Каморка

      Отгоняя странные ощущения, одолевающие его с самого момента пробуждения, Анакоин сосредоточился на энергетическом пространстве, куда отправил мерзавца.       Той второй комнаты не существовало даже в большей степени, чем всех прочих в каморке. Накко выдумал ее на скорую руку, не рассчитывая ни на эффектность, ни на долгое использование — лишь место для кратковременной игры. Сейчас без особых затрат он мог видоизменить ее для новых нужд. Конечно, всё это было недешевое удовольствие, и жизни многих проданных мальчиков и девочек пошли на эти подготовки, но… разве оно того не стоит?       Неприятное ощущение наполнило Анакоина при этой мысли, но он отмахнулся от него.       Прожигая новый ломоть энергии, он покопался в голове мальчишки и поверхностно воссоздал за дверью одну из хорошо знакомых тому комнат. Старый потрескавшийся пол из паркетной доски, завалы габаритной мебели, клубы пыли, провода обвивают стену возле пожилого компьютера, нелепо примостившегося на лакированном журнальном столе. На другой стене ковер, на третьей — окно с плотно задернутыми цветастыми шторами. Если отдернуть их, за стеклом обнаружится отличие от оригинала — кирпичная кладка вместо поросшего сорняком огорода.       Теряя по десятой части человека в пять минут, Накко наблюдал за происходящим за стеной.       Артем медленно шагал вглубь комнаты, удивленно озираясь. Никак не ожидал встретить здесь знакомое местечко, тем более родное и связанное с теплыми, почти детскими воспоминаниями. В чём именно они состояли, Накко решил не выяснять — достаточно трат пошло и на поиск визуальной информации.       — Что происходит? — настороженно спросила Ника откуда-то из-под локтя.        Анакоин раздраженно отмахнулся, понимая, что для идеального результата ему нужна полная сосредоточенность. Когда девчонка продолжила донимать его, он не глядя опустил ладонь ей на темечко, и она мягко уснула.       Анакоин возвратил мысленный взгляд к дачной комнате.       Игра начинается.       Приближаясь к компьютеру, Артем не мог не заметить отчетливый скрип половиц, полосующий глухую тишину. Здесь не должно быть так тихо. Плохенькие стекла пропускают каждый звук с улицы — ветер, дождь, машины, голоса — что бы то ни было. К тому же, сложно представить эту комнату без пары зудящих мух или комаров. А сейчас тихо, словно ушные проходы залила болотная вода.       Впрочем, он не обманывался: то, что он видит — лишь пугающая иллюзия.       Артем остановился, зажмурился, снова открыл глаза — с чего бы чему-нибудь измениться? Дурные предчувствия, гулявшие по его нутру, отдавались сочными креветками в сознании Анакоина. Розовые вареные хвостики страха.       Громкий порыв ветра ударил в зашторенное окно, и Артем невольно отшатнулся, спотыкаясь на стыке половиц и беспомощно размахивая руками, пытаясь поймать равновесие. Кое-как устояв на ногах, он приблизился к окну и открыл занавески — и новое деликатесное чувство отправилось в мозг к Анакоину. Впрочем, странные специи сопровождали эмоции парнишки. Терпкие, местами даже кисловатые.       Артем нервно засмеялся и бросил в пустоту: «Очень оригинально». Анакоин пожал плечами и прилег на кровати, расслабляясь, зажимая рану, щуря глаза.       Ему хотелось атаковать, но куда интересней было бы дожидаться собственных ошибок мальчишки. Любое его действие будет ошибкой — какая прелесть. А бездействие лишь вынудит Накко ходить первым. Итак, он принял выжидающую позицию.       Инстинкт исследователя вскоре привел Артема к пусковой кнопке компьютера, и небольшой разряд электричества не заставил себя ждать, по дуге пронзая тело и с треском выходя из дула правой руки. Артем вскрикнул от неожиданной боли, но быстро подавил свой голос, отскочив от блока питания устаревшей машины.       