Память бессмертна.

И снова все радостно сжимается внутри. Словно видишь старый, почти забытый, но такой дорогой памяти сон; на душе становится светло и спокойно, и лишь на минуту взгрустнется о днях, ушедших навсегда. Ветер воет внутри кабины, врываясь в раззявленную пасть лобового стекла, звенит и гудит в неудержимом полете. Ветер бросает мне в лицо обрывки облаков, и хочется раскинуть руки, представив себе, что это крылья, и лететь, подчиняясь его неистовому зову. Ветер что-то кричит в уши, и кажется мне, будто я понимаю его загадочный язык. Арен сидела у меня на коленях, едва касаясь своего тела моим, словно боясь обжечь меня ледяной сталью своих искусственных конечностей. Мы оба молчали. Мы понимали друг друга без слов. Я чувствовал, будто что-то большое и мощное рождается под этим затянутым хмурой пеленой небом, в этом ревущем властном потоке воздуха; что это что-то ширится и множится в моем сердце, вытесняя то скрытое, что я в нем храню, за пределы его. И мне казалось, будто она, Арен, этот странный, непонятный человек, такой далекий и такой в тоже время близкий мне, ощущает то же. Робот летел на огромной скорости, не зная устали унося нас прочь от проклятой крепости, где она похоронила себя заживо. Я расслабился, надеясь, что чистый, тяжелый от влаги ветер прогонит ее тоску и рассеет тучу, нависшую над ней. Не разбирая дороги, начисто забыв о задании, я летел вперед. Через несколько минут Арен обернулась, счастливо улыбаясь. Крошечные слезинки срывались с ее ресниц, но ее глаза посветлели, и в них отражалось небо и горящие кнопки приборной панели. Она сказала что-то очень тихо, что из-за гула ветра невозможно было разобрать; и, развернувшись, робко опустила голову мне на плечо. Ее теплое тело обожгло меня даже сквозь защитный костюм. Ветер был таким холодным, но оно ничуть не остыло. Что-то больно кольнуло меня под ребро. Я напрягся и сосредоточенно уставился в экран, надеясь, что странные ощущения пропадут сами собой. - Через двести метров поменяй курс на запад на три часа, - расслышал я сквозь вой ветра. - Спасибо, шкипер, - пробурчал я наигранно недовольно. – Автопилот все сделает за меня. - Что-то ты не торопишься его включать, - хихикнул мой ехидный пассажир над самым моим ухом. - Не люблю его, - честно сознался я. – Самому управлять гораздо приятнее. - О, правда? – преувеличенно удивленно выдохнула девушка, совершенно по-хозяйски развалившись на мне. Я понял ее противоречивое поведение, по крайней мере мне казалось, что я понял. На всякий случай спросил: - Хочешь попробовать? – и получил на это нетерпеливый кивок головой. Дождавшись, пока Арен возьмется за руль, я осторожно убрал свои руки из-под ее рук. И, не удержавшись, с опаской покосился на ее одухотворенное лицо и нервно сжавшиеся вокруг рукоятей пальцы. - Ты точно знаешь, как им управлять? – спросил я чуть недоверчиво. - Пф, конечно нет. Первый раз в жизни вижу этого ганмена. Даже не представляю, что делать с этими ручками, - с ядовитым сарказмом процедила девушка, и крутанула руль так, что робот сделал в воздухе мертвую петлю. - Осторожней, вывалишься! – засмеялся я. – Стекло ведь открыто. - Начну вываливаться – поймаешь, - бросила уверенно Арен. Я усмехнулся и осторожно, чтобы не спугнуть, обвил руками ее талию. - Все же, - пояснил я, - так мне будет спокойнее. Три часа на запад остались где-то позади. Я не был уверен, куда мы летим, да и Арен, казалось, не было это известно. Она просто наслаждалась ощущением контроля над огромной машиной, в которую она в течение двух месяцев