Вертикаль

— Слушай, — говорит Билл, — я понимаю: тебе пришлось паршиво, ага? Мясные мешки всегда были хрупки до нелепости. И я говорю не только о ваших телах. Я в курсе, как плохо вы переносите любого рода насилие. Если хочешь… ну, если считаешь, что это необходимо, я могу помочь. Разговоры по душам — это, прости, не ко мне. В последний раз, когда я любопытства ради прикинулся человеческим психотерапевтом, оба моих пациента попытались выпрыгнуть из окна, представляешь? Но я могу сделать кое-что куда более качественное. Могу заставить тебя забыть. Мне не трудно, Сосенка, вот серьёзно. Щелчок пальцами — и ты ничего не вспомнишь. Достаточно только сказать «да». Можем еще руки друг другу пожать, но у тебя вроде как пальцы были сломаны, так что я бы не стал… Билл осекается и заставляет себя замолчать, потому что вся его пылкая речь не получает ни малейшего отклика. Диппер всё еще не хочет говорить с ним. Он не произносит ни слова. С момента их перемещения сюда отказывается от еды и питья. Когда Билл, взбешённый затянувшимся молчанием, встряхивает его за шиворот, Диппер конвульсивно вздрагивает и до крови прикусывает нижнюю губу в попытке подавить крик, но упрямо отводит взгляд, чтобы не смотреть Сайферу в лицо. — Ну и пошёл к чёрту, — с деланным пренебрежением отмахивается Сайфер, когда ему окончательно надоедает ждать ответа. — Не нуждаешься в помощи — дело твоё. Проходит целых три часа в тишине, колючей и неудобной, прежде чем мальчишка, отворачиваясь к стене, выдавливает приглушённое: — Я хочу домой. — Ты уже дома, — раздражённо огрызается Билл. — Так нравится строить из себя оскорблённую невинность, а, малец? Я тебе, вообще-то, жизнь спас. Диппер лишь морщится — не разобрать, то ли от злости, то ли в очередном болезненном спазме, — и Билл не знает, чего ему хочется больше. Успокоить Сосновое Деревце, уменьшить его боль, оправдаться, потому что, дьявол, неужели всё, что он сделал, неужели все приложенные усилия покатились коту под хвост? — или стереть с его лица это упрямое озлобленное выражение. Заставить посмотреть на себя, заставить кричать от боли, если понадобится; заставить, в конце концов, высказать заслуженную благодарность за своё спасение. Билл не страдает альтруизмом даже в самом извращённом понимании этого слова. И он полагает, что все его действия за последние дни достойны по меньшей мере одного чёртова искреннего «спасибо». Впору пожалеть, что он вообще позволил себе ввязаться в это. Как будто событий четырёхлетней давности было недостаточно, чтобы понять: от Пайнсов проще держаться подальше. Нервы целее будут — как минимум. — Домой — значит подальше от тебя, — отвечает Диппер, с видимым усилием глотая воздух разбитым ртом. — Мне нужно к моей семье. Билл делает глубокий вдох и пытается мысленно досчитать до десяти — обрывается на шести и говорит почти ласково: — А я, по-твоему, так просто тебя отпущу? Уйдёшь отсюда — и ты труп, Сосновое Деревце. Как думаешь, долго ты протянешь без моей помощи? — Какой же ты всё-таки ублюдок. — Поздравляю с удивительным открытием. — Ты можешь меня исцелить, я знаю. Сделай уже это и катись к чёрту, Сайфер. С каждым новым словом голос мальчишки звучит всё слабее и тише. Билл невольно прикидывает время — у них в запасе еще минут десять, от силы двадцать, а потом Сосновому Деревцу придётся засунуть свою гордость куда подальше. Разумеется, если он хочет выжить — а воля к жизни в Диппере крепка, её так просто не сломать, не искалечить, и, наверное, это одна из тех-самых-необъяснимых черт в нём, которые влекут Сайфера так сильно. Сейчас это может сыграть бесконечно раздутому эго Билла на руку. Ему хотелось бы услышать хоть раз, как Диппер будет умолять его. Маленькое унижение взамен на жизнь. Мольбы кажутся Биллу даже занимательнее скучной обыденной благодарности — в конце концов, он более чем заслужил эту маленькую, но такую приятную возможность. — Вопиющая неблагодарность, Сосенка, — смеётся Сайфер, — ты на удивление дурно воспитан. Впрочем, мне под силу это исправить, только попроси. Ненависти в глазах у Диппера столько, что даже Билла, всегда