Вертикаль

Всё это кажется чертовски глупым. Билл не знает ни стыдливости, ни чувства вины. Ему отчасти знакомо досадливое раздражение, направленное вглубь себя, но не более. Угрызения совести — человеческая эмоция, не имеющая к нему никакого отношения. Когда часы на стене гулко бьют полночь, Уилл приходит к нему в комнату. Ничего не говорит — прижимается грудью к его спине и, склонив голову, касается губами неглубокой лунки между четвёртым и пятым шейными позвонками. Билл вздрагивает, чувствуя, как руки Уилла обвивают его талию. Жест... странный. Слишком двойственный, личный на грани неуместной интимности. Он хочет съязвить, сказать что-нибудь злое и едкое, что заставит этого странного парня повернуться и уйти, но, сам не зная почему, молчит. Стоять так, чувствуя тесное кольцо рук, тепло чужого тела и размеренное дыхание, касающееся шеи, почти приятно. Билл закрывает свой разум, чтобы Уилл ненароком не узнал того, чего ему знать не следует, и откидывает голову назад. Упирается затылком в чужой перекат плеча и ухмыляется, потому что Уилл держит надёжно и крепко, и одна только мысль о том, что этот слабый и податливый демон, который и на демона-то был похож разве что в момент их драки, позволяет опереться на себя, забавляет Билла до глубины его несуществующей души. — Острая нехватка обнимашек в крови, а, братишка? — тихо смеётся Билл. Его голова задрана, и он, скосив взгляд, видит, что единственный глаз Уилла, неспрятанный под такой же, как у него самого, повязкой, закрыт. В лунном свете, пробивающемся сквозь занавески полупрозрачным сиянием, видно, как дрожат опущенные ресницы, а светло-голубые волосы кажутся серебряными, почти седыми. Когда Уилл отвечает, его голос звучит так тихо, что больше похож на едва уловимый шелест, нежели настоящий ответ. — Я хотел попрощаться. Он произносит это очень спокойно. В его интонациях не сквозят ни укоризна, ни обида, ни даже грусть. Кажется, будто Уиллу плевать. Его голос лишён эмоций настолько, что Билл, пытаясь понять, о чём думает его двойник, ощущает лёгкую растерянность. — Значит, ты уже в курсе? — В курсе. — Малец рассказал? — Господин Пайнс посчитал, что будет… забавно объяснить, что меня ждёт. — Ну, — Билл, не выдержав, стряхивает с себя руки новоявленного близнеца. Он поворачивается к Уиллу лицом и, внимательно вглядываясь в его черты, грубовато обхватывает чужой подбородок пальцами, — и что тебя ждёт, братишка? Помимо того, что завтра ты вернёшься домой? — Он меня не убьёт, если ты об этом, — Уилл пожимает плечами и не делает ни единой попытки отстраниться. — Прочее тебе знать необязательно. — Мне жуть как любопытно. — Переживёшь. — Ух ты, — негромко смеётся Билл и чуть подаётся навстречу, — а ты никак учишься дерзить? Он почти уверен, что мимолётная улыбка, скользнувшая по губам Уилла, ему не почудилась. — Надо же когда-то начинать. Билл, наконец, отпускает его и коротко фыркает, отмечая, что Уилл, больше неудерживаемый им на месте, всё еще не пытается шагнуть назад. — Осуждаешь меня, верно? — Нет. — Маленький лжец. — Я не вру, Билл. Я… понимаю, почему ты сделал то, что сделал. Если бы меня поставили перед выбором — моя жизнь за жизнь господина Пайнса, я бы тоже сделал всё, чтобы спасти его. — Это всё в высшей степени очаровательно, друг мой, — негромко и певуче тянет Билл, — но суть в том, что я пожертвовал твоей жизнью. Не своей. — Просто ты не похож на меня, вот и всё. — Это плохо? — Ничуть. — И тебе это нравится? Уилл не отвечает — лишь отводит взгляд в сторону и нервно пожимает плечами. — А ты мне — нравишься, — прямо говорит Билл и улыбается, понимая, что его улыбка, безумная, кривая, сейчас совершенно точно не выглядит привлекательной. — Бесишь до ужаса, но… Уилл улыбается ему в ответ — на этот раз открыто, но без тени искренности. Это чувствуется сразу. — Думаю, мы бы могли подружиться. Если бы всё сложилось иначе. — Я уже столько времени не разговаривал ни с кем… вроде себя, что начал забывать, каково это, — признаётся Билл. Он делает замысловатое движение ладонью — ведёт вверх от живота к самому горлу, пытаясь изобразить эту странную, невообразимо будоражащую волну теплой дрожи, возникающую, когда рядом оказывается кто-то, сравнимый с ним по происхождению и силе. — С прошлого раза минули тысячелетия. Я уже давно перестал считать. Уилл коротко кивает: — Я понимаю, о чём ты. — Знаю, — Билл снова заходится тихим смехом и хлопает Уилла по плечу, — еще бы ты не понимал, братишка.

