Каморка

      Мерный плеск воды убаюкивал, и Ника никак не могла заставить себя проснуться. Легкая прохлада в воздухе и приятная темнота сомкнутых век — словно ты лежишь на вечернем пляже… или на палубе корабля… и тебя качает на волнах…       Ей приснилось ее детство и поездка на море.       Открыв наконец глаза, Ника в сонной неге разглядывала деревянный борт лодки, его узоры из годовых колец и острые щепки, отделяющиеся от основного массива. Чуть выше, над бортом, стелился серый туман, и в нём тоже можно было утонуть взглядом — в его медленно текущих, как патока, клубах, в причудливых влажных оттенках.       Постепенно освобождаясь из объятий летаргии, Ника перевела глаза правее и увидела там темную фигуру, сидящую, подогнув колени, посередине палубы. Некоторое время Ника просто смотрела на этого человека, ни о чём не думая. Потом откуда-то словно издали к ней пришло осознание: это Накко. И она продолжила спокойно лежать и глядеть на него и на белый масляный фонарь, мерцающий у его ног.       Ей потребовалось еще немало времени, чтобы окончательно отойти от этого наркотического состояния. Наконец, она слабо села и позвала Накко. Он обернулся и настороженно осмотрел ее.       — Как себя чувствуешь?       — Нормально… А где мы?       — Ну, вспомни.       — О… — воспоминания ускользали от нее, как юркие морские змеи. Она взялась за голову. — Я помню что-то странное. Как ты засунул меня в шкатулку.       — Что? Не было такого. Вспоминай еще.       Ника закрыла глаза, и тут на нее нахлынули смутные образы и ощущения — как память о бредовом сне. Словно в каморке вдруг появилась другая дверь — в компьютерный клуб, и там были шлемы виртуальной реальности, и маленькая черная кошка опрокинула дымящийся фонтан, который был освежителем воздуха — или этой черной кошкой была сама Ника? Накко подключил к компьютерам контейнеры с донорскими органами, и вдвоем они, он и Ника, сели за игру и отправились в загробный мир, где катались на поездах-призраках и снимали монеты с глаз мертвецов.       — Знаешь, ты сама сюда за мной полезла, — буркнул он в ответ на ее возмущенный и полный недоумения взгляд, — так что объясняй себе как хочешь. Только с вот этим всем, — он махнул рукой в пространство, — тебе явно будет легче.       Ника чувствовала подвох, но не могла нащупать, где скрывается проблема. Что-то было определенно не так. Невозможно. Но у нее не было сил, чтобы докапываться до истины. Поэтому она просто покосилась на Накко и слабо спросила:       — Ты вернешь меня домой?       — Я постараюсь.       И невероятно утомившись от этой небольшой беседы, Ника снова опустилась на палубу и уснула.              Когда она проснулась в следующий раз, острота мышления вернулась значительно быстрей и в гораздо более полной форме. Поднявшись на ноги, Ника деловито обошла судно, на котором они качались. Метров десять в длину, довольно широкое, сбитое из темно-серых досок, без мачты, без парусов, без штурвала — лишь по три весла с каждого борта, и все они, как по волшебству, гребут сами по себе. Всюду кругом — густой туман, и только тихий шелест воды говорит о каком-то движении.       Пустота давила на сознание. Мало того что вокруг клубился непроглядный дым, так еще и шлюпка поражала своей пустынностью. На ней не было абсолютно ничего: лишь деревянная палуба, крепкий борт, весла, и масляный фонарь в центре всего. Его свечение равномерное и бесцветное — неестественное. Даже электричество не может быть таким, не то что огонь.       Накко стоял на носу, облокотившись на кромку, и, похоже, пытался что-то разглядеть. Его одежда черным сгустком выделялась на сером фоне.       