nEver

«В горе и в радости», – тихо шепчет один, с особой нежностью и заботой расчесывая пепельные волосы, разметавшиеся по простыни. Это не просто, но они ведь хотят, чтобы все было идеально, поэтому нужно аккуратно разобрать каждую прядку маленьким гребешком, распутать все узелки, даже если это займет немало времени. Фарфоровая кукла неподвижно лежит на черных покрывалах, бездумно глядя в потолок блестящими стеклянными глазами, в которых давно пропало всякое выражение за ненадобностью стертых эмоций. Эту маленькую застывшую марионетку, совсем ненужную хозяину после наступления рассвета, они тайком утаскивают из кукольного театра злого колдуна каждое утро и приносят сюда, чтобы приладить оборванные ниточки на свой лад и немного поиграться втихаря. Такая вот у них причуда – влюбиться в игрушечную принцессу и, представив себя храбрым рыцарем, спасать её из коробки с другими персонажами каждый раз после представления. «В богатстве и в бедности», – вторит ему другой, вытирая влажной губкой белую кожу так бережно, словно от неловкого движения она легко раскрошится, будто тонкая корочка сливочно-белого воска, под которой пламя уже выело без остатка всю сердцевину. Но и эта ломкая на вид оболочка должна быть чистой – без единого пятнышка сажи и копоти, крови и скверны, без следов всего, что происходит вне стен их личного закулисья. Найти воды здесь, в Нижнем мире совершенно негде, и каждый день они старательно добывают её на поверхности. Солнечный свет слепит им глаза и печет кожу хуже самого негасимого пламени, холодный воздух обжигает им легкие, ветер рвет их на части в попытках обратить в бегство, но они упорно ходят туда каждый день – принести воды и еще каких-нибудь милых безделушек, забавных мелочей, которые точно понравятся их невольному гостю, их возлюбленной фарфоровой светлости. Они безумно любят дарить ему цветы, сами не зная почему и прекрасно понимая, что оценить подарок Его Высочество не имеет возможности. Они обожают украшать его шелковые волосы венками и надевать на тонкие бледные пальчики сплетенные из стебельков перстни с живой ромашкой или васильком вместо холодного злого камня. «В болезни и в здравии», – первый старательно обрабатывает целебным бальзамом гематомы, порезы, синяки и царапины, которые вовсе не к лицу столь прекрасной особе. Он картинно вздыхает, как бы жалуясь: мол, не пристало такое хрупкое существо подвергать опасности – раны совсем не красят их сокровище. Знает правда, что его совсем не послушают. Им плевать, что под покровом тьмы, когда солнце смертного мира не наносит вреда их неживым телам, волшебное дымное создание воплощается в ужасного монстра, способного легко перекусить человеку позвоночник или когтями разорвать его надвое. Они отворачиваются, чтобы не смотреть, как равнодушно пялясь в пустоту мертвыми оранжевыми глазами, цепное чудовище некроманта крошит черепа и сминает кости, разрывает плоть, чтобы утолить свой вечный голод сырым еще теплым мясом. Они хотят видеть его только таким – без кошмарных ран и разбитых в лохмотья костяшек, без заржавевших пятен крови – чужой и своей, хотя больше, конечно, чужой – на одежде. Они бы с удовольствием заперли его подальше от этой войны, от страданий и боли в башне из серебра и слоновой кости на самом краю всех известных миров, где жестокий хозяин его души и тела больше не сможет приказать ему идти в бой и сражаться до потери пульса в мерцающих янтарем уродливо вздувшихся венах. «В жизни и в смерти» Они совсем не помнят, откуда они родом и кем были до этого. Они не помнят и его: его лица, его взгляда, его голоса. Не знают его лучезарной улыбки и настоящего цвета остекленелых глаз, не видели его изящных жестов, не слышали его плавной речи. Они забыли, как он смеялся заливисто и добродушно, как рыдал у них на плече вдали от осуждающих взглядов, как краснел перед ними робкий и невинный. Они никогда не вспомнят, как притащили его в дом, грязного и голодного ребенка, как поили его горячим молоком и кормили из рук еще теплым хлебом, как гоняли его на тренировках до изнеможения, как носились с его разбитыми коленями и сломанными ребрами. Кто-то убил в них память о том, как безумно он был им дорог, как он тонул в их объятьях вечером и сонно ластился к ним по утрам. Им совсем невдомек, почему он напоминает им о полях и лесистых долинах, почему одежда, провонявшая гарью, им кажется пахнет напившейся дождя землей и травяным чаем, почему его губы, без оттенка металла и падали, на вкус как вино и морская вода, почему его волосы такие же длинные, как их собственные. Они не могут понять, что за сила тянула их волоком первый раз и зачем она заставляла вернуться в следующие, зачем они, прикинувшись храбрым рыцарем, тихо утаскивали из коробки незнакомую игрушечную принцессу. Можно было бы приказать ему – он все выполнит. Подчиняться смиренно и безропотно он умеет лучше всего на свете. Можно было бы заставить его лишить самого себя головы или вытащить собственное небьющееся сердце, чтобы теперь уже точно предан был земле, чтобы не искушал их, не заставлял сходить с ума и теряться в догадках. Можно было бы подговорить его тихо беззвучно вырезать всех остальных, чтобы им вдвоем убежать от ненавистной жизни и мерзких колдунов, некромантов, падших богов. Можно было бы прямо сейчас грязно взять его силой, завладеть тощим белым телом, зажать с двух сторон своей страстью и ненавистью, чтобы хоть на секунду попробовать вспомнить, чтоб ощутить горький вкус пьянящего дыма наркотиков – но этого они делать не станут. Вовсе не потому, что безвольная кукла не чувствует ни боли, ни наслаждения, вовсе не потому, что они прочтут на его светлом лице – не страх и не вожделение – немое безответное подчинение, даже не потому, что тогда он станет им совсем не интересен, нет. Они не знают ответа на этот вопрос и на сотню других, и даже не желают их знать. Им хватает касаться его кончиками пальцев и бабочками губ, дарить ему цветы и украшать перстнями пальцы, не задумываясь, насколько это правильно – черпать свет в самом темном колодце. Все меняется в день, когда вместо фарфоровой принцессы они приносят в свою коморку под лестницей оплавленную восковую фигурку. Кровавое месиво в их руках совсем потеряло очертания Томаша. Томаш… Они… Они помнили. Они вовсе не забывали его имени, они все знали, они…! Были так наивны и глупы, неосмотрительны. Не думали, что колдун просто так не отпускает своих кукол, особенно тех, что сами пришли к нему в услужение и вручили в руки свои ниточки. Вовремя не осознали, что он подглядывает, что чувствует на своей игрушке чужие запахи, что злится и бесится от ярости. Надо же! Не сумел до конца стереть их память магией, не смог украсть то, что они не отдали, поэтому дорого теперь поплатится. Они заворачивают все, что осталось от их прошлой жизни в черные покрывала – они еще найдут время похоронить свое сокровище со всеми почестями. Они проверяют ножи в душе и на поясе – и улыбаются в тысячу раз кровожадней, чем во всех своих жизнях до этого. Когда у таких, как они, отбирают все, остается лишь месть. Для мести у них есть вся эта долгая ночь.