***

С момента разговора с Уиллом проходит не больше получаса, когда на пороге снова объявляется Форд. Билл не пускает его за дверь — объясняет прямо из коридора, что им придётся дождаться рассвета, и умник, к его облегчению, не задаёт лишних вопросов. А вот Билл не удерживается. — Скажи мне, — он окликает Форда, когда тот уже поворачивается к нему спиной, чтобы уйти, — с точки зрения морали мясных мешков… как далеко ты мог бы зайти, чтобы защитить тех, к кому привязан? — Привязан? — Форд, вскинув брови, скептически смотрит на него поверх очков. — О какого рода привязанности идёт речь? — О симпатии? — хмыкает Билл и пожимает плечами. — Зависимости? Любви? Почём мне знать. — Ну, если ты еще не забыл обстоятельства нашей первой встречи, то должен помнить, что я в своё время не смог пожертвовать собственными амбициями и убеждениями ради того… кого любил, — Стэнфорд говорит это очень медленно, с неохотой, точно ему приходится выдавливать из себя каждое слово силой. — И это было ошибкой. Ошибкой, за которую я расплачиваюсь до сих пор и никогда до конца не расплачусь. Сейчас я понимаю, что это было бы минимальной жертвой. Если бы передо мной снова встал тот выбор, я бы отдал что угодно, лишь бы не облажаться снова. Возможно, это обернулось бы ошибкой еще более серьёзной. Но жалеть о том, что сделал, проще, чем сожалеть о несовершённом. — Всё это очень мило, умник, но я имел в виду… — Поступить так, чтобы тот, к кому ты привязан, ненавидел тебя до конца своих дней, но был в безопасности, или рискнуть его жизнью в угоду привязанности к тебе? Я не идиот, Билл. Странно, что ты сам не понял, что потребует от тебя этот мальчишка. По-моему, всё было очевидно с самого начала. И я прекрасно знаю, о ком ты говоришь, — Форд произносит это низко и тихо, недобро хмурясь, — и совершенно точно не хочу это обсуждать. — Со мной Сосновое Деревце будет в безопасности. — А теперь тебе, значит, нужно моё благословение? — Ни в коем случае, — сухо улыбается Билл. — Но я надеюсь, что наши отношения… окей, тепла в них примерно столько же, сколько в глубине арктического айсберга. Но мы с тобой всегда были близки, не так ли? Ты вполне умён и понимаешь меня достаточно хорошо, чтобы абстрагироваться от своих родственных чувств и дать честный совет. Так давай, умник. Тебе выпал шанс тысячелетия. Я не знаю — действительно не знаю, что делать. И поступлю так, как скажешь ты. Стэнфорд даже не выглядит изумлённым. Он прячет руки в карманах брюк и выдерживает паузу — молчит почти минуту, закрыв глаза, — и только потом смотрит на Билла взглядом, в котором явственно сквозит понимание: — Ты уже заключил сделку? Короткий кивок. — Так следуй ей, — резюмирует Форд. — Спаси моего племянника. Ты обещал нам всем. Обещал себе самому. Не знаю, поймёт ли он, почему ты отдал Уилла этому чудовищу, — говоря откровенно, я даже надеюсь, что он в жизни тебя не простит. Но Диппера нужно спасти, и ты это знаешь. — Кто сейчас говорит в тебе, Форд, — Билл зябко ёжится, чувствуя, как промозглый октябрьский ветер стынет в растрёпанных волосах и ледяным дыханием обжигает кожу за воротом рубашки, — ответственный дядюшка Соснового Деревца или мой старый друг? К его удивлению, Стэнфорд вдруг улыбается ему — широко и почти открыто: — А что — есть какая-то разница? Билл только медленно качает головой и смотрит, как Форд, повернувшись к нему спиной, размашистым шагом уходит прочь. Умник, конечно же, прав. Нет ровным счётом никакой разницы.