Неожиданно Ника осознала, что помнит, как они снимали этот корабль. Накко торговался с бородатым бароном и в итоге снял судно за шесть увесистых монет. Вспомнила она и общую цель путешествия. Подошла к Накко и тоже оперлась на борт.       — Мы плывем к Але?       — Я не знаю, где ее здесь искать, — сухо откликнулся он. — Я ее не чувствую. Так что мы плывем на Базар, чтобы разобраться.       — На базар? — в недоумении переспросила Ника, боясь, что ослышалась.       Накко ответил ей многозначительным взглядом и снова уставился вдаль.       — Что ты там выглядываешь?       — Да мы с курса почему-то сбиваемся. Заворачиваем направо.       — И как ты это видишь в этом тумане?       — Чувствую.       Ника нахмурилась в раздражении. Опять ощущение обмана, искусственности. Словно нет ни барона, ни лодки, ни мглы вокруг. Относительно настоящими казались лишь фонарь и Накко. Хотя разве Накко так разговаривает, разве это его интонации? Стоило задуматься об этом, как мысли стали путаться, словно натыкаясь на терновую изгородь.       Сосредоточенный, точно кот перед прыжком, Накко обернулся и просканировал взглядом заколдованные весла.       — Видишь? Смотри, — он указал на дальнее справа весло, но Ника не заметила в нём никаких принципиальных отличий от остальных — так же вздымалось, сыпля каплями, и снова погружалось в туманную воду. Все весла гребли вразнобой, так что темп Ника сравнить не могла. — О, заработал, — зло усмехнулся Накко. — Напрашивается, чтоб я следил за ним?       Несколько минут они вдвоем молча наблюдали за веслами, и, возможно, то третье справа двигалось чуть медленнее остальных, но с уверенностью сказать было нельзя. Ника попыталась сосредоточиться на волновавших ее вопросах, но мысли ускользали.       — Знаешь, — заявила она, — уверена, это твоих рук дело. Дай мне нормально думать.       Он рассмеялся, не сводя взгляда с весел:       — Удобная позиция. Если в голове пусто, виноват кто-то другой.       Ника хотела было вступить в дискуссию, но потом остановила себя и отвернулась — что толку спорить, разве он ее послушает? Она отошла с носа и села возле белого фонаря. За стеклами колыхался небольшой огонек, размером с ноготь, и густой специфичный запах исходил от этого старинного приспособления. Осторожно коснувшись блестящего окошка, Ника с ужасом отдернула руку. Оно было холодным.       От огня исходили свет и запах, но не тепло. Можно было зажать ладонью отверстия в крышке фонаря и не почувствовать и толики жара. Это открытие шокировало Нику и словно сдернуло пелену спокойствия.       Где она? Что это за море тумана, что за пустынная лодка, что за холодный огонь? Неужели всё кончилось так плохо? Она даже не знала, что именно кончилось, но этот жуткий новый мир — он по-настоящему веял смертью.       Она ведь так просила отпустить ее! И Артем так старался!.. И ведь знала же, что надо уехать. И Аля так сказала… да что же это?..       Душевные силы иссякали на глазах, и в отчаянии Ника склонилась к полу, медленно ложась завитком вокруг бесцветного фонаря. Пальцы сами собой стали водить по стеклу, и в какой-то момент Нике показалось, что свет проходит сквозь них, просвечивая рентгеном белые фаланги. Она быстро подтянула руки к животу и зажмурилась, но странный образ застыл под веками.       Глухая тоска овладевала ею. Тоска, не внемлющая разуму, как голод. Она отрицала любые рассуждения и не позволяла прийти к выводам, чтобы хотя бы смириться. Бессознательный тягостный ужас всё глубже проникал в грудь, и с каждой попыткой осмыслить что-либо новый островок почвы уходил из-под ног.       