толстокожего и безразличного к чужим эмоциям, пробирает до дрожи. Диппер выплёвывет: — Ты предал Уилла. — Неправда. — Ублюдок. — Он тебе соврал, — зло и рвано отзывается Билл, — хватит быть таким идиотом, малец. Мне что, тоже нужно начать выбивать из тебя дурь, чтобы ты начал прислушиваться к моим словам? Потому что я не вижу другой причины, почему даже после того, как он на пару с сестрой запер тебя в подвале, истязал и едва не прикончил, из нас двоих ты выбираешь его. — Он сволочь и психопат, не спорю, — Диппер говорит это глухо и едва слышно, — но мой двойник… кем бы он ни был, он не безумнее тебя. И ни разу мне не врал. — Не то чтобы у него была такая возможность, правда? И не особо много причин для вранья — до недавнего момента. Твой драгоценный братик сделал это, чтобы напоследок подпортить мне жизнь, а ты повёлся, как последний кретин. — «Подпортить жизнь»? Удивлён, что за столько лет ты не научился толково врать. Можно подумать, тебе есть дело до того, какого я о тебе мнения. — Есть, — кивает Билл, с трудом сохраняя на лице каменное непроницаемое выражение. — Мне до тебя — есть. Или ты до сих пор не понял? В пылу спора он сам не замечает, как его лицо вдруг оказывается очень близко к лицу Диппера. Упираясь руками о кровать по обе стороны от тела мальчишки, нависает над ним, вжимает в постель. В таком положении легко можно разглядеть всё до мельчайшей детали — цветастые пятна гематом на коже, расширенные зрачки и чуть дрожащие ресницы, запёкшуюся кровь в уголке рта. То, как Диппер, замерев, задерживает дыхание и смотрит на Билла с немым изумлением во взгляде. Зрелище восхитительное. Не оторваться. — Я не просил его оставить Уилла, — шипит Билл, когда Диппер наконец делает судорожный вдох. — Мне пришлось заключить сделку, чтобы не подвергать твою жизнь опасности. Уилл знал об этом и был согласен. Твой драгоценный шестёрочник, между прочим, тоже. Всё это — ради тебя, Сосенка. И на твоём месте я бы научился ценить тот факт, что кто-то готов идти на жертвы для твоего спасения. Поверь мне, мир не всегда будет к тебе так добр. Лимит моей доброты, к примеру, исчерпан уже до капли. А ты, маленький неблагодарный… — Даже ты недостаточно глуп, чтобы думать, будто я могу поверить хоть единому твоему слову. Особенно после того, как увидел этот ваш... — Диппер запинается то ли от усталости, то ли от неловкости, но последнее слово всё-таки выплёвывает с почти физически ощутимым омерзением. — Поцелуй. Билл издаёт короткий смешок. — О, поверь мне, — весело тянет он, — одними поцелуями дело не ограничилось. Там и Уилл участвовал. Жаль, что ты не видел. Уверен, это зрелище тебе бы жуть как понравилось. Отвращения во взгляде мальчишки становится так много, что кажется — засмотришься и утонешь, пропадёшь в этой глубине бесследно. За этим презрением тяжело рассмотреть что-то еще, и всё-таки Билл видит: и разочарование, и боль, и даже обиду напополам с искренним жгучим непониманием. Когда Диппер, закрыв глаза, задаёт вопрос: — Почему? — Билл почти готов расхохотаться ему в лицо. Он пожимает плечами: — Не нужно пытаться выискивать первопричины во всём подряд, Сосенка. Это глупо. — Почему, Билл? — Я с удовольствием отвечу, если первым окажешь любезность: удовлетворишь моё любопытство, — Билл продолжает говорить это весёлым беспечным тоном, но по тому, как испуганно вздрагивает мальчишка, понимает: ярость, закипающую внутри, скрыть уже не выходит, — и расскажешь, почему там, в первую нашу встречу в подвале ты поцеловал меня? — Я не… — Думал, что я — твой жалкий двойник? Твоя сестра? — Я думал, что это Уилл, — Дипперу всё-таки удаётся собраться с силами и уставиться на Сайфера с очевидным вызовом во взгляде, — даже надеялся на это, вообще-то. — Какая нелепая ложь, — фыркает Билл, — видишь ли, малец: для моего новоявленного братишки ты никто. Копия человека, к которому он на самом деле привязан. Объект для жалости, коей преисполнено его вне всяких сомнений большое и горячее сердце. Но ты — не тот Диппер, и никогда им не станешь. — Хватит, Билл. — Он прекрасно это знал, как и ты знал то, что… — Достаточно. — ...