Каморка

      Анакоин стоял у края своего тайного мира, поднеся голову к двери — и слушал. Их голоса, смех, причитания. Как их много сегодня. Новенькие, свежая кровь. Но уже наслышаны о его репутации. Это ясно из их разговоров.       Он был встревожен. Он не хотел придавать этому такого значения, но не мог: его беспокоило, пришла ли она. Ему почудился ее голос несколько минут назад, но больше он его не слышал. Пора была выходить в кабинет.       И вот, он паясничает, выделывается перед этими молокососами — зачем-то, он и сам не знает, зачем. Сидит на столе, задрав одно колено к подбородку, пьет вино из горла, травит байки о призраках, приправленные а-ля кантовскими комментариями. Они смеются над ним, и это забавно. Пусть пока смеются.       Это было глупым ребячеством, но это действительно доставляло удовольствие. Пока не началось обычное занудство. Юнец в очках с толстой оправой поднял руку и тут же, не дожидаясь реакции, нахально фыркнул:       — Простите, а какое это всё имеет отношение к военной истории? Знаете, это в лучшем случае напоминает философию, но философия у нас уже есть — по пятницам.       Кто-то раздраженно шикнул на него, но юноша только отмахнулся. Накко, впрочем, заметил и запомнил «защитника».       — Зачем нам может пригодиться ваш… сценарий для фильма ужасов? Зачем нам эта бесполезная информация?       Накко неспешно отхлебнул из бутылки и пристально посмотрел на наглеца:       — Имя?       Поколебавшись, парень назвался, и Накко, как ни в чём не бывало, продолжил «бесполезный» рассказ.       Через некоторое время поднялась другая рука, и на сей раз Накко доброжелательно замолчал, свернув предложение. Девушка откинулась на стуле и вскинула голову:       — Александр Александрович, а вы именно это будете спрашивать на зачете?       — Тебя, Ника? — не удержавшись, усмехнулся он. — Нет, думаю, мы найдем новые темы для обсуждения.       Курок был спущен. С этого момента толпа безапелляционно назначила Нику ему в любовницы. Раз за разом он методично поддерживал эту сплетню и давал для нее новую почву — не то что бы умышленно, но вполне осознанно. Он не мог не уделять Нике повышенного внимания, хотя и понимал, к чему это приводит. По сути, это его только раззадоривало.       Нику сложившаяся ситуация радовала куда меньше. Ее неустанно донимали колкими замечаниями и похабными комментариями. Набравшись терпения и самоиронии, она старательно игнорировала непристойные шутки и изредка подыгрывала наиболее остроумным насмешникам в виде одной-двух неоднозначных фраз. Казалось бы, история должна всем быстро надоесть, однако однокурсники продолжали терзать приевшуюся шутку, посмеиваться и сыпать советами в духе «Ну, ты предохраняйся, а то чего-нибудь подцепишь». Даже после пьяной и разгульной вечеринки на Хеллоуин, когда Артем на время стал ее «официальной парой», всеобщее ехидство не прекратилось. Так что в итоге Нике осталось только смириться и начать самой иронизировать на эту тему.       В конце той первой лекции Анакоин завуалировано извинился перед Никой за сентябрьский инцидент, и конфликт, можно сказать, был исчерпан. Конечно, некоторое грызущее беспокойство не покидало ее, но через пару недель Ника сумела убедить себя, что бояться нечего.       Учеба, работа, общение, отдых — всё шло своим чередом, и казалось даже странным, как жизнь может быть такой спокойной рядом с этим, условно говоря, человеком. За полгода такая умиротворенность совсем затуманила глаза, и только в марте, спустя два месяца после сессии, Ника впервые заметила, что в ее группе стало несколько меньше людей. Она не хотела признавать это, автоматически подбирая в уме умиротворяющие объяснения. Словно какое-то колдовское покрывало было наброшено на разум и мешало ей осознать очевидное.       Продираясь через тернии этой наркотической дремы, она выяснила имена пропавших — и заработала непреходящую головную боль. Постепенно по мере пробуждения к ней возвращался ужас.       В сентябре на факультете было семьдесят восемь первокурсников — три группы по двадцать шесть человек, из которых двое отчислились еще осенью — по их поводу Ника особо не переживала. Она достаточно хорошо помнила этих двух девиц и их разборки с деканатом. Пятеро студентов ушло в конце декабря, один забрал документы в разгар зимней сессии. Еще семеро просто исчезли из списков. Трое из них — Никины одногруппники.       Кумин, Маронов и Эльза, но Эльза вернулась домой — это Ника точно знала. Кумин и Маронов. Кто они? Она проучилась с ними полгода и не помнит их? Может, они всё это время не ходили, и теперь их просто убрали из списка?       Нет, она должна сосредоточиться! Она должна осознавать худшее. Она должна вспомнить их.       И Ника расспрашивала оставшихся одногруппников, сидела в социальных сетях, но… какой в этом был прок? Да, эти двое, по-видимому, учились здесь, но теперь они сгинули, и никто по ним не плачет. Все, кто дорожил этими людьми, нашли для себя приемлемые объяснения их пропажи.       Где-то на задворках сознания Ники ютилась еще одна правда, но она не подпускала ее к себе.       Потрепанная и угнетенная, Ника с закрытыми глазами представляла, что она скажет Анакоину при ближайшей встрече, но когда момент этой встречи наконец практически настал, ее охватила апатия.       — Нет, — покачала она головой. — К черту! Не пойду.       — Ты же ни разу его не пропускала, — удивился Артем.       