Абаддон

Здравствуй, мама. Я убиваю людей. Депрессивный, холодный, слишком большой Сеул. Ебучая серая когнитивная реальность, ломающаяся кусками бездарного артхауса. Температура плюс пятнадцать, но холодно, как в минус тридцать, и как будто задыхаешься. И, казалось бы, тебе всего пятнадцать лет, достаешь из кармана своего первого трупа пачку сигарет и затягиваешься как большой. Больной на вид ребенок, с несколько непропорциональной телу головой на тонкой шее, хрупкие на вид слабые ручки в порезах, пухлые губы и глаза навыкате смотрятся смешно и нелепо. Их цвет отвратительно глубокий, мягкий, впитывающий свет, словно радужка сделана из бархата, а кожа такая тонкая, что наружу проступают вены. Болезненно разлагающаяся душа, отражается на внешности. Собака спящая на коврике в парадной. Ублюдочный щенок, но всем наплевать. Как и на труп какого-то одинокого, безработного мужчины. Мертвый неудачник, оставшийся не только без постоянного заработка, но и без дома. Еще не успевший спуститься на дно жизни, но усталый и осунувшийся. Принявший смерть из рук другого, словно избавление, с тихим вздохом. Страх тяжелой смолой оседает прямо в воздухе каплями, как будто на стекле и стекает вниз, превращаясь в похожую на бензин жидкость, стекая в водосток. Вина смывается и выходит из легких с сигаретным дымом. Ты больше не человек, ты - стая, отвратительных щенков. Твоя могила станет братской, но никто не узнает об этом, написав на могильной плите всего одно имя. Так нечестно. Обращение к богу. Но бога нет. Здравствуй, мама. Я убиваю себя.

      Несмотря на смерть Криса, дни домашнего ареста довольно быстро входят в привычное русло и начинают тянуться медленно, лениво. Настолько, что в какой-то момент Кёнсу начинает чувствовать себя так, как если бы не находился под следствием, а пребывал в лучшем из времен своей врачебной практики. В отпуске. По крайней мере, так можно было бы думать, если бы не хмурый Минхо, пытающийся пожарить себе яичницу на кухне молодого психиатра. Сколько бы старший не успокаивал себя, не убеждал не обращать внимание на это маленькое (относительно) недоразумение, пролившее масло на его отмытую чистую плитку, случайно разбившее одно яйцо мимо сковородки и периодически почесывающее яйца во время готовки, его терпение заканчивалось. Постригшийся недавно под ёжик молодой человек за час превратил идеально чистый интерьер комнаты в ужасный гадюшник. Так что мысленно До уже свернулся калачиком в углу и умолял вернуть ему непритязательного Чонина, питающегося одним только рамёном. Хотя, полицейский почти восстановил свое доброе имя, все убрав за собой.       - И какой смысл так долго готовить, а потом еще час убирать? Чтобы поесть холодную яичницу? – не выдержал До, рассматривая устроившегося за столом брюнета.       - Я не умею готовить, - пожал плечами Хо, рисуя слово фак кетчупом на своей глазунье.       - На плите еще должен был остаться вчерашний ужин, - напомнил Кёнсу, который сам сегодня завтракал только тостом и кофе.       - Я все еще ночью съел, - пожал плечами полицейский, вонзая вилку в блюда.       Когда Чонин, наконец, вернулся, Су едва не вышвырнул Минхо из своей квартиры от радости, почти кидаясь к смуглому полицейскому с объятиями и жаркими объяснениями в любви. Помешал только Хо, который весил добрые девяносто килограмм, затрудняя швыряние собой. И задумчивое растерянное лицо Кая. Молодому человеку явно не терпелось поговорить с подозреваемым.       - Я вижу на твоем лице глубокий тлен, - попытался пошутить Кёнсу, сидящий на диване в весьма необычной для парня позе. Одна его нога была под себя, другая была согнута, обхваченное руками с сомкнутыми в замок пальцами, колено подтянуто к груди. Кай сам не понимал, что пытался прочесть по жестам и мимике собеседника, но точно понимал только одно – с человеком перед ним что-то не в порядке. Или же с самим Чонином. Бледные выпирающие ключицы, открытые глубоким круглым воротом свободного тонкого черного джемпера, не позволяли ему даже на секунду отвести от себя взгляд. И полицейский был готов поклясться, что он обдолбанный. Кай не гей. В Кёнсу нет ничего от фемины. Но он другой. Словно не от мира сего и к этому хочется прикоснуться, чтобы почувствовать, что ты тоже исключительный. Хотя бы косвенно. Дотронуться – как совершить какой-то незаурядный поступок и потом до старости рассказывать об этом внукам. Похоже на выход в открытый космос. Ты можешь сделать это раз, но остаться жить в нем – нет.       