Уилл — не тот Сайфер, — Билл мягко заканчивает фразу, тонущую в протестующем выдохе мальчишки, в его взбешённом взгляде и залитых краской щеках. — Я что, по-твоему, слепой? — Если думаешь, что ты мне нужен, — отрывисто цедит Диппер, — то ты окончательно сошёл с ума. — Да ты сегодня просто блещешь новаторскими идеями. А потом, Сосенка? Почему ты поцеловал меня потом? Лицо мальчишки искажается болезненной судорогой, хотя заклинание в этот момент не отдаётся в теле Сайфера ответным приливом сил. Билл рассматривает Диппера, неожиданно замолчавшего, прячущего глаза за тыльной стороной ладони, и почему-то вздрагивает, как от удара, когда спустя две минуты и четырнадцать секунд — в наступившей тишине не остаётся ничего другого, кроме как отсчитывать время, — его Сосновое Деревце просит едва слышно: — Отведи меня домой. Билл мог бы начать с ним спорить, засыпать насмешками и издёвками, привычно довести до нервной трясучки, но сейчас он чувствует, что всё это ему до смерти надоело. Потому он лишь качает головой: — Боюсь, ты не в том положении, чтобы диктовать свои условия. — А я и не требую. Я прошу, — тихо отзывается Диппер. — Не хочу быть здесь. Мне сейчас даже видеть твою физиономию тошно, вот веришь? Ты оставил Уилла. Бросил его этим чудовищам, как кость собакам — не знаю, почему, может, из зависти или ревности, потому что он был в тысячу раз лучше тебя. Хотя обещал, что спасёшь. Что нас обоих спасёшь — ума не приложу, как я оказался настолько глуп, чтобы поверить твоим словам. — Ты, очевидно, прослушал ту часть нашей беседы, в которой я подробно объяснял, кто из нас солгал на самом деле. — Если бы ты не врал, — Диппер слабо, но неожиданно пылко обрывает его едва ли не на середине фразы, — мне, наверное, сейчас было бы не так омерзительно видеть тебя рядом. Я всегда знал, что ты — редкостная сволочь, Билл. Никаких обманутых ожиданий. Я бы не ждал от тебя ничего другого. Но ты солгал. Притворился, будто тебе не всё равно, дал нам обоим ложную надежду, а теперь врёшь мне прямо в лицо, и, спрашивается, зачем, ведь мы с тобой никогда не… Билл знает — если он не заткнёт Сосновое Деревце прямо сейчас, то уже не сможет сдержаться. Причинит ему боль, настоящую, нестерпимую, какой Диппер уже не переживёт. Не в таком состоянии. Его мелко трясёт — поровну от злости и странного, мелко дрожащего внутри, искрящегося яркими вспышками возбуждения, которое, очевидно, вызвано всё той же злостью, но какая к дьяволу разница? Он не позволяет мальчишке договорить. Накрывает его губы своими, несмотря на протестующий стон. Вместо того, чтобы наотмашь ударить по осточертевшему лицу, слизывает запёкшуюся кровь у разбитого рта, цепляет укусом саднящую губу и углубляет поцелуй, не особо заботясь отсутствием ответного энтузиазма. Тот, другой Диппер, на вкус был острый и пряный, терпкий до горечи. Его кровь на языке отдавала металлом и холодом. Это было приятно и отталкивающе одновременно. Удовольствие на контрасте; целовать того Диппера Пайнса — как принимать вызов от азартного игрока, чтобы решить наконец: кто кого? Это было ярко и хорошо; это надоедало слишком быстро. Сейчас Билл целует своего Диппера Пайнса и думает, что не отпустит этого чёртова упрямца, как бы отчаянно тот ни пытался уйти. Билл думает: он не позволит Сосновому Деревцу умереть. Ни умереть, ни пропасть — он утащил его домой с изнаночной стороны вселенной не для того, чтобы отпускать так просто. Мальчишка под ним сопротивляется, пытается оттолкнуть, хотя каждое движение захлёстывает его новой волной тошнотворно горячей боли. Билл словно не замечает отпора — целует с жадным собственническим удовольствием, быстро и сбивчиво, кусаясь, обхватывая ноющие плечи и вдавливая в простыни всем весом своего тела. Это хорошо, просто умопомрачительно; нужно только следить, чтобы Диппер не потерял сознание от боли и слабости. Но, удержанная в рамках, боль действительно будоражит, кружит голову, заставляет потерять опостылевшее ощущение реальности. Чужая боль ощущается особенно ярко. Мелкое мстительное удовольствие от этой боли развлекает не меньше самого поцелуя.

