Каморка

      Рука медленно тлела, так и не тронутая, словно темная святыня в круге из соли. С ее мертвеющих краев уже срывались лоскуты могильной вони. Ее бывший хозяин, такой же недвижимый, как она, сидел подле, не отрывая глаз от потерянной части себя. Тяжелый серебристый ствол, продолжавший теперь его правое запястье, утыкался в пол, холодный, неуправляемый и неживой. Засохший узор крови на полу довершал картину.       Мертвые пятна, мертвые конечности, человек до того потрясенный, что замершая поза его напоминает коченеющего мертвеца — добро пожаловать.       Это чертовски гостеприимная комната. Нику она тоже встречала с распростертыми объятьями, почти сразу прополоскав ее разум и очистив от загадочного самогипноза, приведшего ее сюда.       Эльзы здесь не было. Как не было и «морозилки» (комнаты, где держат полуживых пленников и трупы) или «соковыжималки» (центрифуги, обращающей тела в жидкий фарш).       Осмотревшись, насколько могла, Ника попыталась вернуться в аудиторию, но дверь была неумолима. Анакоин звал эту дверь Забралом. До момента, когда Ника прошла сквозь него, за ним был лишь туманный пустырь, ненужный и заброшенный, но копящий энергию и готовый в любой момент обрести форму. Теперь же он обратился в комнату, которую было решено называть Темницей.       Вернувшись в каморку, после того, как разогнал студентов, Анакоин долго тянул из себя нервы в комнате, что «прямо», по имени Серпентарий — не решаясь заглянуть за Забрало.       Иногда он думал, может еще не поздно поднять его и отпустить девчонку, может?.. Но нет, если дать ей уйти — она никогда не вернется.       Зря она вспомнила про эту Эльзу, зря он не стер хорошенько ей память, зря он вообще покусился на ее подружку. Зря он заманил Нику в каморку.       Наконец, он пошел в Темницу и долго слушал гневные крики, мольбы и призывы к разумности. Что он мог ей ответить?       — Да пойми ты, ты записана в моей судьбе. Ты не можешь просто уйти.       — И что мне сделать, чтобы уйти?!       — Я не знаю. Я только чувствую твою роль. Я не знаю, в чем она состоит.       — Да не верю я в судьбу, Накко, что за бред?!       Он пожал плечами. Она, до этого стоявшая в шаге от него, начала бродить по комнате, заламывая руки и утирая слезы.       — Пожалуйста, Накко! Я — я доверяла тебе!       — Ну это неправда, — с невольной насмешкой констатировал он.       — Я не верю, что ты говоришь про судьбу. Ты продашь меня. Как Эльзу.       — Нет.       Она прекратила хождение, села на кровать, обхватила себя руками, отвернулась.       — Знаешь, почему я крашу волосы, Накко? У меня слишком много седины после того раза.              Подавляя дрожь, Ника стекла с кровати и чуть слышно подошла к Артему. Опустилась на колени, склонила голову.       — Все из-за меня… — слетел с ее губ чужой голос. — Мне так жаль…       Артем никак не реагировал. Ника с горечью заглянула в его невидящие глаза, потом осторожно погладила его по плечу.       — Садись на кровать. Ну?       Артем не шевельнулся. После некоторой паузы, Ника обхватила его корпус и силой потянула наверх. Он поддался, встал на ноги. Подчиняясь ее ведению, дошел до кровати и сел, продолжая молчать, и только глаза его наконец оторвались от потерянной руки и стали рандомно блуждать по пространству. Затем подключился рот — начал изредка беззвучно произносить что-то, шевеля губами.       Ника, пожираемая чувством вины, бесконтрольно перебирала ему волосы, гладила плечи, в какой-то момент даже поцеловала в висок.       Артем медленно приподнял отяжелевшую руку с револьвером и воззрился на нее с совершенно несчастным и обескураженным лицом. Несколько раз он почти начинал что-то говорить, но прерывался, болезненно хмурясь. Ника тоже смотрела на окровавленный, но все равно по-металлически блестящий длинный геометричный ствол, завершавший его руку.       — Знаешь… — вкрадчиво заметила она, — а это по-своему даже эротично.       Из него вырвался нервный смешок, и он уставился на нее.       — Ты что, издеваешься?       — Ну, самую малость.       — Твою мать, мне больно, Ника!       Она быстро поцеловала его в губы. Отстранилась — и увидела, что он немного улыбнулся.              Тупо откинувшись в кресле, Накко сидел в Серпентарии. Кресло было кожаным, современным, почти новым — и отлично вращалось. Несколько кругов направо — зацепиться носком за ножку, толкнуть — несколько кругов налево. Перед глазами повторяются одни и те же четыре стены. Наконец он остановился и повернулся к Окну.       