***

Когда Билл заходит на кухню и видит, как две фигуры, соединившиеся в одну, едва различимые в темноте, вжимаются в стену, то заходится искренним глухим смехом. — Не прерывайтесь, ребятки, — ухмыляется он, проходя мимо. — Я не буду мешать, честное слово. В комнате остро пахнет спиртным — в первую очередь от Уилла, который, когда Диппер, наконец, отстраняется, облизывая губы, смотрит на Пайнса расфокусированным взглядом и, кажется, совсем не замечает близкого присутствия Билла. — Ты его что, споил? — Билл закатывает глаза, замечая полупустую бутылку виски из собственных запасов и донельзя довольную улыбку Диппера. — Твою мать, Пайнс. — Завтра серьёзный день, — повернувшись к нему, Диппер пожимает плечами, — мы решили отпраздновать. Рука Диппера всё еще гладит Уилла по бедру, и Билл невольно цепляется взглядом за это неспешное и тягучее скольжение ладони вверх, к самому паху, где… Он одёргивает себя и отворачивается к плите, на которую устанавливает небольшую турку. Он мог бы, конечно, достать вполне неплохой кофе прямо из воздуха, но практика показывает, что некоторые блага человеческой цивилизации получаются куда лучше, если приложить к ним руку в буквальном смысле, а не обходиться одним только колдовством. Тот же магический кофе, например, в сравнении с настоящим — не более чем прогорклая бурда. Думать о кофе сейчас, когда за спиной отчётливо слышен звук расстёгиваемой ширинки и сразу затем — сдавленный стон Уилла, дьявольски сложно. Мальчишка, то ли прочитав его мысли, то ли просто будучи неимоверно довольным сложившейся ситуацией, издаёт тихий смешок. Уилл стонет чуть громче, и Билл, вздрогнув, едва не засыпает в турку раза в три больше специй, нежели это необходимо. — А знаете, я передумал. В доме есть две замечательные гостевые спальни, — огрызается он, не оборачиваясь. — Дорогу показать, или сами найдёте? Про себя он думает, что бутылка виски тут стоит очень кстати, и что кофе, вероятно, придётся разбавить спиртным как минимум на треть. — Мы надеялись, ты останешься, Билл, — негромко, хрипло и почти просительно тянет Диппер. — Надеялись, что ты будешь… смотреть. Правда ведь, Уилл? Уилл молчит — только тяжело и сорвано дышит, и спустя секунду Билл уже чувствует, как его дыхание касается кожи. Кажется, его близнец в самом деле смертельно пьян — он с трудом контролирует движения человеческого тела и, подойдя со спины, неловко цепляется пальцами за рукав рубашки Билла, закатанный до локтя. Диппер подходит с другой стороны. Он чуть приподнимается на носках ботинок и легко, почти шутливо целует Билла в шею. Его пальцы, отбивая неспешный ритм, движутся вниз от плеча Сайфера до самой ладони. — У тебя кофе сейчас убежит, — весело шепчет Диппер, — к слову, тебе в самом деле нравится пить эту дрянь? Они с Уиллом стоят по обе стороны от Билла, прижимают к себе, стесняют движения, дышат горячо, с запахом виски и чего-то еще, пряного, душного, отчего кружится голова и почему-то ощутимо дрожат руки. Билл думает, что чёрта с два он поддастся на провокации. Он переливает готовый кофе в чашку — Уилл молча передаёт сливки со стола, Диппер пододвигает початую бутылку, — и ухмыляется, доливая щедрую порцию виски. Сайфер отодвигает их и проходит к столу. Удобно садится на свободный стул — стульев на кухне только два, — и прячет нервную улыбку за глотком горячего напитка, когда Диппер, не отводя от Билла насмешливого взгляда, толкает Уилла на свободное место, а сам без тени стеснения опускается к нему на колени. Всё это напоминает то ли дурной психодел, то ли дешёвую комедию прошлого десятилетия. Билл существовал в этом мире так долго, что видел множество вещей, не укладывающихся в сознании, не поддающихся описанию. Но ничего подобного ему прежде видеть не доводилось. Диппер, сидя на коленях Уилла, дёргает края его рубашки из-за пояса брюк. Потом, наклоняясь ниже, целует в губы, неторопливо, глубоко и тягуче. Уилл приглушенно стонет прямо в его жадный рот и движется ладонями в перчатках по телу мальчишки, оглаживая, прижимая к себе. Уилл пьян, дьявольски пьян — когда Диппер отстраняется и ведёт языком по его открытой шее, он встречается взглядом с Биллом, и единственная мысль, которая бьётся, пульсирует в его голове посреди