***

Проходит не меньше пары минут, когда Диппер всё-таки лишается сил. Обмякает, закрывает широко распахнутые глаза, оставляет всяческие попытки оттолкнуть демона в сторону. Излечивающее заклинание, связывающее их, сходит на нет. — Тебе больно, — шепчет Билл. Он всё еще не может перестать улыбаться широко и немного пьяно, хотя знает, как жутко эта его улыбка выглядит в глазах мясных мешков. — Еще немного — и ты начнёшь задыхаться. Даже закричишь, наверное. Уверен, со стороны это будет выглядеть жуть как весело. Ты потерял слишком много крови, но вряд ли кровопотеря тебя действительно убьёт. Я больше полагаюсь на болевой шок. После моей магической анестезии вся эта гамма ощущений должна быть поистине сногсшибательной, не так ли? Читать мысли Соснового Деревца не составляет большого труда. Те плывут в горячем и душном мареве, но Диппер еще способен трезво воспринимать действительность, и он очень, очень боится того, что Билл сейчас уйдёт. Несмотря на всю его ненависть, умирать в одиночестве слишком страшно. Диппер боится того, что слова Билла об Уилле и втором Диппере Пайнсе окажутся очередной ложью — хотя в последнем мальчишка до смешного твёрдо уверен, и это ранит его еще больше. Сосновое Деревце боится не успеть попрощаться с семьёй. Не увидеть напоследок улыбку Мейбл. Не пожелать удачи Стэну и Форду. Он боится стольких вещей сразу; собственная жизнь в этом длинном списке почему-то тревожит его в последнюю очередь. По еще одной неясной Сайферу причине Диппер даже не надеется на то, что после их разговора Билл захочет его спасать. Пайнс утопает в боли, но мысль попросить Билла о помощи страшит его еще больше смерти. Какая беспросветная глупость, хочет сказать Билл, но не говорит ничего и лишь опускает ладонь на покрытый холодной испариной лоб. Он изучает собственный образ, искажённый чужим восприятием, и ему хочется зайтись сумасшедшим болезненным хохотом: люди чудовищно ограничены, люди не видят ничего дальше собственного носа, и теперь, когда он приложил все мыслимые и немыслимые усилия, переступил через сотню собственных принципов и убеждений, чтобы спасти Сосновое Деревце из этой переделки, всё, чего он достиг: ненависти куда более откровенной и яркой, нежели прежде. Стоило ли это всех его стараний? Билл бездумно смотрит в выбеленный потолок и пытается выкинуть неприятный вопрос из головы. Тщетно. Проходит минута, вторая, и действие заклинания, разделившего боль Диппера на двоих, рассеивается окончательно. Билл крепнет с каждой секундой; лицо Диппера, напротив, бледнеет. Взгляд становится безжизненным и тусклым, сжатый в тонкую линию рот судорожно кривится, искалеченные руки мелко дрожат. — Ну, и что мне с тобой делать? — риторически вопрошает Билл. Говорит отрывисто, севшим от напряжения голосом, и в соседней комнате звенит стекло, разбитое энергией подавленной вспышки гнева. Диппер словно не обращает внимание ни на шум, ни на голос Сайфера. Он лежит на кровати, отвернувшись в сторону, и смотрит в стену остекленевшим взглядом. Благодаря связавшему их заклинанию Билл всё еще ощущает отголоски боли Диппера, но теперь он не уверен даже в том, слышит ли мальчишка его голос. На понимание не стоит даже надеяться. — Я, вообще-то, собирался заставить тебя умолять, — фыркает