут к ужину. Дженнсен улыбнулась, попытавшись придать лицу оживление. - Хорошо. Скажи, что я скоро буду. - Да, миледи, - служанка замешкалась. - Что-то ещё? В её руках была алая накидка. - Вам просил передать его сэр Томас. Чтобы вы не замёрзли. Края ткани, подбитые мехом, слегка колыхнулись на вытянутых руках служанки. Дженнсен забрала накидку, но не надела, а положила на колени. - Спасибо. Девушка поклонилась и ушла. Разгладив сбившийся на складках ткани мех, Дженнсен встала и направилась внуть. Сквозь молочно-белую пелену почти невозможно было различить мелькающие за ней тени, но для Ричарда, окутанного мрачными размышлениями и застигнутого на самом пороге горячечным бредом болезни, они представляли собой не размытые силуэты, но оформленные мысли, воспоминания, образы, знакомые давно. Уже несколько дней Ливия не отходила от постели мужчины, меняя компрессы, давая ему пить какие-то отвары, приготовленные сыном соседа – хозяина лавки скобяных изделий. При первой встрече, ещё застав Ричарда в сознании, он представился Ризом, сына же называл Джоном. Юноша лет двадцати поразительно разбирался в травах. Отец собирался к началу лета отправить его в помощники одной городской знахарке, против чего та не возражала. Проводя все дни рядом с Ливией и больным Ричардом, Джон уже не мог помогать отцу в лавке, поэтому Эйдону пришлось быстро осваивать торговое ремесло, что не составило для мальчика особого труда. Тем более что Риз большую часть времени находился в доме Ливии, ибо, узнав в грязном измученном человеке Искателя, не мог оставаться в неведении. Свой первый вечер, проведённый у Ливии, Ричард ещё помнил. Помнил вкус супа, что дали ему на ужин, помнил, как смеялся за столом Эйдон, сдувая крошки на колени Джону. Тот улыбался и покорно стряхивал их. С всклоченными светлыми волосами, прозрачным взглядом, неловкостью в движениях юноша напоминал Ричарду просто очень выросшего ребёнка. Но стоило Джону лишь взять в руки склянки и пучки трав, как тут же весь его вид преображался, в движениях появлялась отточенность, быстрота, скупая решимость. Он знал, что предназначен быть целителем. Только в деле, любимом человеком, сам человек становится мастером. И, глядя в тот вечер на Джона, Ричард думал о своей роли, о том, где сейчас его семья, где его титул, где его меч. Мужчина сидел тогда, прислонившись спиной к стене, и уголок его губ то и дело поднимался в стремлении вернуть на лицо улыбку. Но каждый раз его что-то останавливало, и Ричард снова опускал взгляд в тарелку. Потом он ещё помнил, как Риз что-то полночи рассказывал женщине в другой комнате, откуда через неплотно прикрытую дверь доносились их приглушённые голоса. Эйдон спал у противоположной стены. Ричард слышал его ровное дыхание. А в лунном свете у окна склонялся над какими-то банками Джон. После этого была только пелена и бесшумно скользящие за ней воспоминания. Дни проходили словно совсем рядом с Ричардом, но ни разу не коснулись его своим отрезвляющим холодом. Но иногда, порой лишь на несколько минут, мужчина всё же возвращался в скромно обставленную комнату на втором этаже. Чаще всего это случалось ночью, когда все спали. Ричард вначале лишь выхватывал раздробленным сознанием эти детали, но потом всё чаще и чаще картинки связывались, свет переставал прыгать, а лица начинали обретать очертания. На изломе недели травы Джона помогли. Мужчина почувствовал, как с его груди будто поднимается тяжёлый, заснувший на ней зверь, взмахивает крыльями, сначала тяжело и медленно, затем – легче, упруго взлетает, прощается протяжным воем и покидает его. Он делает глубокий вдох. И открывает глаза. Ричард в действительности очнулся. Признаков накатывающей слабости не чувствовалось. Зверь, как мужчине казалось, взлетевший с его груди, почему-то вызвал не только облегчение, но и пронзительное чувство ностальгии по давно ушедшему. По тому первому году, когда он только познакомился с Кэлен, когда они летели на рубиновой Скарлет, пересекая заснеженные хребты и глотая холодный ветер Срединных Земель. Ричард повернул голову вправо, прислушиваясь к дыханию Эйдона. Уставший за день от работы в лавке мальчик с удовольствием обнимал подушку. Его заострённое лицо было хорошо видно в лунном свете, падающем от окна. Внезапно его загородила тень. Мужчина повернулся к её источнику. У окна стоял человек. По очертаниям узких плеч Ричард узнал в нём Джона. Тот склонился над расставленными на столе у подоконника баночками из матового стекла и что-то неторопливо бормотал, перекладывая травы из одной в другую. Мужчина с изумлением наблюдал за ним. Вскоре Джон закончил свой ритуал, лёг на расстеленный на полу мешок, набитый сухой соломой, и вперил взгляд прямо перед собой. За окном ночь медленно приближалась к рассвету. Ричард ещё некоторое время