А действительно ли он держал ее пленницей в той каморке? Был ли там этот рыцарь с револьвером вместо руки? Это ведь так абсурдно, похоже на больную фантазию. Она, как ребенок, просто выдумала себе спасителя… и он стал казаться таким реальным…       А Накко? Может, он хозяин этой лодки, и они всегда так плавают в тумане, вдвоем? и не было никогда ни университета, ни родителей, ни солнца на небе…       Так почему не подойдет он тогда и не утешит ее, раз она плачет об иллюзиях? Разве может быть, чтоб она каждый раз просыпалась с таким чувством потери и спрашивала его, где правда — а он только смеялся?       Не чувствуя времени, Ника саморазрушалась в ожидании заботы. Прошла ли минута или несколько часов? Внезапно Накко сорвался с места. Он ринулся к третьему справа веслу и яростно махнул рукой, словно сжимая в ней что-то длинное и хлесткое. Весло дернулось, ненадолго повисло без движения и быстро начало наяривать, обгоняя собратьев.       — Так-то, — хмыкнул Накко. — Твои проблемы, что попал ко мне на лодку. Теперь, будь добр, работай и не криви мне курс.       Накко отошел к корме, постоял немного, наблюдая за веслами, и, удовлетворенный, наконец обратил внимание на Нику.       — Хватит страдать, — посоветовал он без особого участия, подходя и наклоняясь к ней, — а то так и застрянешь здесь.       Но Ника только плотнее сжалась в калачик и продолжила тоскливо вглядываться в едва трепыхающийся огонек.       Через неопределенное время Накко снова прикрикнул на ленивое весло, помолчал немного и зло рассмеялся:       — Да что ты говоришь? А нечего было лезть на мой корабль, — он прислонился к борту с надменным безразличием на лице:       — Ну так отрабатывай! С каких пор призракам нужно спать?       Закатив глаза, он оттолкнулся от борта, приблизился к веслу и со свистом махнул в воздухе рукой.       — Если ты не гребешь, — холодно объяснил он, — мы сбиваемся с курса и заворачиваем направо. Будешь работать сам или мне придется вытаскивать из тебя песню?       Ника с содроганием слушала эту шизофреническую перепалку. Краем глаза она заметила, как весло дернулось и вернулось к своему изнуряющему труду. Слабый укол сострадания в животе — и она снова погружена в собственное отрицание.       — Что?! — внезапно рявкнул Накко, заставив Нику дернуться в животном испуге.       Внимательно осмотрев спутницу, Накко выругался и продолжил мягче, обращаясь теперь к ней:       — Да что же мне с тобой делать, ну?       Слегка потормошив Нику за плечо, он сел рядом и заговорил, неумело подбирая слова:       — Эй, ну… я же сказал, что доставлю тебя домой. Не раскисай, ладно? Тебе это здесь опасно.       Ника всхлипнула и перевела на него безучастный взгляд. «Домой»? Что значит «домой»? Как может он просить ее бороться за что-то? Бояться чего-то… Она была… не прочь растаять. Разве туман за бортом не прекрасен? Он по-своему манил ее вкрадчивыми шепотками.       — У меня масло только в этой лампе, — раздраженно буркнул Накко, словно отвечая кому-то. — Кончится — тогда что?       После хмурого молчания и колебаний, он наклонился к фонарю и повернул неприметный вентиль на несколько оборотов. Белое пламя за стеклом голодно набросилось на свежее топливо и толстым языком взвилось на добрые пять сантиметров — и всё кругом вспыхнуло дневным светом.       Ника изумленно смотрела на оживившийся огненный лоскут, вьющийся перед ее глазами. Он стал таким ярким, что почти слепил, и глаза вскоре заболели от пристального взгляда в этот свет.       Медленно и нерешительно Ника отвернулась от него, затем села. Туманный небосвод посвежел и бескрайней белой пеленой простирался во все стороны. Шуршащие волны обрели зеленоватый отлив и изредка поблескивали брызгами. Деревянная палуба золотилась и краснела — и тем ярче и живей, чем ближе была к разыгравшемуся огню. И даже Накко словно просветлел немного, чуть улыбался, и кожа его приобрела в кои-то веки бежевый оттенок.       