несдержанного и бурного, наполненного умопомрачительным восторгом желания: «Ещё». Диппер накрывает его возбуждённый член ладонью через брюки, через расстёгнутую ширинку, и Уилл думает: ещё. Диппер целует, кусает, вылизывает его шею, стягивает рубашку и голубой сюртук с плеч, развязывает галстук-бабочку, и Уилл срывается на тихий и рваный скулёж, вскидывает бёдра, сжимает пальцы у мальчишки на бёдрах и исступленно повторяет в своей голове: ещё, ещё, ещё. Диппер перекидывает вторую ногу через его бёдра; приподнимается, повернувшись к Биллу спиной, и позволяет Уиллу раздеть себя. Тот порывисто, путаясь в пуговицах, снимает с него рубашку, расстёгивает ремень и стягивает брюки вместе с бельём вниз, до самых щиколоток, так, что Диппер без труда стряхивает их на пол. Перехватив Уилла за запястье, Пайнс подносит ладонь к самому своему лицу и обхватывает два его пальца губами. Берёт в рот сразу глубоко, лижет широким языком, а когда размыкает губы, то специально оборачивается к Биллу. Просто чтобы убедиться, что тот смотрит на них, не в силах отвести взгляда. Билл действительно наблюдает, чувствуя, как собственный возбуждённый член болезненно упирается в ширинку. Ему невыносимо нравятся очертания обнажённого юношеского тела, — гибкого, тонкого, с узкими бёдрами и поджарыми ягодицами, — но еще больше нравится видеть, как движутся по этому телу руки в чёрных перчатках. Ладонь бегло проходится по выступающим позвонкам вниз, оглаживает спину, бока, и Билл чувствует, как замирает дыхание, когда видит, как пальцы скользят в ложбинку между ягодицами. Со своего места ему открывается прекрасный обзор на происходящее. Диппер, несдержанно выдохнув, снова опускается на колени Уилла, тем самым насаживаясь на его пальцы, и стон, который он издаёт, когда те заполняют, растягивают его изнутри, кажется Биллу самым восхитительным звуком на свете. Эти двое сидят к нему полубоком. В полумраке комнаты хорошо видно, как Диппер, улыбаясь, цепляет нижнюю губу Уилла зубами, прикусывает до крови и легко оттягивает, а потом проходится по прокушенному месту юрким кончиком языка — Уилл жмурится от острой вспышки удовольствия, и его пальцы внутри Диппера вздрагивают, отчего Пайнс невольно вскидывается и прогибается в позвоночнике. «Ещё» звучит в голове Уилла так горячо и исступленно, что Билл, глядя на то, как Диппер ловко стягивает с его двойника брюки и обхватывает ладонью крупный возбуждённый член, уже не уверен, не раздаётся ли эта мольба о большем в его мыслях тоже. Диппер приподнимается, продолжая удерживать член Уилла за основание. Головка упирается между ягодиц, и Пайнс, позволяя Уиллу крепко обхватить его талию, насаживается на всю длину одним плавным и неспешным движением. Диппер вскидывает подбородок, открывая шею, которую Уилл с удовольствием вылизывает, прикусывает, покрывает тёмными следами от тонкой и чувствительной кожи за ухом до острого разлёта плеч. Стоны, которые издаёт Диппер, глубоко насаживаясь на член, трахая себя в размашистом и быстром ритме, заставляют член Билла в штанах напряжённо вздрогнуть. Нестерпимо хочется прикоснуться к себе, — человеческие тела слишком чувствительны, слишком нетерпеливы, — но Билл замирает, не делая этого из чистого упрямства. Сайфер всё еще помнит, как стонал этот мальчишка под ним. Как сжимал кулаки, связанный, как подавался навстречу и умолял, просил его выебать, быстрее, сильнее, глубже… Биллу стоит немалых усилий сохранить на лице невозмутимое выражение. Он подносит чашку к губам. Кофе, успевший остыть, приятно горчит на языке, но ничуть не помогает взять себя в руки. — Давай, — исступленно шепчет Диппер, когда Уилл подхватывает его под бёдра и трахает сам, ограничивая его рывки, зато — двигаясь быстрее и глубже, более грубо, так, что Пайнс выдавливает каждое слово с сорванным хриплым стоном. — Трахни меня, чёрт бы тебя… твою мать, да, вот так. Билл, давай же… От того, как Диппер произносит его имя, Билл вздрагивает и успевает поймать взгляд Уилла, потемневший, наполненный невыносимо жарким, тяжёлым желанием. Уилл смотрит на него, его пальцы на бёдрах Диппера судорожно сжимаются — как раз там, где еще пару часов назад темнели болезненные следы от пальцев Билла, — и Уилл кончает, душит