Победа Саки

Пока что ничего страшного не происходит. Теплые мужские руки гладят кожу Эйприл, перемещаясь из одного участка тела в другой. Не мнут, не царапают — просто гладят. Иногда она вздрагивает. Но не от боли, а оттого, что руки Шредера касаются сокровенных участков ее кожи. Это рождает новые, доселе не испытанные ощущения. Ибо в тот раз, в переулке, всё было быстро и больно. И больше ничего… Дальше, правда, становится немного неприятно. Но ненадолго… По всему телу начинает разливаться сладостная волна. Потом вторая. И еще одна, и еще… Это было бы настоящим блаженством, если бы не боль от впившихся в кожу веревок. И, что еще хуже, затекшие от неестественного положения конечности начинали сильно болеть. Если бы враг не прибил верхние железяки так высоко, то хоть ноги бы стояли на полу и не затекали. Эйприл беззвучно плачет. Слезы текут и текут, заливая лицо и шею… Ей вдруг вспоминается фраза, прочитанная недавно в каком-то глупом женском журнале. Кажется, это было на квартире у Ирмы. «Во время секса освобождается много энергии, и это может вызвать неконтролируемый смех или слезы». Значит, это правда… Она только что убедилась в этом на собственном опыте. Последняя волна удовольствия… Рука Шредера, лежавшая на левой груди Эйприл, непроизвольно сдвигается чуть ниже. Что это?! Ниндзя вздрагивает, словно от удара током. Под его пальцами бьется, трепещет сердце. Сердце перепуганного до смерти, абсолютно беззащитного существа. В ушах Шредера вновь звучит тоненький писк Эйприл, перепугавшейся царапины от наладонных лезвий. Как птичка… Птичка… В один миг всплывает в голове далекое, тысячу раз забытое воспоминание…

* * *

Летний вечер. Распушив перышки, дремлет на ветке смешной воробушек. Семилетний Саки заряжает рогатку. Прицеливается… — И ты будешь его… убивать? — широко раскрыв глаза, спрашивает пятилетний Кадзуо. — Такого… пузатого? Саки опускает было рогатку. Но какой-то бесенок внутри шепчет: «Стреляй…» Выстрел получается точным. Птичка с тоненьким писком падает на землю. — Иди сюда, — негромко, но требовательно зовет брата Кадзуо. — Посмотри, что ты наделал… Саки почему-то беспрекословно подчиняется младшему брату. Подходит и смотрит. Еще живая птичка глядит на него. Жалобно-непонимающе. Мальчик, сам не зная, почему это делает, опускается на землю и кладет руку на теплые перышки. И чувствует частые-частые толчки… — Ма-а-а-а-а-ма-а-а! Саки с ревом бежит домой. Утыкается лицом в подол одежды матери. Но та, будучи не в духе, отвешивает сыну хорошего тумака и запирает его в спальне. Затрещина — плохая замена объятиям и словам утешения… Саки, проплакав всю ночь, впервые по-настоящему ненавидит мать. Да и ненависть к «слишком правильному братцу» начала зарождаться именно с той страшной — полной одиночества, отчаяния и боли — ночи.