В воздухе запахло речной водой, почувствовался бриз — и Ника вдруг разрыдалась в голос, судорожно хватая ртом этот ощутимый, настоящий воздух и капли влаги; и соль от слез на щеках была такой живой и колючей, что от нее щипало. А Накко подле нее так громко и отчаянно ругался, не понимая ее внезапной истерики! Он потянулся к фонарю, чтобы уменьшить подачу масла, и Ника порывисто схватила его руку, почти теплую в этом оживляющем свете.       — Стой, пожалуйста! Оставь!       Он изумленно взглянул на нее и послушался.       — А чего ревешь тогда?       — Просто!.. Всё так!.. — но она не могла объяснить и просто хлопала мокрыми глазами. — Оставь…       Покачав головой, словно мудрый друид, он отошел от нее и снова стал дежурить у непокорного весла, периодически комментируя что-то.       Потрясенно наслаждаясь каждым вдохом, Ника снова и снова оглядывалась по сторонам. И как она не заметила прежде рядок тяжелых дубовых скамей вдоль бортов и моток толстой шершавой веревки, скрутившийся на корме? А сама она одета, оказывается, в хлопковое зеленое платье — темное, цвета старой травы, и длинное — почти по лодыжку, с медными крючками на груди и широкими кондовыми рукавами. В таком наряде недолго посчитать себя лесной эльфийкой из запылившегося тома. Книжный стеллаж всплыл в ее памяти четкой фотографией — с кофейными пятнами, под которыми пузырится дерево, с застоявшимся запахом старой бумаги, с рядами разнородных корешков.       Грубая ткань елозила по коже, и вместе с этим ощущением всё новые мелочи вдруг приходили ей на ум. Наблюдения, воспоминания, чувства — такие материальные и достоверные, словно камешки, попавшиеся под ноги.       — Но это твои проблемы, — говорил тем временем Накко. — И масла остается мало, потому что ты сбил нас с курса и тормозишь. Мы бы уже почти приплыли, если б не ты.       Весло натужно вздымалось в воздух и с плеском падало обратно, прошивая водную толщу. И словно в продолжение этого плеска, Ника услышала голос, едва отличимый от пенья воды, тихий и задыхающийся:       — Простите… я не могу…       Этот голос — как звон вялых листьев, как далекий перестук дождя. Настоящий шепот призрака. В немом изумлении Ника обернулась туда, откуда он звучал. Опустившееся весло качалось на пленке воды, и страшные в своей кажущейся бессмысленности движения Накко порождали прерывистый бестелесный стон.       Втягивая влажный воздух, Ника вслушивалась с отчаяньем и пыталась хоть что-то разглядеть, но тщетно.       Прекратив свое упражнение, Накко упер кулаки в пояс и выжидательно уставился в пространство.       — Да пошел ты, — услышала Ника тихо и отчетливо — звонкий мужской голос. Накко рассвирепел. Он опустил еще несколько невидимых плетей на спину несчастного, прежде чем Ника во внезапном порыве подбежала к нему и схватила за руку:       — Что ты делаешь?!       Хвост запущенной змеи извернулся в воздухе и задел ее по лопатке ощутимым разрядом электричества. Охнув от боли, Ника рефлекторно ударила Накко кулаком по груди — и он, даже не рассмеявшись, что казалось неизменным для его сущности, сурово взглянул на нее.       — Я же говорил, что он кривит нам курс.       — Кто — он?!       Накко раздраженно скривился.       — Я никого не вижу! — продолжала в запале Ника. — Я и слышать его только что начала! Кто это? Почему он здесь? Почему?..       — Так, ясно, — Накко быстро приблизился к фонарю, наклонился и вдвое снизил его интенсивность. Мир вокруг словно покачнулся, цепляясь губами за остаточный кислород, и без сил потух до тускло-серого отражения. В ужасе и возмущении Ника бросилась к источнику жизни и принялась крутить вентиль — но в ее руках это не работало.       — Почему?! — взмолилась она, вскидывая голову. — Верни!       — Так много эмоций тебе ни к чему.       — Верни… — жалобно повторила она, глядя на ослабевший огонек, танцующий за стеклом. Всё впустую.       Кое-как она заставила себя отвлечься от фонаря и увидела, что Накко продолжает свои прения с невидимкой. Его мелодичного задавленного голоса она больше не слышала. Но теперь она знала, что он есть.       — Хватит! — требовательно заявила она, поднимаясь на ноги.       Накко зло сверкнул на нее глазами.       — Да что ты понимаешь.       — Хватит, не мучай его!       С мрачным безучастием Накко закинул руку вверх и, сопровождая удар наклоном всего корпуса, запустил плеть. Ника шагнула вперед, покосилась на фонарь, поджала губы и воскликнула:       — Ты всё врешь! Ты бьешь его просто потому, что тебе нравится. Потому что ты садист и извращенец.       Накко усмехнулся — наконец-то правильное выражение на его лице.       — Ну пусть так.       Ника застыла, гневно раздувая ноздри и не зная, как продолжить спор.       — Эй! Что ты!.. — вдруг рявкнул Накко, вновь замахиваясь хлыстом куда-то вбок, и тут же Ника ощутила странный инородный толчок в грудную клетку. У нее перехватило дыхание, она попыталась удержаться на ногах, но давление всё усиливалось — и она то ли осела, то ли отлетела в пустоту. В следующий миг она осознала себя сидящей у левого борта, спиной к кромке судна, а перед ней, между лампой и Накко, стояла, чуть покачиваясь, девушка в зеленом платье.       В каком-то странном трансе Ника вдруг с предельной ясностью поняла, что произошло: ее вытолкнули из ее тела. Этот невидимка с приятным голосом, которому она так сочувствовала — он использовал ее, украл ее жизнь! И теперь даже ветер — густой и тягучий, как тесто. Он пихает ее, качает из стороны в сторону, как столбик дыма, и норовит то раздавить своим порывом, то поднять в воздух и вышвырнуть за борт, в этот жуткий туман. От одной мысли о прикосновении жидкой мглы обдает холодным ужасом. Взгляд туда — и искаженные, растянутые, смятые части тел и лица мерещились в этом море смерти.       Кое-как удерживаясь на палубе, Ника подняла взгляд и увидела, что оба — и Накко, и девчонка — в оцепенении смотрят на нее.       — Вот что, — прозвучал чудовищно знакомый голос. На лице двойника отражались хладнокровие и изможденность.       Ника задрожала и откатилась в сторону от сильного удара ветра, и брызги тумана посыпались на нее едкими иголками. Она вскинула полубезумный взгляд на Накко: «Сделай что-нибудь!» — но ни звука не раздалось.       Накко оскалился и схватил похищенное тело за плечи. Призрак, оккупировавший это тело, поморщился и оскалился в ответ:       — Я пущу ее обратно — но я требую нормального отношения! Если ты продолжишь издеваться надо мной — я снова вытолкну ее — и пеняйте на себя!       С этими словами он вывернулся из рук Накко, резко подошел к Нике и протянул ладонь. Она помедлила мгновенье и схватилась за нее. И в тот же миг мир снова обрел правильную плотность.       — А теперь дайте мне поспать — пожалуйста, — услышала она усталый голос. — Девушка, если ты меня слышишь — прости. Я был вынужден.       Ника закрыла глаза и не стала отвечать. Жестоко болели плечи после железных объятий Накко. Наверно будут синяки, если в этом мире вообще бывают синяки.       После всего пережитого хотелось двух вещей — объяснений, на которые Ника не надеялась, и сна. Так что, вновь обернувшись вокруг фонаря, Ника уткнулась лбом в руки и быстро уснула.              (Эпизод 12)              Когда она проснулась, крайнее правое весло вновь работало, а Накко с недовольным видом стоял на носу корабля. Туман, небо, доски судна — всё было темно-серым. Ника бы сказала, что это ночь, но она не питала надежд, что здесь есть смена времени суток. Фонарь, возле которого она по-прежнему лежала, горел чуть слабей, нежели раньше, и немного коптил. Без долгих раздумий Ника поняла, что предостережения Накко начали сбываться и там кончается масло. От этого сделалось тоскливо и страшно, но, впрочем — тоскливо и страшно было в принципе в этом мире.       