Невольно обернувшись к двери и глянув чуть вверх, он не удержался от язвительной мины.       — Вы, значит, не умеете проигрывать и мстите мне теперь, да? Как солидно, как по-мужски, охренеть можно!       «Посмотрим, что ты скажешь, когда я войду во вкус», — мысленно фыркнул Анакоин, ощущая, как метафизическая кислота растекается по его грудной клетке.       Тем временем компьютер начал неспешно, поскрипывая, как свойственно старикам, загружать операционную систему. Справившись с включением он запустил на экран череду мельтешащих вирусных картинок, озарявших всю комнату пестами вспышками, ежесекундно менявшими цвет или на мгновенье пропадавшими.       Одновременно колонки сперва негромко, но затем всё набирая и набирая обороты, зашумели неприятным хрипом, писком и густым ультразвуком, оглушающим тех, кто в силу молодости еще может его слышать.       Дернувшись, Артем зажал уши ладонью и запястьем.       Находясь сознанием в той же комнате, Анакоин внимательно наблюдал за происходящим, и болезненный оскал на лице мальчишки оказал на него неприятное действие — что-то пронзительное, лимоннокислое, похожее на укол.       Злясь, Анакоин распахнул шкаф, и груда предметов посыпалась оттуда на спину Артема, заставляя быстро шагнуть в сторону. Хрустнув, слетела с креплений половица и ушла на десять сантиметров под пол, увлекая за собой ступню в грязном ботинке. Вскрикнув, Артем по инерции продолжил движение вперед, инстинктивно выставляя вперед руки при падении. Пронзительный шум ворвался в его ушные раковины и пустился с барабанными перепонками в головокружительный фокстрот. Щиколотка, прижатая паркетом, не смогла правильно повернуть в нужный момент — и повернулась неправильно, опалив конечность до колена резкой болью.       Вопль и хрип последовавшие за этим ударили Анакоина в ответ, и он в ярости сел на кровати и схватился за голову. «Да что же это такое?!» — бешено думал он, задыхаясь от поднявшейся в нем дамбы сопротивления. Ее нужно сбить, снести, уничтожить! Иначе так ему быть собой? Как ему продолжать привычную жизнь?       Он зажмурился, и стекло в оконной раме треснуло, разошлось паутинками на мелкие осколки. Тут же мощный удар воздуха вырвался из кирпичных пор, и, дробно сверкнув в полете, разящая россыпь прозрачных метеоров разнеслась по комнате, вонзаясь в мягкие ткани. Они рассекли руки и спину жертвы, но обошли стороной шею и голову, словно заговоренные.       В новом припадке ненависти к себе Анакоин решил: ну я же и не собирался пока его убивать!       Хрипя, пополз широкий черный кабель по потолку. Ряды искры ссыпались с него на пол и плясали по паркету, безуспешно пытаясь поджечь его.       Артем рефлекторно вскинул голову и быстро снова опустил ее, отворачиваясь. Гримаса боли на лице сменилась отчасти хлесткой ненавистью. Он не понимал, за что такие издевательства и когда им конец — и его сердце колотилось от бешенства и бессилия. Он перестал комментировать происходящее — просто сносил, как мог, и ждал.       Пора с этим заканчивать, сказал себе Анакоин. Он и так уже потратил слишком много ресурсов на такое спорное развлечение… которое, по правде, вовсе и не доставляло удовольствия. Всё, будет баловаться. Скинуть на парня проводку и прикончить разрядом. А вместе с ним прикончить и глупые ощущения, как саранча навязывающиеся и пеленающие его при каждом акте садизма.       Хрустя электричеством, провод соскальзывал всё ниже и ниже, приближаясь своим оголенным хвостом к оголенной шее Артема. Он не видел, но слышал и чувствовал приближающуюся угрозу — и теперь попытался вырвать постепенно опухающую ногу из плена половиц — но тщетно.       