Билл. — Валяться у меня в ногах, просить о спасении и всё в этом духе. Но ты опять мне всё веселье подпортил, малец. Представляешь, какая ирония? Диппер молчит. Не то чтобы Билл ожидал другой ответной реакции. К чёрту. — И не вздумай помирать, — зло говорит Сайфер, когда проходит почти десять минут полного молчания, и дыхание Диппера становится всё менее различимым. — Я не для того лез из кожи вон, чтобы объяснять потом твоим родственникам, с какой такой радости ты откинулся у меня дома. Его восприятие боли разнится с человеческим до крайности, и всё же он с трудом сдерживает болезненный вскрик, когда опускает ладони Дипперу на грудь, и тот вскидывается, выгибается в позвоночнике, сжимает в пальцах край одеяла. Под посеревшей тонкой кожей кровеносные сосуды наливаются густой и вязкой, похожей на мазут чернотой. Билл забирает так много, как это только возможно, и морщится от острых огненных вспышек в теле, пока его собственные руки не покрываются тонкой чёрной сетью. Едва различимая под кожей, та скрывается за рукавами рубашки; у Билла сбивается дыхание и кружится голова. Ощущения препаршивейшие, однако он позволяет себе криво ухмыльнуться, когда замечает, что лицо Диппера снова обретает прежние краски, губы становятся не такими блеклыми, а глаза, раскрытые, начинают живо блестеть. Столько ранений сразу не вылечить. Откидывая в сторону одеяло, которым накрыт мальчишка, Билл клянет всё на свете и порывисто опускает руки на одну из переломанных ног. Излечивать трудно — созидание не в пример тяжелее привычного ему механизма деструкции. Сосредоточиться на желаемом тяжело до крайности, продолжать почти невозможно, но вопрос о его, Билла, способностях, тут уже не стоит. Он, в конце концов, пообещал. Плевать на обещания, данные Дипперу, — но вот врать самому себе он не хочет. Но чёрт бы побрал эти человеческие тела, слишком хрупкие и ранимые, слишком несовершенные, нелепые. На языке вдобавок вертится: изумительные, — но, говоря откровенно, Биллу уже слишком давно не приходилось думать в подобном ключе о ком-то еще, помимо Соснового Деревца. Того самого, который прямо сейчас умирает у него на руках. Дьявол. Билл шипит это раз за разом, как мантру, краем сознания думая, как повеселил бы его старых товарищей факт того, насколько часто он в последнее время позволяет себе это неуместное чертыхание. Бессмысленная присказка, намертво въевшаяся в повседневную речь. Ну, он взывает хотя бы не к Господу, хотя это всё равно глупо, с какой стороны ни глянь. Почти так же нелепо, как его порыв двухсотлетней давности, когда он завладел телом папы римского и провёл в нём не меньше четырёх лет — просто потому, что это казалось ему забавным. Но вот сейчас Сайферу не до веселья. Пальцы безошибочно находят место, где повреждена кость. Билл сжимает ладони, из-за чего Диппер, уже пришедший в себя, пытается вырваться. В следующую секунду мальчишка ожидаемо заходится исступленным рваным криком. Под пальцами Сайфера вспыхивает синее пламя; последний болезненный спазм скручивает мышцы, и Билл не видит уже ничего, кроме мутной багровой пелены, стоящей перед глазами. Он находит перелом на второй ноге на ощупь, почти не глядя. На этот раз мальчишка не пытается его оттолкнуть. Только дышит