Поезд из...

Зимний Солдат спит. Даже во сне мышцы напряжены и ноги вытянуты болезненно, словно он пытается даже лежа найти ступнями какую-то опору. Одеяло сброшено на пол и лежит теперь смятым цветным комком в нескольких шагах от дивана. Броку не спится, он медленно садится на постели, нашаривает рукой лежащую рядом с кроватью трость и, тяжело опираясь на неё, бредёт в гостиную. Всё болит, когда перестанет, не понятно. Наклониться за одеялом - целый аттракцион. Укрыть им спящего, не разбудив, невозможно. Парень дергается всем телом, резко садится, смотрит напряженно. - Командир? - Всё в порядке. Просто не спится, а ты одеяло скинул. Рамлоу садится на край постели, неловко вытянув правую ногу. Сутулится. Смотрит косо. Получает в ответ такой же неуверенный ускользающий взгляд. Когда Зимний возвращается , Брок, не особо задумываясь, укладывает его с собой в одну постель. Прежде всего потому, что лень искать постельное белье и застилать еще и диван, а во вторую, во вторую... потому что ему вдруг кажется, что вернувшемуся не стоит оставаться сейчас в одиночестве. Но всё оказывается совсем не просто. Во сне, неудачно повернувшись, он закидывает руку на грудь лежащего рядом и, уже просыпаясь от ощущения непривычного тепла под ладонью, слышит: - Командир хочет получить разрядку? От неожиданности он даже не сразу понимает, о чем идёт речь. Зимний накрывает ладонью его руку и недвусмысленно ведет по своему телу вниз: по гладкой коже, по напряженным под ней мышцам - напряженным до дрожи, почти до судорог. Тогда мужчина отдергивает руку и матерится так, что чертям в аду, наверное, становится тошно. Если бы он узнал, кому из Гидры пришло в голову использовать этого парня не только как "машину для убийства", но и как сексуальную игрушку, раба - потому что иначе это не назовешь - Брок бы выволок этого урода из той дыры в Аду, куда его определил дьявол, а потом своими руками отправил бы еще глубже. Потому что есть вещи, которых делать нельзя, нельзя не из каких-то кем-то придуманных соображений, а просто потому, что нельзя. Нельзя насиловать детей, нельзя ебать трупы, нельзя... лишать человека последнего, что у него осталось, если не собираешься его убить. У Зимнего солдата отобрали все до капли, до последней крохи, отняли даже память, но оставили то, что и жизнью-то нельзя назвать. И Рамлоу, кажется, впервые в жизни хочется завыть, потому что совесть - это, оказывается, гораздо больнее, чем любая рана. Как минимум потому, что это - внутри тебя, и это не вылечишь... С этого дня гость спит на диване, а Брок из ночи в ночь встаёт, поднимает сброшенное одеяло, укрывает, садится рядом, никогда не прикасается и старается не смотреть. Потому что смотреть на Зимнего - это всё равно что смотреть на слишком яркий свет. Начинает жечь глаза, и на это жжение что-то невыносимо отзывается в груди, отзывается застарелой привычной и скучной болью, которую он даже не знает как назвать. Все повторяется из ночи в ночь, как по нотам: молчаливое присутствие без прикосновений и слов. Один не понимает, а второй не знает, что можно сказать. Темно. А потом наступает очередной серенький невзрачный день, один из множества в череде дней маленького городка в Новой Шотландии. И надо что-то делать, чтобы как-то протянуть до вечера. Незаметно проходит зима, а потом сходит кромка льда, и океан у берега вдруг как-то разом из серо-черного становится бирюзово-синим, а небо над ним словно поднимается и перестает давить. Весна. К двум мужчинам, одиноко живущим в доме на побережье, в городке уже привыкли. Кое-кто из местных вдовушек пытается строить глазки Рамлоу, а те, что поумнее, проявляют заботу о Зимнем. О Джеймсе, как его теперь старается постоянно называть Брок. Они