Вертикаль

— Я, конечно, знал, что ты не более чем равнобедренный безмозглый кретин, но, — Диппер лениво улыбается; яркая синева его глаз почти обжигает, — ты не перестаёшь меня удивлять. Странно с твоей стороны полагать, будто я могу на это пойти. Позволю резать себя, точно свинью на забое? А чего ради? Чтобы спасти эту ошибку природы, занявшую моё место? Да чёрта с два. Я не боюсь боли, но если ты решил, что мне по душе все эти приступы альтруизма, то ты еще больший идиот, чем кажется на первый взгляд. — Останови этот поток сознания, будь добр, — Билл мягко качает головой. — Бесишь. — Так заткни меня, — Диппер беспечно пожимает плечами. Жест получается неловким, точно изломанным — вывихнутый сустав наверняка отдаётся жгучей болью, но мальчишка не выдаёт себя ничем, кроме конвульсивно дрогнувшей линии рта. Губы у него уже разбиты, на скуле виднеется запёкшаяся ссадина, на виске у самого уха темнеет кровоподтёк. Не соврал, гадёныш, — он ничуть не боится побоев. Это не проблема, потому как в его напускной смелости и хамстве Билл отчётливо различает испуг. Ему не нужно влезать в чью-то голову, чтобы отыскать среди цветастого вороха человеческих эмоций те, что представляют для него особенный интерес. У Билла нюх на страх, как у заправской гончей. У леденящего, тягучего ужаса острый будоражащий запах, кажущийся Сайферу лучшим ароматом на свете. — Заткну, — обещает он, сияя беспечной улыбкой, — чуть позже. Сначала позволь мне договорить, ага? Речь, видишь ли, шла не об альтруизме. Отличные новости для меня и чудовищные — для твоей очаровательной мордашки, но я не настолько наивен. Суть, мальчик мой, заключается в том, что я предлагаю тебе равноценный обмен. Одно простое «да» и пара минут дискомфорта вместо страданий — и я говорю не об обычной боли, но о мучениях, подобных которым ты еще не испытывал, — кажутся мне вполне справедливой сделкой. — «Подобных которым я не испытывал»… — Диппер тянет эти слова с заметной издёвкой, хотя в глубине его глаз Билл замечает страх, разгорающийся ярче с каждой секундой. — Очевидно, ты просто не был знаком с моей драгоценной сестрой. — Одной Мейбл мне с головой хватает, премного благодарен, — Сайфер кривится, а потом вдруг делает шаг вперёд. — Так что же, ты так уверен, что не изменишь своё мнение? Пожалуй, в глубине души он даже надеется, что Диппер вновь ответит отказом. Сегодня у Сайфера на него грандиозные планы. Это занимательно, хотя Билл до сих пор не уверен, нравится ли ему то, что он собирается сделать. С одной стороны — разумеется, всё это принесёт ему немало мрачного искреннего удовлетворения, а маленького ублюдка, сидящего перед ним, страсть как хочется сломать, с другой — мальчишка уже набил ему оскомину, и Биллу понравилось бы куда больше, если бы на этом месте сейчас сидел тот, другой. Ломать Сосновое Деревце было бы на порядок приятнее. Представив, что сказал бы сейчас настоящий Диппер Пайнс, находись он в этой же комнате, Билл не сдерживает кривую ухмылку. Диппер, сидя на диване, держит спину выпрямленной настолько, что уставшие плечи чуть дрожат от напряжения. Его правая рука неудобно вывернута и прикована за запястье к подлокотнику магической синей цепью. Дипперу некуда деваться — Билл оказывается совсем близко, опускается Пайнсу на бёдра, оказываясь с ним лицом к лицу и тесно сжимая его талию коленями, и тот может лишь податься назад, упереться лопатками в спинку дивана и проглотить вставший в горле ком. — Притронешься ко мне — и я тебе лично перегрызу глотку. Руки вырву, — предупреждающе шипит Диппер, в чьём голосе уже отчётливо прослеживаются панические нотки, — и засуну тебе же… — Ну-ну, малец, тише, — Сайфер смеётся и без труда перехватывает руку, рванувшуюся к его лицу, — думаешь, пощечина меня утихомирит? — Я и не собирался тебя бить, — Диппер, пытаясь вырваться из тесной хватки, отрывисто и зло выдыхает это прямо в полураскрытые губы Билла, — я бы вырвал твоё глазное яблоко и заставил бы тебя же его сожрать. Билл безразлично кивает. Он едва слышно шепчет заклинание, и свободная рука Диппера вдруг оказывается скована точно такой же цепью, ведущей к соседнему подлокотнику. — Отважно, — с