По задумке, Окно должно было быть интерактивным и выходить в любую точку мира по желанию. Первые пару недель это развлекало Накко, а потом он стал все реже обращаться к этой игрушке, и в итоге отключил функцию «Иллюзия путешествий», как бесполезную и влетающую в копеечку. С тех пор за Окном навсегда остались джунгли, а сейчас там был сезон дождей, и метафизическое Окно было закрыто настоящим, с белыми пластиковыми рамами, чтобы Серпентарий не затопило.       Подъехав на кресле к джунглям, Накко открыл форточку и получил порцию брызг в лицо.       В более сухую погоду Накко иногда убирал окно, и в Серпентарий приползали разнообразные тропические твари с челюстями минотавров и кислотными жвалами по бокам. Они заставляли Накко тосковать по Бару. Они дали название этому месту.       На столе стоял мертвый гибискус. Накко подошел к нему, разозлился, и снова упал в кресло.       И почему он такой… непоследовательный и неразумный? Накко, а не гибискус. Почему он не может контролировать свои поступки? Вовремя останавливаться, отказывать себе в прихотях… Нет же! Эта девчонка лишает его остатков самоконтроля. И что в ней такого, как ей это удается? Ничем, кроме проведения, он это объяснить не мог.       И главное, ушел цензор. Теперь некому критически оценивать его действия… и капать на мозги. А как хорошо было бы сейчас поругаться с Алей, выслушать ее нравоучения и, оставаясь хладнокровным ублюдком, как бы нехотя пойти на компромисс, с этаким высокомерным благородством уступить даме — и тем самым отрегулировать ситуацию.       Ника тоже пытается вразумить его, и даже говорит правильные вещи, но почему-то она не годится на роль критика. Возможно, потому что она жертва, и ею движет шкурный интерес, и любые ее аргументы звучат как отчаянная попытка освободиться.       Ему вспомнился их недавний спор:       — Но ведь если это и так суждено — тебе не нужно удерживать меня! «Это» само произойдет! — в сердцах убеждала его Ника и была совершенно права, но он отвечал пространный тоном:       — То, что я чувствую твою роль, не значит, что ты будешь напрямую воздействовать на меня. Может, ты случайно выдашь какой-нибудь мой секрет моему врагу? Или попадешь в заложники врагу, и мне приспичит тебя спасать? Или купишь последнюю банку кофе, так что программисту Иванову она не достанется, и он уснет на работе, и его уволят — и, в общем, всё это запустит какую-то фатальную цепь случайностей, которая в итоге затронет меня — я не знаю! Но я не жду ничего хорошего от перемен, которыми веет от тебя. А пока я держу тебя здесь, мне кажется, что я контролирую ситуацию.       — А не лучше ли было бы просто прогнать меня, чтобы я навсегда уехала из города и…       — Ника, тогда уж убить вернее. Но это не лишит тебя роли, а только активизирует какой-то тайный механизм. Вполне возможно именно в твоей смерти и есть твоя роль. Тогда можно сказать, что держа тебя здесь, я тебя оберегаю. Понимаешь, что бы ни происходило, что бы мы ни решали — это именно то, что приведет к предрешенному.       — Но ведь если так — то и то, что ты поймал меня, тоже к нему приведет!       — Я знаю.       — И именно твои попытки защититься приблизят судьбу!       — Я знаю.       — Тогда какой смысл держать меня? Маринуешь ты меня здесь или отпустишь — это будет одинаково вести к осуществлению этой моей роли!       — Да.       — Тогда значит тебе всё равно, держать меня или нет, а мне тут плохо! Отпусти меня.       Накко покачал головой:       — Это сильнее меня. Я чувствую твое значение, и я хочу иметь тебя перед глазами. Я держу тебя не потому, что это правильно или нужно — даже наоборот, это глупо и вредно. Ты совершенно права, именно то, что я сейчас делаю, и приведет в итоге, так или иначе, к моей судьбе — а подобная глупость едва ли может закончиться хорошо. Мне бы наблюдать за тобой издалека в ожидании кульминации, не вмешиваться и не трогать, тогда бы, может, твое влияние в итоге и было благотворным, а теперь… Как все, знающие судьбу, я сам рою себе могилу.       В Серпентарии, где Анакоин вращался на компьютерном кресле, зазвонил телефон. Это был Фрейкол, недовольный клиент. В назначенном переулке вместо расхваленной ему пышной блондинки, за которую уплачено, его ждала лишь испуганная малорослая девица с жестким мясом. Ну кто так делает? Вот раньше была лучше система, и Накко их меньше дурил.       А Накко подумал, что он уже несколько лет не видел синюшной физиономии Фрейкола, и вообще начинает забывать, как выглядят его клиенты, и неплохо бы приглашать их сюда хотя бы изредка, хотя бы по одному. Да только они не оценят посиделок без закуски, а устраивать тут бойню будет слишком накладно, и он больше потратит на чистки памяти, чем заработает с пары свежих студентов.