влажно, хрипло, с неприятным присвистывающим звуком — дьявол, нужно проверить, не повреждены ли лёгкие, — и давит исступленный скулёж в подушке, когда Билл второй магической вспышкой заставляет сломанную кость срастись. Всё это чувствуется даже хуже, чем в тот раз, когда Билл впервые пытался овладеть телом еще совсем юного Соснового Деревца. Утомление на грани возможного было оглушающим, отвратительным в своей непреодолимости. И всё-таки та смертельная усталость не шла ни в какое сравнение с болью, что сейчас накрывает их обоих с головой. Последним рывком Билл сжимает ладонь на покалеченном запястье, залечивает вывих, сращивает переломанные пальцы и накрывает второй рукой грудь, где, по его подозрениям, треснули как минимум два ребра. На полноценное восполнение кровопотери умений уже недостаточно, хотя кое-что ему удаётся неожиданно даже для самого себя. Сайфер с трудом остаётся в сознании, и всё-таки сквозь мутное тёмное марево перед глазами он улавливает чёткое понимание: того, что он сумел сделать, достаточно. Диппер выживет. Диппер почти в порядке. Сил Сайфера хватает только на то, чтобы лечь на кровать рядом с мальчишкой в тщетной попытке перевести дыхание. Диппер рядом дышит не менее тяжело, сорвано и глухо. — Ты меня достал, Сосенка, — тихо усмехается Билл, — знал бы ты, как сильно ты мне надоел. Это просто немыслимо, как может кто-то вроде тебя… — Ты меня тоже бесишь, Сайфер. — Я уже понял, спасибо, — Билл давится собственной усмешкой, потому что чувствует, как рука Диппера вдруг накрывает его ладонь, безвольно лежащую на смятой простыне. — Я… — Диппер осекается, так и не договорив. Его голос всё еще слаб, но твердеет с каждой секундой — Билл во второй раз за день исчерпал свой запас сил без остатка, вложил всё до последней капли в исцеление мальчишки, и это было, пожалуй, одним из глупейших его поступков за последнее тысячелетие, но сейчас ему определённо не до того, чтобы заниматься самокопанием. Он вообще питает глубочайшее отвращение к любого рода самоанализу. Не самая глупая неприязнь, если хорошенько подумать. — Хочешь поблагодарить — так и скажи, — выдыхает Сайфер, когда молчание у него под боком затягивается. — Твоё напряжённое сопение утомляет. — Мой отрезанный палец, — выдавливает, наконец, Диппер, — ты забыл его вернуть. — За пальцами — это не ко мне, — Билл ухмыляется и поворачивается к Сосновому Деревцу лицом, — лучше поговори с умником. У него, помнится, был один лишний. Несмотря на собственное бессилие, он продолжает слышать мысли Соснового Деревца — чёткие, громкие, лихорадочно быстрые, — и по-прежнему видит там неверие, неприязнь на грани отвращения, невозможность смириться с тем, что он, Билл, якобы сделал со своим двойником. На фоне этих душащих тёмных эмоций факт того, что Диппер честно пытается улыбнуться и сжимает его ладонь в своей, кажется особенно восхитительным. Пускай даже улыбка выходит кривой, слабой и больше смахивающей на болезненную гримасу. Удивительный момент покоя. Сам Билл отрицает состояние покоя как данность — понятие равновесия, как душевного, так и любого другого, ему глубоко противно, гармония кажется чем-то бессмысленным и аморфным. Но сейчас ему хорошо. Наверное, потому, что сил спорить у него, как и у Диппера, больше нет.