Поднявшись на ноги, она подошла к Накко и с печалью предложила убавить огонь. Он присмотрелся к фонарю и стал ругаться на чем свет стоит — и уменьшил пламя до сантиметрового лепестка. Мир и Ника вновь на мгновенье захлебнулись от перепада энергии, всё почернело ненадолго, как при сильном головокружении, и вернулось замыленным и тусклым, словно под толстым налетом жирной пыли. Ника тягостно вздохнула и склонилась к умирающему огоньку.       Прежнее состояние беспамятства не наступало, и ей просто было нестерпимо тревожно от мысли: что будет, когда масло кончится? Очевидно, нужно было как-то крепиться и готовиться к битве за самосознание.       — Это… моя вина, — услышала Ника тихий, с легким перезвоном, голос, — что мы дальше плывем, и тебе не хватает света.       Ника не сдержала грустной улыбки. Почему-то за время сна злость и обида на это существо почти прошли. К тому же оно умеет извиняться, а это редкость даже для людей. И ей вдруг страстно захотелось взглянуть на него. Узнать, кто это, и ответить, глядя в глаза, а не в воздух. Но ответить она не успела.       — Вот именно, — мрачно фыркнул Накко. — А теперь я даже не знаю, насколько мы отклонились. Если мы повернули вдоль реки — то нам никогда никуда не добраться. Единственный способ найти берег — повернуть сильно влево. А для этого нашему герою нужно стараться значительно лучше.       — А почему нельзя остановить пару весел слева? — наивно спросила Ника.       — Ага, попробуй. Черта с два их остановишь. Кстати, парень, — вдруг нахмурился Накко, — а как ты отобрал у гребца место? Не иначе как захватил его «тело», а?       — Нет, — вяло послышалось в ответ. Затем выдох, и призрак объяснил, продолжая накручивать весло: — Гребца сняли на этот рейд. Потому что я договорился с бароном… потому что мне надо было перебраться на этот берег, а денег не хватало.       — Недоносок. «На этот берег» ему надо, я заметил.       — Мы не настолько повернули. Доберемся.       — Вам тоже нужно на этот Базар? — подала голос Ника.       Призрак хранил молчание. Накко жестоко усмехнулся:       — Отчитаться ему надо. Он что-то вроде условного узника. Гуляет где хочет, но всегда возвращается к своему хозяину. Так ведь?       Призрак неохотно кивнул, но Ника этого, конечно, не увидела.              Время, едва осязаемое здесь, очевидно, иссякало. Прошли часы или дни, и много тумана утекло — и вот, свеча начала совсем меркнуть.       Ника прятала горечь за всякими масками и больше обычного общалась со спутниками. Они оба по-разному тосковали и пытались подбодрить ее.       Когда призрак был истощен, Накко сам брался за греблю и пытался обогнать левую сторону корабля. Он с яростью вскидывал весло над головой и бил о воду, явно не экономя избыток своих сил. Когда это происходило впервые, Ника обомлела и замерла при виде такого порыва — и того, как странно искажалось тело Накко при резких движениях. Это были даже не мускулы, проступающие через одежду при напряжении — скорее какие-то фантасмагорические сбои и деформации, словно дополнительные локти вдруг выскакивали из спины или шея проваливалась внутрь плеч — миллисекундные выплески черной материи. И Ника в подсознательном ужасе зажмурилась, а когда заставила себя открыть глаза — видение кончилось. Она осторожно приблизилась к Накко.       — Сиди у фонаря! — рявкнул он.       — Но я нормально себя чувствую…       — Сиди у фонаря, — мягко присоединился бестелесный голос, и Ника неохотно послушалась.       