беспрерывно вкладывала все свои силы и всю душу. Спустя какое-то время радары перестали пищать, некоторые датчики погасли. Меня это удивило, но не взволновало. Я доверял Арен целиком и полностью. У меня не было причин сомневаться в ней. Массивный робот начал снижаться, и, наконец, тронул ногами сухую каменистую землю. Мой дорогой механик удовлетворенно отпустила ручки и сделала мне знак выйти. Выпрыгнув из кабины, она обернулась, совершенно беззаботно улыбаясь. Я последовал за ней. Где-то кричали птицы. Другие из них летали над нашими головами, совсем низко. Укрытый от посторонних глаз, в глубокой расселине между камнями журчал ручей. С огромной высоты я заворожено смотрел вниз, наблюдая, как птицы прорезают крыльями полосы тумана. Природная смотровая площадка, усыпанная камнями небольшой величины, показалась мне чудесным местом. Она находилась так высоко, что, казалось, покрывала серых туч можно было коснуться рукой. Я глубоко вздохнул, втягивая в легкие все больше тяжелеющий воздух. - И как ты нашла это место? – спросил я наконец у своей спутницы. Она лишь улыбнулась и развела руками. - Природное чутье. Правда, здесь здорово? - Еще как. Арен, не беспокоясь малыми удобствами, примостилась прямо на камнях. Я последовал ее примеру, присев рядом. - Какой отсюда, должно быть, чудесный вид, когда светит солнце. На рассвете, например, - вслух рассуждала она. – Я бы хотела вот так взять и развести руками эти тучи. – Тут она протянула руки к небу, изображая, как бы она разводила тучи. – Наверняка здесь приятно сидеть, когда дует свежий и теплый ветер… и несет большие и пушистые белые облака. - В этой пустыне не бывает теплого ветра, - сказал я зачем-то. Словно тяжелая глыба льда ударила мне в грудь от ее мечтательных сказок – мне даже казалось, будто я разозлился бы на нее, будь это в моих силах. – Ветер здесь либо горячий и пыльный, что обжигает кожу и метет песок в глаза, либо ледяной, безжалостный и пробирающий до костей. - Ты неправ, - улыбнулась Арен. После того, как мы покинули Теппелин, улыбка вообще, казалось, не сходила с ее лица. – Разве тот ветер, что ты пускал только что в кабину пилота, не был приятен тебе? Я улыбнулся, сам того не замечая. - Будем считать, ты меня подловила. Но это… другой ветер. - О, я понимаю, - поспешно подхватила она, кивая головой, - это ветер полета, ветер свободы. Его не сравнить с тем ветром, что гуляет по пустыне днем и ночью, так ведь? Я кивнул головой, не совсем понимая, к чему она клонит. - И этот ветер будит в тебе чувство… как бы объяснить? Желание лететь, не слушаясь глупых приказов. Просто лететь, словно птица! Ведь птицы летают не по принуждению, а потому, что они этого хотят. - А потому, что ничего кроме этого они не умеют, - возразил я. - Неправда. Они могли бы ходить по земле, ведь у них есть, чем ходить. Они могли бы, не взлетая, влачить свое существование, прикованные к поверхности. Но они летают, потому что у них есть крылья. Потому что небо раскинулось над ними, вокруг них и внутри них, в их сердцах – необъятное, прекрасное, переменчивое небо. – Тут Арен вдруг замолчала. Я долго и пристально смотрел в ее лицо, силясь понять, к какому выводу она пытается подвести меня. Ее мысли, судя по затуманенным глазам, были сейчас где-то далеко. Она надолго опустила голову, а потом вдруг резко вскинулась, как от удара, вскочила на ноги и горящим взглядом вцепилась в меня. - Я все равно не понимаю, - пробормотал я, глядя на нее снизу вверх. - Ты не понимаешь? Что же тут непонятного! Перед тобой огромный, неизвестный