***

В конечном итоге расшатанные нервы Диппера всё-таки не выдерживают. За минуту до того, как это происходит, Билл чувствует, что силы снова возвращаются к нему — по капле, совсем чуть-чуть, но этого достаточно, чтобы взять себя в руки. Он думает: нужно подняться с кровати, накрыть дом новой сетью защитных заклинаний от скорого вторжения семейки Пайнсов и попытаться сообразить, что делать с Сосновым Деревцем дальше. Тому всё еще необходима помощь, но как ухаживать за больными мясными мешками? Билл не имеет ни малейшего понятия. Нужно, наверное, затащить его в ванную. Потом — заставить что-нибудь съесть. Напоить, — навряд ли вином; возможно, подойдёт простая вода? — и перевязать оставшиеся раны и ссадины, на заживление которых ему не хватило сил. Билл уже собирается встать с постели, как вдруг замечает, что спина отвернувшегося от него Диппера мелко и часто дрожит. Прислушавшись, Сайфер слышит сдавленные глухие всхлипывания. Билл устало вскидывает взгляд к потолку. Вот только истерики для полного комплекта им и не хватало. Хотя слёзы в такой ситуации более чем нормальны — говоря откровенно, Билл несколько удивлён тем, как хорошо Сосновое Деревце держался всё это время. Мальчишку вырвали из родного измерения и запихнули в руки его собственному двойнику и девушке, как две капли воды похожей на его родную сестру. И эти люди истязали его много дней подряд, ломали внутри и снаружи, и, чёрт, — подумав об этом, Сайфер вдруг понимает, что злиться на нелепое упрямство Пайнс у него больше не получается, — тот факт, что Пайнс смог выдержать всё это и сохранить рассудок, дорогого стоит. Добавить к этому потерю демона, которого Диппер по необъяснимой причине начал считать своим другом, и складывающаяся картина выходит совсем печальной. Слёзы, если подумать, — далеко не худший из всех возможных вариантов. Билл опускается обратно на кровать, притягивает Диппера к себе и прижимается грудью к его худой спине. Не зная, что делать, неловко гладит спутанные грязные волосы со слипшимися от крови прядями, сжимает в пальцах исцелённое плечо. — Моё предложение всё еще в силе, — говорит Билл спустя пару минут, потому что мальчишка в его руках до сих пор дрожит, глотает слёзы, его всхлипывания существенно действуют на нервы, и, серьёзно, Сайфер понятия не имеет, что еще можно сказать в данной ситуации. Он не мастер вести задушевные разговоры — и что-то ему подсказывает, что сейчас нужно быть максимально осторожным. Дипперу тяжело. Любое неосмотрительное слово может травмировать его еще больше. И почему с мясными мешками всегда так трудно? Кому-то следовало предупредить его еще пару миллионов лет назад, что связываться с людьми будет себе дороже. — Если хочешь, — продолжает Билл очень медленно, — я заставлю тебя забыть. То, что ты пережил, было… паршиво. Очень. При вашей восприимчивости к элементарному физическому насилию нет ничего удивительного в том факте, что всё это — в особенности последние сутки, — тебя сломало. Но мы с тобой можем всё исправить. Нужно только попросить, дитя, и ты забудешь о том, что произошло. Начисто и без побочных эффектов. Обещаю. Диппер не отвечает — лишь утирает глаза краем рукава и сбивчиво мотает головой. — Глупое решение, — отзывается Билл, — но дело твоё. — Я должен помнить, — всё-таки говорит мальчишка в ответ сдавленным голосом. — Мне нельзя забывать то, что ты сделал с Уиллом. — Твоя упёртость начинает бесить, малец. Я ведь сказал... — Ты его ненавидел. — Только первую пару часов. — Пожалуйста, — Диппер вдруг поворачивается, прижимается к Биллу теснее и горячо выдыхает это, ткнувшись носом ему в плечо, — хватит. Ты вообще понимаешь, как это выглядит со стороны? Хватит держать всех окружающих за идиотов. — Возможно, проблема в том, что вы только и делаете, что ведёте себя, как идиоты? — На моём месте ты бы тоже себе не поверил, — каким-то серым, потерявшим всякую окраску голосом откликается Диппер. — Да что там на моём — всё как на ладони, как ты сам этого не видишь? Тебе не нравится Уилл — ты нарушаешь своё обещание и оставляешь его умирать. Даже если предположить, что ты действительно пытался таким образом меня защитить, даже если он был согласен на эту жертву — она не имела