Поезд из...

Сначала из открывшихся дверей автобуса показывается здоровенный анатомический рюкзак, а потом и сам Джеймс. У высокого, крепкого, светловолосого парня складывается впечатление, что Баки прикрывается рюкзаком, как щитом. Чтобы не видеть, чтобы не сразу. - Баки! Я здесь! Парень с рюкзаком оглядывается, хмурится, наклоняет голову. - Я не Баки, то есть, извини... Я не помню. Слова звучат четко и твердо, щелкают, как камешки о металл. И Стив спешит исправить ситуацию, хоть как-то смягчить. - Ничего страшного, со временем вспомнишь. Может не сразу, но со временем точно. И Джеймс неловко улыбается в ответ. Нет, это действительно совсем не тот прежний Баки, такой живой, яркий, каким он, кажется, был вчера, словно и не семьдесят лет прошло, словно и не было боя на мосту, словно... ничего не было. Но что-то изменилось. Кардинально. - Я действительно кое-что вспомнил. Он ставит рюкзак и начинает рыться по карманам куртки. Достает небольшой черный блокнот, перехваченный тонкой резинкой. - У меня много вопросов,... Стивен... Стив? *** В небольшой квартире, которую занимает Стив, Джеймсу почти комфортно. Почти комфортно находиться рядом с этим человеком. С человеком из его, Джеймса, прошлого. Рядом с другом. Другом? Все неимоверно сложно. Память, реальность, прошлое, настоящее сворачиваются в мозгу в какой-то живой и подвижный клубок, постоянно меняющийся, не дающий покоя, давящий. Отзывающийся порой дикой болью и кровавой темнотой в глазах. Очередным приступом. Новыми воспоминаниями. Порой такими, что и рад бы забыть. А никак. Память монолитна: вспоминая одно, обязательно прихватишь еще что-то. Но, как ни странно, от приступов тоже есть польза. Первый из них происходит в присутствии Сэма. Чернокожего высокого парня, одного из друзей Стива. Джеймс чувствует себя отвратительно беспомощным под его удивленным, огорченным и одновременно сочувствующим взглядом. Зимний солдат, спрятавшийся глубоко внутри, ставший теперь органичной частью воспоминаний, напряжен, ждет подвоха. Но ничего не происходит. Только сквозь болезненную муть в голове слышно: - Блядь, Кэп, прости, если у меня и были сомнения, то теперь нет. Как такое вообще можно с человеком сделать?! С человеком сделать можно очень многое, но объяснять это Сэму сейчас нет сил. Вязкая усталость накрывает тяжелой, удушливой волной. Сон после приступа больше похож на пытку, словно кто-то в глубине сознания внезапно развязывает мешок - и из него хаотично сыплются фрагменты, картинки, слова, яркие, беспорядочные, некоторые из которых и смысл-то обретут гораздо позже. Хочется верить, что вообще обретут. Самым странным кажется не Стив, не куски памяти, не Нью-Йорк - одновременно вроде бы и знакомый, и абсолютно чужой. Самым странным кажется отношение, не сказать чтоб такое уж и дружелюбное, но и без злости, без затаенной ненависти, без готовности ударить в спину. Люди вокруг другие, и Джеймс - или все же Баки?, или нет, всё же Джеймс - никак не может к этому привыкнуть. К едкому сарказму Тони, к добродушному спокойствию Сэма, к ехидству и кокетству Романофф... Люди вокруг Стива - это самое сложное. Почему-то кажется, что раньше их было гораздо меньше, а может, что кого-то не хватает. Или просто все вообще было не так? Жизнь на несколько месяцев превращается в хоровод от приступа к приступу, короткий отдых, новое сильное впечатление, приступ, время на то, чтобы придти в себя, и опять по кругу. Только с каждым разом круг чуть шире. Граней чуть больше. И все больше пустота внутри. Где-то в груди - болезненная, мерзкая пустота. *** С приходом осени Джеймс вдруг практически переселяется из квартиры Стива в лабораторию к Тони. Здесь ему легче. Легче? Нет, ему не легче здесь. Ему легче с Тони. За едким сарказмом и нелегким характером, живой ум и... умение объяснять. Тони изучает руку Зимнего. Зимний изучает Тони. Нет. Опять неправильно, Джеймс учится у Тони. Задает вопросы. Получает ответы. Но самое замечательное, когда ответы вдруг приходят сами. Но