изучал юношу, после чего хриплым от долгого молчания голосом произнёс: - Самое тёмное время. Джон спокойно повернул голову в его сторону, будто ожидал чего-то, что должно было последовать за этими словами. Но Ричард молчал. - Оно, - Джон кивнул. - И самое опасное. В темноте легко спрятать тайну, но легко и открыть её. - Это не один ли из уроков Волшебника? Ричард хмыкнул. - Ты знаешь Волшебника? - Отец следил весь ваш с Матерью-Исповедницей путь, - пояснил парень. - Следил? – тихо спросил Ричард. Он чувствовал, как горло начинает затягиваться паутиной кашля. - Да. Был борцом сопротивления. - А ты? - А я учил названия трав, - отрывисто проговорил Джон. Ричард вздохнул. - Я не герой, лорд Рал, - раздалось из темноты. Мужчина бросил взгляд в сторону юноши. Не дождавшись ответа, тот продолжил: - Я не герой и, верно, поэтому никак не могу кое-что понять. - Чего же? - Почему вы не возвращаетесь туда, где нужны? Оставляете народ думать, что вы мертвы. - С моей смертью ничто не изменится, - хладнокровно возразил Ричард. Джон довольно долго молчал, после чего ответил: - Болезнь покинула вас давно. Ричард промолчал. Тишину не нарушало ничто до самого рассвета. Вскоре комната начала приобретать свои знакомые очертания, в розоватых отблесках восхода растворялась таинственная откровенность ночи, стирающая различия между самыми разными в дневном свете явлениями. Ричард следил взглядом, как сквозь стекло изменяются оттенки мутно-серебряного неба. В комнату неслышно прошла Ливия, не знавшая о том, что никто уже не спит. Даже Эйдон, словно почувствовав, что ночь подошла к завершению, уже открыл глаза. - Ты не спишь? – женщина тихо обратилась к мальчику. - Можешь не шептать, - махнул рукой тот. Ливия посмотрела сначала на Джона, затем на Ричарда и улыбнулась. - Ты пришёл в себя? - Ещё ночью. - Почему же меня никто не разбудил? - Не хотели беспокоить, - раздался голос Джона. Ричард даже приподнялся на локте от неожиданной перемены тона юноши. Он снова был большим ребёнком со светлыми глазами. Ливия о чём-то спросила его, но мужчина уже ничего не слышал. Он лежал на кровати, рассматривая начавшие рассыхаться доски. Комната опустела. Из-за двери раздался голос Риза и смех Эйдона. «Поразительно, как мальчик, выросший на войне, не разучился так смеяться», - подумал Ричард. Ещё он думал о том, что доски будет кому починить. Что, в сущности, всё можно починить, если есть кому это сделать. К вечеру мужчина был уже на ногах. Сила вернулась поразительно быстро. На закате Ричард стоял около окна, наблюдая за далёкими огнями на площади, где проходила ярмарка в честь его сестры. Завтра должна была состояться её коронация. Размышляя об этом, мужчина не находил в себе чувства, похожего на сожаление или желание изменить это. В комнату проскользнула Ливия. - Ты как? - В порядке, - он отвернулся от окна. - О чём думаешь? – она складывала и вновь разворачивала в руках какой-то платок. Ричард молча взял женщину за руку, и они вместе сели на кровать. - О том, стоит ли мне возвращаться, - просто ответил он. - Но это… - Только не теперь. Нет. Я слишком много думал об этом в последние недели. - Тогда что? - Давай просто поговорим. - О чём? - О тебе. Расскажи мне о себе. Я ведь даже не знаю, что произошло с тобой за всё это время. Ливия вздохнула. - Когда ты и Мать-Исповедница с волшебником ушли, мы с Эйдоном присоединились к сопротивлению в окрестных лесах. Там я познакомилась с Ризом, - женщина улыбнулась. – Он много рассказывал о своём сыне. Вероятно, это нас и сблизило. - Сыновья? - Те, кто ждут нас. Всех где-то ждут. И тебя тоже, Ричард. Он промолчал. Женщина встала, направляясь к двери. - А если борьбу не ценят, то непременно следует бороться ради тех, кто нам дорог, - медленно пробормотал Ричард, ни к кому не обращаясь. Ливия замерла. - Ты сам рассказывал мне об этом. Дверь тихо закрылась за ней, оставив в тёмной комнате лишь полоску света и Ричарда, глядящего в пустоту. К рассвету пошёл дождь. Готовившиеся к этому событию тучи будто разом решили пролиться именно в этот день. Заходя в комнату, Ливия уже предчувствовала, что увидит там. И предчувствие её не обмануло. Кровать была пуста. Не было и сумки Ричарда, что она отдавала ему взамен той, что у него, вероятно, когда-то давно находилась с собой. Они всегда так уходят. В комнате спал её сын. Джон ещё вчера вместе с отцом вернулся домой. В предрассветных сумерках остался только стук капель по стеклу. И тишина. Он пересекал один из проулков, когда солнце, просветившее дождь, наконец достигло крыш. Далеко впереди возвышался город. Ричард поправил сумку на плече, впервые за долгое время почувствовав, что он возвращается. Но для начала было необходимо вернуть меч. Мужчина не знал, где искать его, но был уверен, что это не больше, чем возможно.