тебе мир. У тебя есть крылья. Ты свободен, ты волен делать то, что ты пожелаешь. Лети же! Найди свою правду, создай свои законы. Живи так, как подсказывает твое сердце! После этой страстной речи, силы, похоже, оставили ее, и Арен опустилась на землю, растирая попеременно суставы руки и ноги. Но глаза ее по-прежнему пылали, словно неосторожно раздутые угли в костре. Я прислушивался к своему «сердцу», которое должно было что-то мне подсказать, но оно упорно молчало. Только что-то непонятное продолжало сдавливать мне грудь. - Ты путаешь меня с собой, - выдержав паузу, очень сдержанно начал я. – Я не человек, пойми. Я связан по рукам и ногам, и та свобода, о которой ты говоришь, иллюзорна. Мой робот связан со столицей. Даже если я улечу на край земли, меня найдут и вернут назад. Да и нет у меня этой потребности – бежать куда-то, высвобождаться. И сердце у меня немое. Я не человек, - повторил я с нажимом. Арен только недовольно покачала головой. - Я-то ничего не путаю. А вот ты, Вирал, сам себе противоречишь, ты не заметил? Ты говоришь, что связан, но потребности в свободе не испытываешь. Будь это так, ты бы не называл себя связанным. И насчет сердца – чем же ты думал тогда, когда поцеловал меня, если не им? Уж явно не головой, - усмехнулась она. Я попытался было как-то оправдаться, но она положила ладонь мне на губы, приказывая замолчать. - Если ты не слышишь его призыв сейчас – не переживай. Ты должен был слышать его раньше, или услышишь в самом скором времени. Просто прислушайся к себе, к своим ощущениям. Я никогда не поверю, что в тесной и душной столице, где все вы живете на правах муравьев, тебе лучше, чем в небе. На это мне нечего было возразить. Сняв ее руку с лица, я задержал ее в своей. Наверное, я уже смутно надеялся на что-то, заглядывая ей в глаза. - Меня найдут, - уже менее уверено повторил я. - Никто тебя не найдет. Я же робототехник, я смогу сделать так, чтобы Энки стал самобытной машиной. - Энки? - Я решила, что его теперь будут звать так, - улыбнулась Арен, кивая на моего ганмена. – Не знаю, почему так, но пусть будет Энки. Я хочу, чтобы это имя осталось у него в память обо мне. По ощущениям, какая-то ржавая шестеренка внутри меня пыталась крутиться; она старалась, скрипела, жужжала, проржавевшими зубцами впиваясь в мои внутренности, очень хотела работать как все прочие механизмы и не могла. - Почему мне так плохо от твоих слов? – спросил я, вглядываясь Арен в глаза в поисках ответа. Она только пожала плечами. И тут плотина не выдержала. Как будто эта гнилая шестеренка, сломавшись, к чертовой матери раздробила и испортила все прочие. Комом к горлу подкатили все те чувства, что копились во мне, облекаясь, наконец, в слова. - Хорошо, ты… призываешь меня к свободе, к полету. Давай проясним, - задыхаясь и скалясь в бессильной злобе, начал я, - мне некуда пойти. Все, что есть у меня – это этот мех и ты, черт возьми. Больше решительно ничего! Но и ты уйдешь, тебя не будет со мной, и на кой черт мне нужна эта свобода одному, скажи на милость? Что я буду делать дальше? Арен чуть вздрогнула, и краска сбежала с ее лица, а я продолжал: - Я же не пойду к людям. Они просто убьют меня безо всяких разбирательств. И навряд ли я найду еще кого-нибудь своего вида, отколовшегося от общества в столице и живущего особняком. Мы животные, понимаешь? Животные. А животные живут группами, и те, кто уходит, подписывают себе смертный приговор. Прервав сам себя на этом месте, я задумался и вслух прибавил: - Впрочем, смерть это, пожалуй, выход. Но все равно – и в