одобрением говорит он и хозяйски треплет мальчишку по щеке, — и почти действенно. С кем-нибудь другим, пожалуй, могло бы сработать. Но не со мной. И всё это, знаешь, слишком скучно — никакого полёта фантазии. — А ты, конечно, страшно оригинальный, — фыркает Диппер и резко ведёт головой вбок. Кажется, он собирается укусить руку, с убийственной неторопливостью оглаживающую ссадину на скуле, но Билл вовремя разгадывает его манёвр и, быстро опустив ладонь, сжимает пальцы на открытом горле. Он улыбается, глядя на то, как мальчишка судорожно и безнадёжно пытается сделать вдох. — Никакой оригинальности, — весело признаётся Сайфер. Он наклоняется, легко, едва ощутимо целует Диппера во влажный от пота висок и забирается свободной рукой ему под футболку. — За время нашего знакомства ты удручающе часто переводил разговор в плоскость, которая, говоря откровенно, в твоём возрасте должна вызывать разве что искреннее смущение и попытки неловко подрочить ночью под одеялом. Считай, что ты не оставил мне выбора. Он не отпускает чужое горло — с удовольствием наблюдает, как разбитые в кровь губы блекнут, теряют краску, а пронзительный синий взгляд становится таким мутным, что почти скрывает за влажной пеленой яркий цвет глаз. У него остаётся еще несколько секунд перед тем, как Диппер потеряет сознание. Билл неторопливо считает про себя: один. Он проводит языком вдоль уха осторожным, почти ласкающим движением и сжимает в пальцах отвердевший сосок. Диппер в его руках крупно вздрагивает, точно через тело пропустили разряд тока, и издаёт полузадушенный хрип. Два. Смеясь, Билл коротко лижет его полураскрытые губы и легко прихватывает зубами нижнюю. Диппер восхитительно пахнет страхом, кровью и такой ослепительной злостью, что, кажется, даже самому Сайферу становится трудно дышать, и это чувство ему невыносимо нравится. Три. Он разжимает пальцы и, пару секунд лениво понаблюдав за тем, как Пайнс давится жадными глотками кислорода, болезненно и почти без отмашки бьёт его по лицу. Хлёсткий удар ладонью приходится прямо по ободранной скуле — Диппер втягивает воздух сквозь тесно сжатые зубы и даже не вскрикивает, когда Сайфер, хладнокровно улыбнувшись, бьёт снова, а потом зарывается свободной рукой в волосы на затылке и дёргает вверх так сильно, что у Диппера в уголках глаз рефлекторно выступают слёзы. Билл щерится голодным оскалом; Билл постепенно начинает входить во вкус. — К чёрту прелюдии, — хрипло смеётся Пайнс и смотрит на него немигающим взглядом, — хочешь трахаться — так давай, ни в чём себе не отказывай. Или, может быть, хочешь, чтобы я трахнул тебя? Тогда достаточно лишь попросить… хорошенько попросить. Ну же, Уилл, не стесняйся. Обещаю, тебе понравится. Это всё звучит чертовски забавно, потому как очевидно: за своей показной храбростью Диппер прячет искренний и всеобъемлющий страх. Он не боится боли, не боится самого демона, как на его месте наверняка делал бы настоящий Диппер Пайнс, но его приводит в ужас одна только мысль о предстоящем унижении. О том, что придётся подчиниться, отдаться, и это будет продолжаться так долго и так часто, что он, разумеется, рано или поздно сломается. Что занимательно — своего внутреннего излома этот парень боится еще сильнее потерянной гордости. В этом они с Сосновым Деревцем даже похожи. Подобную разновидность страха Сайфер находит в высшей степени привлекательной. Возбуждающей. — Скажи, Уилл, — выдыхает Диппер, когда его светло-голубая рубашка, перепачканная кровью, сгорает во всполохе лазурного пламени, — ты уже трахал меня… другого меня? Здешнего? Ты ведь делал это, не так ли? — Заткнись, — Билл шипит это в перерывах между болезненными укусами в открытую шею и плечо. Следы его зубов наливаются тёмными пятнами кровоподтёков, а Диппер вздрагивает каждый раз, когда очередной укус приходится на болезненно саднящий участок кожи. — Не думай, что я не вырву тебе язык, если окончательно выведешь меня из себя. Твой голос мне больше не нужен. Согласие на ритуал достаточно выразить мысленно. — Значит, нет, — Пайнс заходится иссохшим, лающим смехом, который Сайферу не удаётся оборвать даже новой жёсткой пощечиной, — а