Провод опасно качнулся над ним, пройдя в паре сантиметров от затылка, и Артем, насколько мог, отклонился вперед и затем, жмурясь от боли, перевернулся и лег на спину, на полметра отдалившись от искрящего языка, но оказавшись с ним лицом к лицу. Провод вкрадчиво покачивался, понемногу отходя от потолка и рывками снижаясь — а Артем с ужасом и неверием следил за ним глазами, как змея за дудкой гипнотизера.       Анакоин ждал, содрогаясь при каждом движении кабеля, с распахнутыми глазами сидя на кровати и пусто глядя перед собой. Пять сантиметров до голой кожи. Два. Артем дернулся, инстинктивно пытаясь выбраться, отползти, и сам едва не задел проволочное плетение электрических нитей. Затих, чувствуя обжигающие укусы искр.       «Не могу» — опустошенно понял Анакоин.       Описав дугу вокруг жертвы, провод ободрался с потолка еще на полметра и замер с шипящим хвостом, свернутым на полу в шаге от головы Артема.       С одновременным чувством облегчения, ужаса и горечи, Анакоин прижал руки ко лбу и повалился на кровать. Густая кровь заливала простыни и стекала на пол, но боли от раны уже почти не осталось. Кровь расходовалась из тех же ресурсов, что и все траты Анакоина — из обмена чужих жизней на беспроигрышный эквивалент энергии — материальные деньги. Эмоции — это тоже энергия. Так откуда же взялись они без спросу, и почему, как ни старайся, не уйдут?       Чужие, давно забытые страсти играли в продырявленной груди, и Накко задыхался от них. И от страха, и от непонимания. Всё вышло из-под контроля.       Он лежал неподвижно минут двадцать или полчаса — затем поддался буре, требовавшей движений — поднялся, заходил кругами, горбясь, изрыгая ругательства и проклятья. Распахнул двери в кабинет, вышел, заметался там, посреди осточертевших парт. Откуда свалилось это на него?! Что за новое проклятье?!       Далеко не сразу он заметил, что и внешняя дверь открыта, и в проеме, полушага не дойдя до порога, замер силуэт. А увидев, медленно окаменел. Нахлынувшая чувствительность сделала эту встречу для него почти невыносимой.       Совладав с собой, он поманил изумленную Алю рукой. Она замотала головой.       — Мы и так в шаговой близости, — проговорил он, и голос звучал чуждо. — Ты не успеешь уже убежать — так что заходи.       — И ничего ты не умираешь, — пробормотала она, пропустив его слова мимо ушей и оставаясь на том же месте.       Накко повернулся к ней анфас и опустил руки, открывая рану. Алия оставалась тоскливо-безучастной.       К хроническим болезням привыкают и перестают замечать. Живя годами на побережье, не восхищаешься прибоем. Что вожделенная, что ненавистная — любая жена однажды становится просто стареющим рисунком на фоне мебели. Так затираются чувства. Им на смену приходят другие. Или не приходят. Даже не черно-белый — коричнево-белесый мир без контрастов становится привычным и правильным. Но когда в твоей душе внезапно включают свет — недолго и ослепнуть от буйства красок. Повседневность дробится на жалящие фрагменты, и ты раздуваешься восторгом от приевшейся фотографии заката на старом календаре и плачешь при звуках глупой, но милой мелодии.       Что уж говорить об осточертевшей магии? О каком сопротивлении может идти речь?       Анакоин произнес формулировку приказа, и, злясь на собственную доверчивость, Алия покорно приблизилась. Дверь за ней захлопнулась и заперлась сама собой. В возвышенном возбуждении Анакоин обхватил женщину и принялся целовать, по-детски забываясь в процессе. Аля недолго изумленно сопротивлялась, но затем расплакалась и ответила взаимностью.       Обмениваясь только им двоим понятными надеждами, страхами и воспоминаниями, они всё дальше отходили от простых поцелуев, и в конце концов оказались обнаженными на одном из столов и слились в страсти и нежности, трепеща и ожидая развязки.