жизни, и в смерти я буду один, ты ведь оставишь меня… Она не дала мне договорить. Обняв мою голову, Арен прижала меня к груди, так, что я не мог видеть ее лица. Ее человеческий запах сразу же бросился мне в ноздри, отчего голова даже немного закружилась. - Глупый Вирал, глупый, - хрипя, шептала она. – Ну какой же ты глупый! Ты же жил как-то до того, как я появилась здесь. И меня уже не будет, а ты будешь жить, понимаешь? У тебя есть, чем занять себя. У тебя есть цель, с которой ты родился. Не хочешь слушать сердце – слушай разум, гены, что угодно. Живи только. Ладно? - Ладно, - неосознанно ответил я, обнимая ее в ответ. - Все люди ведь недолговечны. Так уж природа распорядилась. Не забивай себе этим голову, относись проще. Подумаешь, я. Ну и что? Мало ли таких на свете водится?.. - Я не смогу больше убивать людей, - пробормотал я, прижимаясь к ней. – Я же буду думать о каждом человеке, как о тебе. Арен немного помолчала, после чего, еще более хрипло, чем раньше, сказала мне: - А ты представь, что это все по вине других людей. Думай, что это они во всем виноваты. Что это они… меня убили. Когда она это произнесла, все сжалось во мне. Я почувствовал легкую тошноту, а в глазах у меня защипало. А потом мир, и без того изрядно скрытый от меня, поплыл и поехал куда-то в сторону; а в горле кто-то так изрядно скреб, точно пытался высвободиться. Все тело сотрясало судорогами, но от дикой боли в горле и в груди я этого почти не чувствовал. Заложило уши, и я с трудом расслышал тихий голос Арен. - Ты что… плачешь, Вирал? – шепотом спросила она. От удивления я даже вскинул голову. Ее лицо было так близко. Она улыбнулась, глядя в мое лицо, но не радостно, а как-то грустно и болезненно. Своей живой рукой Арен стерла что-то с моего лица. - У меня глаза щиплет, - сказал я ей, и подивился тому, как хрипло звучал мой голос. Она показала мне свою мокрую ладонь и снова улыбнулась. - Ты что, никогда раньше не плакал? Я отрицательно покачал головой. Усмехнувшись как-то с надрывом, она пробормотала: - Впрочем, я бы удивилась, будь это по-другому. И с материнской нежностью погладила мои волосы. Крики птиц звучали все громче и ближе по мере того, как темно-серые тучи выцветали, становясь светло-серыми. Постепенно наступал день, прогнавший утреннюю прохладу. Ей на смену пришло душное, тяжелое ожидание дождя. По временам срывалось несколько капель, но тем и кончалось. Очевидно, дождь собирался зарядить позднее. И, судя по буровато-желтому отливу туч, к нему в кортеж сегодня были впряжены гром и молнии. - Вирал, можно попросить тебя об одолжении? – после долгого молчания негромко спросила Арен. Мои первые слезы давно высохли, и чувства поулеглись внутри. Тупая ноющая боль в середине тела, правда, осталась, но я уже предчувствовал, что она ко мне в гости надолго. Поэтому ответил я ей почти спокойно, почти даже сдержанно. Но, наверное, что-то вроде нежности сквозило в моем голосе. - Все, что угодно. Как же все это было странно. Точно и не со мной. Причина? Проста, как белый день. Нас не учили оперировать таким понятием, как привязанность. Привязанность могла быть к дому, к столице. Пожалуй, привязанность к кому-либо из нашего вида. Привязанность к человеку для зверолюдей не существовала. Я почувствовал на своей шкуре это страшное слово, которое Арен употребляла в отношении себя – бракованный. Пожалуй, меня назвали бы именно так, если бы догадывались, что я чувствую по отношению к этому человеку. Но мне, если честно, было все равно. - Пожалуйста, когда я умру, похорони меня здесь.