nEver

Он просыпается, но не спешит пока вставать с кровати. Прислушивается. Пыльно, душно, шумно. Сквозь вертикальную брешь в худых голубеньких шторах на пол сочится нарезанный ломтиками от жалюзи блик раскаленного полуденного светила. От жары ничего не спасает. Ни ритмично хлопающий лопастями под потолком подержанный вентилятор, ни открытая форточка, которая вместо прохлады впускает в маленькую комнату звук. Город за окном кипит. Кипит и ревет, словно варится в этом бетонном котле заживо: воют сирены – полиции или скорой, не важно, стервозно сигналят автомобили, толкаясь в сплошном лавовом потоке проспекта, трещит пешеходный светофор. Город живет. Город дышит и движется, пока он неподвижно лежит на своей смятой постели, затаив дыхание и гипнотизируя взглядом квадратики света на гладком полу. Вставать не хочется. Зато хочется верить, что если не вставать до самого заката, тело не растечется слишком уж сильно по квартире и не придется склеивать себя заново. Он выдыхает, прикрывая глаза ладонью. Желание курить пересиливает в нем отсутствие всех остальных желаний и заставляет оторвать спину от матраца и влажное одеяло от своего вспотевшего слабого тела. Слово "лето", наверное, ассоциируется у него больше всего со словом "липкость". Именно она: мерзкая, душная, тесная. Он слепо шарит рукой среди хлама, колонизировавшего прикроватную тумбочку, едва не сбивает недопитую бутылку вина и совсем не удивляется: когда засыпать одному тяжело, даже безмолвный кусок темно-зеленого стекла способен выручить от одиночества. Прикладывается к узкому горлышку, в надежде залить хоть сколько-нибудь живительной влагой шершавую пустыню, поселившуюся в глотке и в душе. Кадык судорожно дергается при каждом глотке. Томаш на автомате насчитывает восемь – и возвращает бутылку на прежнее место. Вкус у дешевого пойла отвратительный, кислый, теплый. От него вяжет во рту и неприятно теплеет вниз, к желудку, который еще раз напоминает ненавязчивым жжением, что совершенно пуст. Томашу плевать. Он, наконец, раскапывает среди груды бесполезных и не нужных предметов и мусора заветную пачку из смятого картона и вскользь пробегается взглядом по надписи "Курение убивает". Улыбается. В конце концов, а что в этом мире не убивает нас? Тонкие аккуратные белые палочки выглядят ничуть ни хуже выстроенных в ряд на рабочем столе бронзово блестящих патронов, но их перед смертью можно гораздо больше, что все-таки безусловно неоспоримый плюс. Он открывает окно, мысленно строя аллегорию, что мог бы прикурить от полуденного зноя и без зажигалки, высовывает в мир снаружи сонную еще взлохмаченную голову, полную сонных еще растрепанных мыслей и медленно выпускает первую порцию дыма. Светофор на проспекте снизу сменяет свою милость на неукоснительный красный и угрожающе щелкает, отгоняя стальные туши автомобилей от маленьких человеческих фигурок. Каждый щелчок походит на такт для шага. Он насчитывает восемь – и отворачивается от окна, ныряя в полутень комнаты прямо с сигаретой, дымящей в тонких пальцах. За пару кликов мыши старенький ноутбук оживает, радостно приветствуя хозяина, и по его просьбе начинает воспроизводить плейлист для занятий. Побитые жизнью колонки льют в раскаленный воздух мелодию танго, наполняя ей крошечную квартирку сверху донизу, а он курит, откинувшись в драном компьютерном кресле. Затягивается глубоко, с наслаждением, как будто сигаретный дым в должной концентрации действительно способен вытравить его собственный. Нет, конечно же не способен. Это всего лишь иллюзия, слабое утешение, попытка сбежать от самого себя – больше убегать ему не от кого. Каждый раз, сидя в этом кресле с сигаретой и звуками танго, он неосознанно, всем своим нутром ждет, что через минуту стальную дверь в его квартиру вышибет от изрядного количества пластида, музыку затопчут удары тяжелых ботинок, крики и лязг затворов. Они повалят его на пол и, не зачитав права, защелкнут запястья в наручники. Будут бить – так же, как он курил ¬– сильно и с наслаждением. Он равнодушно отсчитает восемь – и потеряет сознание. Им все равно никогда не упрятать дым в клетку. Но время шло, а стальная дверь стояла нерушимо, и никто даже не собирался ловить его голыми руками. Томаш кривит губы в горькой, как пепел, усмешке и тушит сигарету в забитой пепельнице. На полочках холодильника пусто – хоть шаром покати. Надо бы не забыть напомнить себе по дороге домой прикупить немного еды. Он заваривает кофе, делает тосты из вчерашнего начинающего черстветь хлеба и, оставив их на столе остывать, тащится в душ. Старая сантехника плюется, словно проклятиями, ржавой водой, затем смиряется со своей участью и безразлично низвергает на его плечи поток холодной воды, пока он незрячим взглядом из-под полуприкрытых век сверлит потрескавшийся кафель. Он уже и так знает каждую щербинку наизусть. Кофе горчит, как неверная память. Поджаренный хлеб хрустит, как хрустели дробленые кости. Надо переставать жить прошлым: он уже перешел с ножей на пистолет и винтовку, с тренировок на танцы, но этого мало. Надо не дать себе стариться сердцем – тело и так не желает стареть – надо делать новое, что-то бесшабашное, что-то… проколоть ухо или завести кота. Остричь волосы, в конце концов! Нет, только не волосы. Пусть будут. Томаш втискивает еще один окурок-обелиск в переполненную, как кладбище, пепельницу и решает ничего не менять. Каждый четверг, ровно в восемь. Без опозданий. Когда это «восемь» стало большей частью его жизни, сказать точно уже нельзя. Оно просто пришло, незваное, на смену тем «двум», которые пожелали кануть в небытие и не возвращаться. Не справедливо. Он снова курит возле окна – на этот раз чуть более нервно – и старается не замечать порождение своего никотинового бреда, что выжидающе топчется на краю паркета в каких-то паре шагов. Восемь лет. Восемь. Восемь шагов к безумию, бреду, галлюцинациям. Томаш перестал верить в шансы того, что такое возможно, что такое реально, но вот он, настоящий, позволяет себе слишком много, не спрашивая, увлекает за собой и не терпит возражений. Такой, каким он был, каким он запомнился. Восемь лет. Восемь. Томаш прислоняется лбом к груди криоманта, чтобы не показать выступившие на глазах соленые теплые капли. Хотя это лишнее – скрыть от него никогда и ничего не получалось. – Смоук? – меньшее, что он может отдать – это свой дорогущий пиджак. – Заткнись, – выдыхает эненра. – Давай просто помолчим.