практически все время вместе: дома ли, в городе, Рамлоу постоянно старается держать парня в поле зрения. Причины есть. Причин для этого более чем достаточно. Проведя зиму практически в оцепенении, весной Зимний Солдат словно выходит из спячки, но вместе с вернувшимся интересом к окружающему миру начинает возвращаться и память, а вместе с ней приходит боль. Первый приступ накрывает Джеймса, когда он идет от машины к дому. Парень вдруг останавливается, словно натолкнувшись на стену, и начинает как-то замедленно мотать головой, словно пытается отогнать что-то навязчиво кружащее рядом. Рамлоу смотрит непонимающе, а через мгновение все становится ясно. Яркие пакеты падают на мощеную серенькой плиткой дорожку, а Джеймс... Кажется, человек не способен издавать такой звук, это даже не крик, не стон, так - на одной ноте, тонко и жалобно, может выть только поврежденный заклиненный механизм, перед тем как сорваться и разлететься на куски. И мир становится очень медленным, а воздух невыносимо вязким. Пока мужчина успевает добежать, парень уже лежит, свернувшись клубком, а вой переходит в скулёж и всхлипывание до полусмерти избитой собаки. Щенка. Хорошо, что это не часто. Хорошо, что приближение таких моментов Брок теперь может отследить. По расфокусированному взгляду. По легкой дрожи пальцев живой руки. По новым всплескам памяти. По словам: - Командир, я, кажется, помню... Но в этот день всё идёт как-то уж совсем обыденно. И ничто не предвещает. И даже Джеймс улыбается слегка, подставляя лицо теплому ветерку. Всего лишь и надо: заехать в банк, а потом в магазин и в парикмахерскую, потому что оба заросли как черти. Всего лишь заехать в маленький банк очень маленького городка. Двадцать пять заложников, четверо вооруженных ублюдков в масках. За стенами - полиция. Переговоры. Ожидание штурма. Холодный пол. И твердое плечо под клетчатой рубахой совсем рядом. Двадцать пять человек. Маленькая темнокожая девочка лет пяти в желтеньком платье и желтой пушистой кофточке заходится визгом, когда ее выдергивают из рук матери. Приглушенный маской голос глухо вибрирует: - Надеюсь, так они лучше поймут серьёзность наших намерений. Надеюсь, так они поймут, что мы не пустословим и готовы пойти до конца! Чернокожая полная женщина воет на полу, закрывая руками разбитое лицо. "Есть вещи, которых делать нельзя, нельзя не из каких-то кем-то придуманных соображений, а просто потому, что нельзя" Жест незаметен. Приказ ясен. Трое хрипят на полу, захлебываясь кровью, воют, но дышат. Четвертый, так и не успевший ничего понять, так и не отпустивший малышку, в последний момент выскользнувшую из уже мертвых рук и подхваченную Броком, лежит на полу, вывернув под странным углом сломанную шею. Девочка смотрит, моргает огромными карими глазами. Тихая, теплая и маленькая, почти невесомая в крепких руках. Зимний солдат медленно обводит расфокусированным взглядом крохотный зал маленького банка в игрушечном городке. И невыносимой дрожью трепещут пальцы живой руки, а стальная сжата в кулак. Перчатки нет. Рукав разорван. Броку хочется закрыть глаза, чтобы не видеть того, что сейчас происходит... произойдет. Но вокруг - тишина. А в тишине - детский голосок: - Дядечка... тебе плохо? Мгновение - и ребенок уже на полу, когда только успела вывернуться. Люди копошатся по углам, с трудом поднимаясь на ноги. Кто-то помогает избитой женщине. Маленькая рука прикасается к подрагивающим пальцам. Тепло. Осторожно. - Дядечка... тебе плохо? И Зимний Солдат вздрагивает. Джеймс вздрагивает и смотрит на стоящего перед ним ребенка. Опускается на колени. Послушно терпит, пока пухлые ручонки обнимают за шею. Теплое дыхание щекочет ухо. - Спасибо, дядечка. Я тебя помню... Но ты, оказывается, хороший.