смысла. Я его знаю. Он бы согласился на что угодно, чтобы помочь. Но его можно было забрать с собой. Можно было придумать... хоть что-нибудь, было бы желание. Они его убьют, понимаешь? Искалечат как минимум. Просто потому, что ты не захотел видеть его рядом с нами. Это подло, Билл. Даже хуже, чем подло, это... — А если я верну его? Диппер в его руках замирает. Вскидывает взгляд — потяжелевший, наполненный непонятной Сайферу горечью, — и смотрит на Билла так, словно пытается прочитать ответ на некий незаданный вопрос на его лице. Билл тоже смотрит на него, невольно любуясь открывшимся зрелищем. Заплаканный, Сосновое Деревце чудо как хорош — идеален, почти совершенен. Билл почти понимает Пайнсов, пытавшихся сломать его Диппера — в подобном виде тот притягателен настолько, что едва ли можно отвести взгляд. Желание разбить головы близнецов, особенно той, что была так похожа на Падающую Звёздочку, о стены в их же подвале, тем не менее, никуда не делось. Хотя разбитая голова, думает Сайфер, — слишком быстрая смерть. Доберись он до них, он был бы куда более изобретателен. — Знаешь, что самое паршивое? — спрашивает наконец Пайнс. — Иногда ты действительно ведёшь себя так, словно тебе не наплевать. Ты спас меня — чёрт тебя разбери, по какой причине, но спас, хотя от тебя я ожидал этого меньше всего. Я всё никак не могу понять, что тебе нужно на самом деле. — А разве мы уже не обсудили? — Билл пожимает плечами, хотя на узкой постели делать нечто подобное страшно неудобно. — Мне нужен ты. Это не секрет. Даже Форд в курсе, так чего мне стыдиться? Считай, ты сорвал джекпот, Сосенка, — такой шанс выпадает раз на тысячу лет, не чаще. — И ты вернёшь Уилла? — Если сильно постараться, то я, возможно, смогу забрать его насильно. Не думаю, что он захочет пойти со мной. — Предпочтёт этих монстров новому дому? — Эти монстры вроде как его семья. — Я пойду с тобой. — Нет. — Это не было просьбой. — О, — Билл не удерживается от издевательского смешка, — так ты теперь диктуешь мне, что делать? Это не обсуждается, Сосенка. Ты туда не вернёшься. — Тогда это всё не имеет смысла. Враньё на вранье, Билл. Отпусти меня домой. — Нет. — И что, — кривится Диппер, — будешь держать меня здесь взаперти? Насильно? — Буду, — соглашается Билл, — если потребуется. — Тогда чем ты лучше их? — А когда это я обещал, — Билл садится на кровати и смотрит на Пайнса сверху вниз с застывшим во взгляде насмешливым любопытством, — что хоть в чем-либо буду лучше? — Моя семья скоро придёт за мной. — Им сюда не попасть. — Я сбегу. — Сильно сомневаюсь, — Сайфер смеётся, — расслабься, Сосенка. Ты еще час назад хрипел от боли и был готов помереть прямо на этой постели, забыл? Я тебя вылечил. Подпитал своей силой. Посмотрим, что будет потом, а пока что я бы тебе не советовал совершать лишние телодвижения. Под моим присмотром будет лучше. Честное слово. — Твоему слову грош цена, — Диппер порывисто отстраняется от протянутой руки Билла, словно тот может его ударить. — Ты не можешь просто запереть меня здесь, Сайфер, это не… — О, Сосенка, — Билл всё-таки касается его груди — легко подталкивает назад, заставляя снова упасть спиной на кровать, — это всё, разумеется, очаровательно, но ты забыл кое-что очень и очень важное. Он щёлкает пальцами; со звуком щелчка по всему дому золотистый свет, льющийся из окон, вдруг гаснет, словно заклинание могло заставить солнце исчезнуть. Но комната не успевает утонуть в тени: солнечные лучи сменяются отблесками лазурного пламени, пляшущего за стеклом. Кажется, будто весь дом вспыхивает от земли до крыши — живые и бойкие язычки огня вытягиваются по длине, переплетаются друг с другом в тончайшую сеть, которая накрывает пространство у дома странным подобием купола. Купол непроницаем. Теперь из дома нет выхода, и, если Билл не захочет, никто, даже умник с его знаниями и нездешними навыками, не сможет проникнуть внутрь. Когда пламя — по крайней мере, видимая его часть, — гаснет, Билл позволяет себе улыбнуться и потрепать лежащего на постели Диппера по волосам. — Моё драгоценное Сосновое Деревце. Боюсь, ты забыл, — говорит Билл, склоняясь над мальчишкой, чтобы легко поцеловать его в уголок плотно сжатого рта, — что я могу абсолютно всё.