Туманные волны с неизменным плеском разбивались о борта судна, и всё кругом оставалось прежним — с каждым гребком, и сотым гребком и тысячным — ничего не менялось. Только огонек за стеклом словно бы дрожал всё менее уверенно. И в сердце Ники, как тогда, в начале плаванья, поселилась холодная тоска.       — Расскажи, — вдруг прозвучало сбивчиво практически над самым ухом, — как ты здесь оказалась?       — Не знаю, я не уверена…       — Конечно ты знаешь! Ну же, вспомни.       — Ну… наверное, меня убили.       — Глупости, я вижу, что ты живая.       — Мы с Накко, — после паузы пробормотала Ника, — отправились искать его девушку, Алю. Мою подругу. Но разве может быть, что она умерла? Я словно недавно с ней говорила… или это было давно?..       — Вспомни, пожалуйста — когда?       Ника поморщилась от головной боли:       — Не могу.       — Ты должна вспомнить, это очень важно.       — Ты поможешь найти ее?       — Да, конечно. Только ты должна вспомнить, когда видела ее.       — Ну… — словно на заплетающихся ногах, Ника бродила по смятым воспоминаниям. Стоило коснуться одного из них, хоть сколько-то отчетливого — как оно рассыпалась в пальцах, точно высохший песчаный замок.       Ника закрыла глаза, чувствуя, как наворачиваются слезы.       — Не могу, — повторила она.       Призрак вздохнул.       — Тогда, хочешь — спроси меня что-нибудь.       Ника долго молчала.       — Как тебя зовут?       — Алекс.              И вот, последняя искра, пульсирующая за стеклом, сгинула, и мир медленно погрузился во мрак. Последнее, что видела Ника, прежде чем окончательно ослепнуть — это сплетающиеся клубы чернильного тумана.

***

      Брякнул хриплый колокольчик лифта. Кабина старчески задергалась и замерла, накрененная вперед. Оставалось только выкатиться оттуда, подобно бесформенному кому снега, и упасть плашмя на пол лестничной площадки.       Направо вел длинный немытый коридор с мерцающими огнями ламп. Слева была распахнута жестяная дверь, у которой ждала широкая темная комната, заваленная изношенным хламом. Резкий удушливый запах говорил, что здесь есть или недавно был кто-то полуживой.       Лифт не мог закрыться и уехать. Так и стоял сломанный, периодически подергивая дверцами, словно свернутыми челюстями. Внутри него постепенно темнело.       Когда сидеть и дальше без действий показалось невозможным, осталось только отправиться вглубь коридора, хотя холодной жути в нём, может, было больше, чем в комнате с трупами. Итак, под дребезжание светильников и стук шагов продвигаешься всё дальше вникуда. Освещение тускнеет, приобретает странный оттенок и, когда ты наконец добираешься до лестницы, что ждала тебя в конце, окончательно пропадает. Видно лишь несколько ступеней, что уходят вниз, во тьму. У них удобная форма и высота, разве что край сильно покатый, и если оступишься — трудно будет удержаться на ногах. И всё же спускаться по ним на редкость приятно.       Но что тревожит тебя? Что не дает тебе покоя? Что это за бесполезные воспоминания? И зачем жалеешь ты о свете, когда темнота так хочет укрыть тебя сладостным одеялом забвения?       Обернулась. Где-то наверху заметны очертания перил, хотя, может, они только мерещатся. С чего ты взяла, что у этой лестницы есть перила? Да и зачем они, зачем тебе за что-то держаться?       Слышишь шепот мелодии? Это колыбельная. Пора засыпать…       Словно неуклюжий детеныш, взбирающийся по храмовым ступеням, она делает шаг вверх. Затем неуверенно еще один.       Да что мешает нам залить ее водой и сплавить вниз, как винную пробку в весеннем ручье?! Кем возомнила себя эта душонка?!       Она протягивает руку и берется за невидимые перила. Нашла-таки опору. И что там творится в ее голове?       Она миновала поворот лестницы и пошла дальше вверх по темноте. Неужели она видит там что-то?