Ника передернула плечами. Ее так и подмывало сказать что-то в духе: «А знаешь, что он продал твоего приятеля на органы?», но она подозревала, что услышит в ответ, и предпочитала молчать о судьбе пропавших.       — Поссорились, да? А разве его не опасно игнорить?       Опять эти глупые шутки. Но, к сожалению, в этой — львиная доля правды. Ника вздохнула и позволила отвести себя на пару.       За прошедшие полгода у Анакоина сложился небольшой философский фанклуб, с которым он вел беседы на своих «лекциях». Такое повышенное внимание к первому курсу вызывало противоречивое отношение старших студентов и даже немного подрывало черный авторитет профессора, но едва ли его это беспокоило.       Сегодняшнюю пару Анакоин начал с того, что полюбопытствовал у фанатов, о чем бы им хотелось услышать. Фанклуб посовещался и попросил немного анатомии. Анакоину было не жалко.       Ника сидела в дальнем углу аудитории, приложив голову к холодной стене.       Как же… пусто…       Давайте признаем, он убил Эльзу. Ладно, продал, убили ее другие. Раньше она сидела здесь, по соседству, и рассыпалась в остроумных пошлостях, а теперь?..       — До кишечника добраться проще всего, здесь не нужно быть хирургом. Но маньяки любят выпускать кишки не поэтому. Просто это довольно эффектно. Достаешь из живота теплый окровавленный переплетенный клубок змей. Довольно потрясающие ощущения. Достать почку было бы совсем не так захватывающе.       «Ублюдок, — повторяла мысленно Ника. — Мразь». Но она не могла призвать в душу ненависть.       Сидя на столе, улыбаясь, странно жестикулируя — он выглядел по-своему счастливым. Он был отвратителен в своих поступках и жалок внешностью, но что-то — быть может, бесовское обаяние — делало его положительным в ее глазах. И тем паршивей было Нике.       Если бы она могла просто назначить его виновным и проклинать в свое удовольствие — это дало бы выход эмоциям, это было бы хоть каким-то поминанием Эльзы — но она не хотела, чтобы он был виновным. Она хотела забыть про Эльзу и слушать про расчлененку.       — Знаете сравнение, что развернутые легкие площадью с футбольное поле? Вдохновляюще, да? Вот только расплести легкие на альвеолы в походных условиях довольно затруднительно.       — А ты пробовал? — громко спросила Ника, и голос прозвучал инородно и чуждо.       Анакоин удивленно посмотрел на нее:       — Допустим.       Фанклуб одобрительно загудел.       — Скажи, ты всю свою добычу продаешь сразу? — она скорее услышала, чем почувствовала надрывность этого вопроса.       — Ну, а куда мне их девать, Ника? Кстати, с каких пор ты ко мне на «ты»?       — Куда девать? А разве там у тебя в чуланчике — не «морозилка» с «соковыжималкой»?       Где-то на середине этой фразы, на слове «чуланчик», Ника почти физически ощутила потерю контроля. Словно ее тело, ее голосовые связки вдруг оторвались от разума — и теперь, сколько ни приводи доводов, сама себя не остановишь.       Анакоин внимательно наблюдал за ней и видел, как она распалилась. То, что она может наговорить лишнего при студентах, мало его волновало — а вот она, похоже, забыла о его власти над памятью. Она говорила не с ним — она выступала перед публикой, клеймила его. Все взгляды были обращены на нее, ее щеки горели густо и красиво, губы были приоткрыты, даже когда она молчала. Она думала — вернее, ей казалось (думать она была не в состоянии) — что она сможет что-то изменить этим представлением. Она запалила фитиль и теперь готова была к самосожжению.       Это происходило… слишком неожиданно. Анакоин не успевал обдумать ситуацию, остановить себя — он следовал сиюминутному порыву, первому естественному инстинкту: «дают — бери».       — «Морозилка» и «соковыжималка»? — растянуто повторил он. — Ты правда так думаешь? И кого же ты думаешь там найти?       — Ты знаешь, кого, — выдохнула Ника.       — Да, правда? Твоего суженого?       — Эльзу, — прозвучало через паузу.       — Да? — Накко улыбнулся. — Ну вперед, — он повел рукой в сторону двери чулана. — Для тебя открыто.       Несколько голосов сказали испуганно: «Нет, нет, не ходи». «Спасибо, детки, — подумал Анакоин. — Это вы мне только на руку».       Ника медленно поднялась и вышла из-за парты.       — Ника, не надо, — сказал ей мальчик из фанклуба, и Ника побрела вперед. Не хватает только выставить вперед руки — а так, чистый зомби.       Одногруппники пытались задержать ее, цеплялись за запястья, когда она проходила мимо, но она выскальзывала и двигалась дальше. Они, конечно, не понимали, что происходит, но отлично чувствовали нешуточную опасность, внезапно повисшую в воздухе. Это не заигрывания и не прелюдия в стиле ролевых игр — это вполне натуральная ссора, а с людьми вроде Анакоина, вероятно, лучше не ссориться.       Когда она оказалась в нескольких метрах от него, Анакоин увидел, как при вдохах раскрывается ее грудная клетка, как влажно блестят глаза — и захмелел от запаха ее беспомощности. Стыдно торжествовать победу над котенком, но что ж, постыдиться он успеет и потом, а сейчас — время торжества.       Ника замерла между Анакоином и зачарованной дверью. Последний шанс передумать. Анакоин усмехнулся:       — Боишься, да? Оно и понятно. Беги домой, пока не поздно.       И Ника толкнула дверь, и чулан поглотил ее.       — Финальная пауза, аплодисменты, — прокомментировал Накко могильную тишину. — Занавес опускается, спектакль окончен. Зрители приглашаются к выходу.