я — трахал. Это было потрясающе. Думаю, ему даже понравилось — дьявол, Уилл, ты бы слышал, как сладко он стонал моё — ох, прости, своё собственное, — имя, когда я согнул его пополам, прижал к постели и выебал, как последнюю маленькую… Он не успевает договорить — Сайфер опускает руку ему на грудь, и та словно вспыхивает огнём, обжигающей вспышкой, точно раскалённым металлом. Диппер обрывается на полуслове, и его сорванный до хрипоты крик теряется за ладонью в кожаной перчатке, зажимающей рот. — Ты — маленький лжец, — говорит Билл почти ласково, когда невидимый огонь гаснет, а рука оставляет на светлой коже уродливое алое клеймо. — Может, я и не могу прочесть твои мысли, но всё еще способен отличить истину от вранья. И ты врёшь мне, малец. Напрасно. Пальцы скользят с груди выше — обводят острый разлёт ключиц и покатое, кажущееся Сайферу завораживающе красивым плечо, ведут вдоль открытой шеи, по линии челюсти и, наконец, легко касаются припухших губ. — Необходимо занять твой рот чем-то более интересным, нежели дешёвые провокации, — произносит Билл негромко, почти нараспев, — будь хорошим мальчиком: постарайся для меня, ладно? Диппер смотрит на него ледяным, яростным взглядом, но послушно берёт пальцы в рот и вылизывает их умелым языком так старательно, что это приятно даже через кожаную перчатку. Он на удивление послушен и не говорит ни слова перед тем, как обхватить пальцы губами и принять глубоко, до самых косточек. Пожалуй, дело не только в угрозе, но и в том, что он тщательно пытается сдержать рвущиеся наружу стоны. Когда ладонь Сайфера накрывает его отвердевший член и сжимает в пальцах прямо через брюки, Диппер издаёт нечто, напоминающее рваный скулёж, и этот звук приводит Билла в искренний восторг. Мальчишка может сколько угодно изображать из себя крутого и несгибаемого сукина сына — довести его до исступленного возбуждения оказывается проще простого, и Билл негромко смеётся, потому что, дьявол, он в самом деле не ожидал, что это будет так просто. Между тем отношение Билла к сексу трудно назвать однозначным. Ему определённо нравится эта сторона человеческих взаимоотношений и, говоря откровенно, он дьявольски в ней хорош, но его влечёт не столько физическое взаимодействие — тут всё до смешного легко: вздохи и стоны, ласки юрких пальцев и языка, поступательные движения, губы, накрывающие приоткрытый в умоляющем стоне рот, — сколько эмоциональная сторона вопроса. Безукоризненная отдача. Контроль. Внутренний протест и упрямство, которые до безумия забавно ломать, крошить в пыль вместе с собственным именем, отдающимся на кончике чужого языка так изумительно, что Билл готов повторять это бесконечное число раз. За тысячи лет редких контактов с людьми Билл хорошо уяснил: секс сам по себе неплох, но не стоит потраченных на него усилий, если рядом с ним нет кого-то особенного. Такое случалось лишь изредка, но случалось. Сидящий перед ним мальчишка совершенно точно является особенным, и Билл судорожно сжимает пальцы на его бёдрах, прикусывая тонкую кожу шеи, представляя себе, каково будет, когда на месте этого Диппера Пайнса окажется, наконец, его Сосновое Деревце. Ладно, думает он, расстёгивая пряжку на своём брючном ремне, быть человеком не так уж плохо. Он не пытается ни растянуть его, ни даже смазать, как, несомненно, сделал бы это с настоящим Диппером. За последние четыре года Сайфер, наблюдая за тем, как Диппер из смешного и немного неловкого ребёнка становится таким же по-юношески угловатым, но уже куда более взрослым и занимательным, время от времени позволял себе представлять, как именно это случится. Билл знает — ему бы понравилось причинять Дипперу боль, но человеческие тела слишком хрупки, ранимы, и навряд ли он смог бы часто давать себе волю. Билл знает — куда больше ему нравилось бы перемежать боль с головокружительным, сладостным настолько, что сводило бы скулы, удовольствием, которое привязало бы к нему мальчишку прочнее магических цепей и лишило бы всякой воли к сопротивлению. Но с этим Диппером можно не церемониться. Можно не бояться ему навредить, и вовсе необязательно доставлять ему удовольствие, которого тот не