протяжный и хриплый вскрик в перекате плеча Диппера, почти что зло прикусывает тонкую кожу возле острого разлёта ключиц и загоняет член в мальчишку так порывисто и глубоко, что тот не удерживается тоже. Выгибается дугой и стонет — Уилл подхватывает его под спину, не позволяя упасть, и Диппер, наконец, кончает; часть его спермы попадает Уиллу на грудь и живот, и Пайнс, всё еще неспособный восстановить дыхание, собирает пальцами белёсые капли со светлой кожи. Он оборачивается, чтобы посмотреть на Билла и, ухмыльнувшись, берёт перепачканные пальцы в рот. Облизывает их, не отрывая от Билла взгляда и, пока Уилл, всё еще нестерпимо пьяный, целует его оголённые плечи, слизывает всё до последней капли. Это зрелище всё-таки выводит Сайфера из себя. Он щерится злым оскалом и, напрочь позабыв о недопитом кофе, рывком поднимается на ноги. — Наигрались? — едко интересуется он, и тот факт, что его голос при этом ощутимо дрожит, бесит еще больше, чем крепкий стояк в штанах и шальная, абсолютно безумная и манящая улыбка Диппера. Сосновое Деревце никогда не улыбался ему так. И вряд ли когда-нибудь улыбнётся. Не после того, что собирается сделать завтра. — Нет, — Диппер поднимается с колен Уилла и, ничуть не стесняясь своей наготы, делает шаг к стоящему у дверей Биллу. — Еще не совсем. Он берёт Билла за руку и тянет обратно на стул. У Билла нет уже ни сил, ни желания спорить. Он кривится и легко отталкивает Диппера, когда тот тянется к нему за поцелуем, но мальчишку его отпор, кажется, ничуть не смущает. — Позволь тебе помочь, — шепчет Диппер, облизывая губы и опускаясь на колени между его разведённых ног, — в благодарность. За всё. — Малец, — порывисто выдыхает Билл, — а не пошёл бы ты к дьяволу? — Как прозаично, — смеётся Пайнс, — но вы двое уже здесь, не так ли? — Напомни, почему я до сих пор не сломал тебе шею? — Да ладно тебе, не сердись, — Пайнс, улыбаясь, расстёгивает брюки Билла, достаёт член — возбуждённый, горячий, — и зазывно смотрит на демона из-под полуопущенных ресниц. — Я запросто могу быть покладистым и милым, если захочу. Веришь? Улыбка вдруг пропадает с его лица. Он закрывает глаза, а когда раскрывает их снова — яркая голубая радужка темнеет до тёплого орехового оттенка. Диппер глядит на него снизу вверх, кусает губы, дразнит отвердевший и изнывающий от желания член прерывистым дыханием. Это уже не тот Диппер Пайнс, который вынудил Билла заключить сделку, по-блядски стонал, насаживаясь на его член, и позволял Уиллу трахать себя прямо у Билла на глазах. Перед ним на коленях стоит Сосновое Деревце, и это заставляет Сайфера окончательно потерять контроль. Он зарывается пальцами в волосы на затылке мальчишки и давит вниз, заставляя того накрыть головку члена губами. В этот же самый момент Уилл, подошедший к своему двойнику со спины, обхватывает его подбородок пальцами, как он сам делал парой часов ранее; тянет, заставляя повернуть голову вбок. Наклонившись ниже, Уилл целует его, слизывает с его губ запах кофе и виски, проталкивает язык глубже и стонет, стонет просто умопомрачительно, не разрывая поцелуя, пока Диппер отсасывает у Билла с таким прилежным старанием, словно ничто на свете не доставляет ему такого же удовольствия, как член во рту. Это длится не больше пары минут — Билл и без того возбуждён до предела. Чувствуя, что удовольствие накаляется, достигает пика, он отталкивает Уилла, который понятливо кивает и, не отходя в сторону, обводит языком его ушную раковину, с силой прикусывает мочку и жмётся горячим ртом к виску. Билл, кусая губы, смотрит Дипперу в глаза — тёплые золотисто-ореховые глаза Соснового Деревца, — и только тогда, неспособный отвести взгляд, содрогается в ярком, почти болезненном и невыносимо тягучем оргазме. Когда Диппер, абсолютно пошлым движением утирая уголки рта, поднимается с колен, радужка его глаз снова полыхает ледяной лазурью. — Я же говорил, что тебе понравится, Билли, — он ухмыляется, глядя, как Билл раздражённо отталкивает от себя Уилла и застёгивает брючный ремень. — И до утра у нас осталось еще четыре часа, представляете? Пайнс переводит взгляд на Уилла, стоящего у своего двойника за спиной; его улыбка, ставшая еще шире, кажется почти пугающей, когда он спрашивает: — Повторим?