все же Тони помогает чаще. - Ты друг Стива... Кэпа? - Скорее всего, да. - "Скорее всего" - это как? - Это вот так как сейчас. Сидим в одной лодке, половины друг о друге не знаем, половины не понимаем, но цепляемся друг за друга, как за родных. - А мы с Кэпом... со Стивом друзья? - А это тебе решать. - Значит, "скорее всего", да? - Типа того. - Тони... - Мммм? - А если есть друзья, но внутри... пусто без кого-то? - Хороший вопрос. Но ответа я не знаю. Могу только сказать, что друзья - это не цепь с гирей, ты не обязан их везде за собой тащить. Достаточно, что они есть. - А если "что есть" недостаточно? - Ну, значит, всё серьезно и надо держаться этого человека, если это, конечно, взаимно. - Я не знаю. - А спрашивать не пробовал? - Нет. Не успел. *** Погода портится внезапно и осень укутывает город мокрым серым дождливым брезентом с запахом бензина и хронической усталости. Дома пусто, Стив неделями пропадает на миссиях, а в лаборатории у Тони жизнь бьет ключом. - А хочешь мы тебе что-нибудь другое на плече нарисуем, вместо звезды? - Нет. - Что ты пасмурный такой? - Погода. - А у меня для тебя подарок, кстати, припасен. - Мммм? Сверток большой, яркий, оберточная бумага, намотанная множеством слоев, украшена незамысловатым цветочным рисунком. И Джеймс вдруг замирает над свертком, не разворачивая, гладит рисунок пальцами живой руки. Почему-то это очень важно. Именно так, именно правой рукой. - Эй, очнись! Вспомнил что-то? - Да... Помнишь, ты говорил, что друзья - это не цепь с гирей? - Ну да, было дело. - А если уезжаешь от друзей и не знаешь насколько надолго, это плохо? - Да нет. Тони неожиданно улыбается и легко похлопывает по плечу. - Да нет, это не плохо. В ожидании друга тоже есть своя прелесть, знаешь ли... Тебе заказать билеты? *** Телефон молчит. Абонент недоступен. Океан темен и хмур, похожий на застывшее серое лавовое поле, даже редкие волны кажутся медленными, почти неподвижными. Небо давит на плечи. По открытой веранде бегут струйки воды, а дом заперт давно и безнадежно, даже замок на дверях и тот успел проржаветь. Под теплой курткой, в груди, невыносимый жгучий холод. Никого нет дома. И "дома" теперь тоже нет, оказывается. Зимний солдат, Джеймс, Баки аккуратно прислоняет рюкзак к стене, садится рядом на сырые доски пола. Обнимает колени. Холодно. Сыро. Всё равно. Скажи кто сейчас, что где-то есть вторая "машина", кажется, сам бы пошел и попросил, чтобы обнулили. Лишь бы не помнить. Не чувствовать. Одиночества. Не чувствовать. Бумага, в которую был завернут телефон, подарок Тони, так похожа на одеяло, которое, вполне вероятно, всё еще лежит где-то в брошенном доме. Их с командиром доме. Или все же доме командира, в котором его только терпели? Темнеет. Дождь все усиливается, сквозь кровлю веранды прорываются первые остренькие холодные струйки. Стекают по лицу, по плечам, забираются под куртку и скользят по спине. Холодно. Сыро. Всё равно. Океан шумит - и хочется лечь, свергнуться клубком и уснуть без пробуждения. Здесь. На этом самом месте. У того одеяла остался тоненький теплый запах. Едва заметный. Запах его командира. Запах теплой руки на волосах. Осторожного прикосновения в темной комнате. Где-то там, давно, в прошлом. - Ты вообще ничего не помнишь из прошлого? Что это было? Бережное отношение к ценной вещи? Необходимость в дополнительной информации о подчиненном? Забота? По лицу течет. Вода. Холодно. Сыро. Всё равно. Свет от фар мажет по лицу быстро, неожиданно, словно широкая, мягкая, теплая кисть. Надо подняться, но ноги затекли, не слушаются. Остается только смотреть. А ещё - слышать. Поджарая темная фигура, быстрая тень в ярком свете фар. Хруст камешков под тяжелыми ботинками. Сильные руки подхватывают, вздергивают на ноги. В глазах щиплет и почему-то "изображение плывет". - Ты совсем сдурел, парень?! В город заехать не судьба была? Запах табака и кофе, и еще немного сладкой мяты. Хриплый голос. Тепло. Хорошо. Спокойно. Наконец-то. Можно сказать. - Командир... я вернулся.