заслужил. Этот Диппер кончит, и кончит не раз, но лишь потому, что оргазм, оглушительный и яркий, полученный от его, Билла, рук, заставляющий исступленно повторять его имя, умолять, станет для Пайнса самой унизительной вещью из всех возможных. Билл не раздевается — это ни к чему, — лишь приспускает брюки и, неотрывно глядя Дипперу в глаза, закидывает его ноги себе на плечи. Поза получается расхристанной, невозможно открытой, и Диппер, чувствуя это, заливается краской, а синие глаза выцветают до бледно-серого льдистого оттенка. Возбуждённый член скользит между ягодиц, округлая, чуть скользкая от смазки головка тесно прижимается к самому входу. Диппер задерживает дыхание и смотрит на Билла, не отрывая глаз. И не понять, чего в его взгляде больше — обжигающей, слепящей ненависти или желания, от которого тело наливается густой и душной тяжестью, а руки начинают мелко дрожать. — Я трахну тебя, — говорит Сайфер медленно и очень отчётливо, — если ты как следует об этом попросишь. Диппер смотрит на него так, словно прямо сейчас готов перегрызть ему глотку. Билл не надеется, что это сработает с первого раза — ему необходимо заставить Пайнса умолять, и он согласен применить для этого любые методы, но, к большому его удивлению, Диппер вдруг прикусывает губу отчаянным, слабым жестом и коротко кивает в ответ. — Трахни меня, — просит он так твёрдо, как только может, а потом кривится, но всё-таки выдавливает из себя: — Пожалуйста. Вместо ответа Билл толкается в него — совсем ненамного, так, что внутри оказывается лишь головка, но этого хватает, чтобы Диппер захлебнулся болезненным выдохом и всё-таки издал невообразимо приятный протяжный стон. Интересно, другой Диппер — его Сосновое Деревце, — будет стонать точно так же? Будет так же кусать губы, жмуриться, издавать такие же головокружительные в своей сладости звуки, и… — Нет, малыш, — Билл замирает и давит ладонью Дипперу на грудь, не позволяя податься вперёд и самому насадиться на член. — Этого недостаточно. Биллу всегда казалось, что искренняя ярость Дипперу невообразимо идёт — и сейчас он невольно любуется, глядя, как перекашивает его лицо злая гримаса. То, что на других некрасиво, Диппера лишь украшает. Билл не сдерживает улыбки, когда Пайнс исступленно шепчет прямо в его жаркий рот: — Пожалуйста, Уилл… Билл, трахни меня, выеби, умоляю тебя, сделай это, я хочу, я очень-очень хочу. Почувствовать тебя в себе, глубоко, безумно глубоко и полно. Чтобы ты отымел меня так, как сам этого хочешь, так давай, сделай это со мной, пожалуйста… Билл знает, что эти просьбы не обладают никакой искренностью. Что Диппер, конечно, хочет продолжения, жаждет всем естеством, но этого недостаточно, чтобы заставить его умолять. Диппер лишь сказал то, что Биллу необходимо было услышать. Сломался так быстро, что это потеряло всю интригу. И тем не менее — Сайфер добился своего. Он входит в Диппера одним размашистым плавным толчком, упивается приятной искристой болью от немыслимой сухой тесноты вокруг своего члена и от того, как Диппер сдавленно вскрикивает перед тем, как Билл проталкивает язык ему в рот, и тут же движется назад, чтобы спустя немыслимо растянутую, долгую секунду снова загнать в мальчишку член до самого основания. Они трахаются молча, на рваном и сбитом ритме так быстро, что Диппер, кажется, едва дышит — лишь постанывает удивительно низко и приятно на слух, давится редкими всхлипами и ни на секунду не отводит взгляда от лица Сайфера. Билл не касается его члена до того самого момента, пока Диппер на сорванном глухом выдохе не просит: — Чёрт бы тебя побрал, Сайфер, давай... Сайфер вколачивается в него жёстко и грубо, втрахивает в жесткий диванный корпус и знает, что Дипперу это немыслимо нравится, что Диппера всё это бесит до крайности — потому что ему не должно быть так хорошо, это против его же собственных правил, против его природы, но поделать с этим ничего нельзя. Билл мог бы обхватить его член ладонью — хватило бы пары порывистых движений пальцами, чтобы мальчишка кончил с потрясающим стоном на кончике языка, чтобы обмяк под ним, окончательно потерял контроль, — но Билл не позволяет ему кончить. Вместо этого лишь перехватывает член у самого основания и сжимает пальцы. Вкрадчиво шепчет на ухо: — Скажи мне: "да", и я тебя отпущу. Говорит, смеясь: — Соглашайся, малой. Одно простое "да", и я оставлю тебя в покое. Билл толкается в Диппера так глубоко, что тот издаёт гортанный протяжный стон, выгибает спину, подаётся навстречу и жмурит глаза — так крепко, что из-под опущенных век совсем не видна синева радужки, и от этого у Билла голова идёт кругом; такой Диппер слишком похож на Диппера, принадлежащего ему, и Сайфер чувствует, что ему не хватает малой толики для того, чтобы кончить. Он жмётся лбом к влажному лбу Диппера и спрашивает: — Неужели не хочешь, чтобы всё закончилось? В следующую секунду Диппер открывает глаза. У него страшный, пугающий взгляд, кажущийся совсем прозрачным. В его глазах — ненависть столь яркая, что терпеть её было бы невыносимо, будь Сайфер хоть толику впечатлительнее. Сайфер чувствует, что на языке у Диппера вертится: катись к чёрту, чтоб ты сдох, мерзкая тварь, ублюдок, - но Диппер лишь кривит рот и рвано кивает (очередной размашистый толчок заставляет его несдержанно вскинуть голову): — Да. Билл улыбается недобро и тонко, делает едва заметное движение пальцами и с удовольствием ловит тёплые губы Диппера — Пайнс стонет, и от звучания его голоса, тембра, переменившегося в тягучем и жарком удовольствии, бросает в дрожь — своими. Кончая, тот до крови прокусывает нижнюю губу Билла, и только в этот момент до Сайфера доходит, что в этой игре именно он, выиграв, оказался проигравшей стороной. Жертвой манипуляции. Этого понимания оказывается достаточно, чтобы искра колкого, всеобъемлющего восторга накрыла его, переросла в ослепительную вспышку, полоснувшую огнём, окатившую жаром. Несколькими секундами позже — кажется, что целую вечность спустя, — Билл, целуя Диппера (выходит бессмысленно, но парадоксально приятно), чувствует его довольную улыбку и едва удерживается от ответного смешка. — Чертовски умно, — фыркает он, — но если хотел, чтобы я тебя трахнул, достаточно было лишь попросить. Хорошенько попросить, вот и всё. Я редко занимаюсь благотворительностью, но в качестве исключения... Презрительным выражением на лице Диппера, кажется, можно было бы убивать особенно впечатлительных личностей. Впрочем, тот быстро прячет ледяной взгляд за обманчивой простотой улыбки и пожимает плечами: — Это было бы скучно. В конечном итоге это и было скучно, хочет сказать Билл, но не говорит ничего. Он мог бы подчеркнуть, что дело не в умении манипулировать и получать желаемое лишь обманным путём: всё упирается в страх, настоящий страх перед тем, кто слишком похож на него самого, но сильнее, старше настолько, что невозможно представить, и во столько же раз опаснее. В ужас перед непредсказуемостью. Тому, кто привык быть первым во всём, нелегко оказываться в подчинении. Легче поддаться, чтобы остаться выигравшим хотя бы на словах. Всё это скучно и напоминает ему собственную модель поведения так, что даже думать об этом смешно. Билл мог бы сказать многое, но вместо этого молча поднимается на ноги и отходит к окну. Приятная послеоргазменная тяжесть в мышцах постепенно спадает, сменяясь банальной человеческой усталостью. Диппер, сидящий поблизости, вновь становится неприятен. Так некоторые смотрят в зеркало — с плохо скрываемым отвращением наблюдая в себе черты, которые самим им казались приемлемыми и даже любимыми, со стороны же выглядят совсем иначе. Этот Диппер дьявольски интересен, но с ним не хочется оставаться рядом. Не хочется даже говорить с ним, тем более — о тех редких вещах и редких людях, что по неясной причине значат для Сайфера чуть больше пустого места. Сентиментальность идиотична — но давит на нервы пуще любой неприятности. Биллу не всё равно, и это бесит так сильно, что впору взвыть от бессильной злости на окружающих, на этот придурочный город, на себя самого, на мальчишку, чей взгляд уже несколько минут кряду прожигает спину, и его невезучего двойника. Билл одёргивает себя, стряхивая, точно сухое крошево, свою нелепую рефлексию, и мысленно повторяет: всё это неважно. Он получил согласие. Завтра он вернёт Сосновое Деревце домой.