Чонин смотрит на этого человека и почему-то вспоминает о своем давнем увлечением танцами, похороненном «взрослой» жизнью. Он бы не удивился, если к таланту лечить и убивать людей, Кёнсу еще и танцевал. Как всегда босой, как всегда во всем черном, белый как снег. Он мог бы крутиться по паркету на носочках по всему залу, словно подхваченный ветром. Совершенно один, отражающийся сразу в тысячи зеркалах.       - Я понял и нет, - наконец, признается Кай, - совершенно не знаю, что мне делать. Сегодня Дживон вышел из отпуска. Он похож на человека, готового в любую секунду совершить самоубийство. Держится молодцом, улыбается и даже шутит. Но иногда посмотришь и понимаешь, что он в пограничном, подвешенном состоянии. Я не знаю что должен сказать. Как стыдно сегодня было вводить его в курс дела. Сехун умер, и на этом…       - Я понял, можешь не продолжать, если тебе сложно, Чонин. Ты стыдишься того, что пытаешься сделать и не понимаешь, правильно ли поступаешь. Но не нужно чувствовать вину только за то, что ты пытаешься разобраться во всем. Ведь в итоге, можешь оказаться прав. Все лучше, чем сидеть на месте, не правда ли, Ким Чонин? – глаза Кёнсу гипнотизируют Кая, заставляя чувствовать себя кроликом, на которого нацелился удав. Страх, слабость, неуверенность. Если гадюка укусит свою жертву – впрыснет медленный яд, а потом сожрет. Но даже не это самое страшное. Самое страшное, иллюзия выбора – мнимый шанс на спасение. Жалкое состояние, когда ты бежишь со всех ног прочь и искренне надеешься, что сможешь остаться в живых. А змея, уже сделавшая свое дело просто тихо ползет следом. Никуда не торопится, ни о чем не волнуется и смеется над глупостью жертвы.       Но какой смысл оставаться? Единственный шанс выжить – не быть укушенным.       - Скажи, а квартиру тебе родители купили или ты снимаешь? – задает неожиданный вопрос Кай, но До удивляется только на секунду, а потом в его глазах проскальзывает понимание.       - Родители. И машину родители, - кивает парень, а затем склоняет голову на бок, - так что твои предположения верны.       - И ты из семьи известного политика и бизнесмена До Джихёна? – осторожно интересуется полицейский.       - Именно так, - отвечает парень, ждавший именно этого вопроса от Кая.       - Но… как это связано с Исином, я ни за что не поверю, что капитан хочет от тебя денег, власти или добраться таким методом до повышения. Он не такой. Я знаю его недолго, но…       - Но? - улыбается Дио, подперев лицо ладонью, - а что если у твоего уважаемого капитана есть такой секрет, о котором поведать может только я, да он? Ты бы хотел его знать.       - Какие у вас могут быть общие секреты и я так и не понял, какая связь из всей той бурды. Твой отец, ты, Капитан. Все слишком призрачно и надуманно, - хмурит брови младший, закусывая полную губу, - в голове мешанина из фактов, которые не хотят выстраиваться в цепочку. Мне кажется, ты меня только путаешь, понять бы еще зачем.       - Хорошо, Чонин, я расскажу тебе сам. Верить или нет – твое право, - кивает До и Кай понимает, что старший с самого начала не надеялся, что он докопается до правды. Просто подогревал интерес и раскрашивал дни скучного домашнего ареста.       - Мне кажется, я лезу не туда, - хмурится младший, отчего на его лбу залегает глубокая сердитая складка. Кёнсу тихо смеется, умиляясь с этого серьезного выражения лица.       - Так мне промолчать?       - Уж рассказывай. Заднюю давать бесполезно, - пожимает плечами Чонин, - я просто послушаю все, что ты мне хочешь сказать       - Как великодушно, - ерничает психиатр, - ну слушай. Мой отец, если ты хорошо учился, знаменит своими проектами по изменению визовых режимов для иностранцев, приезжающих на работу в Корею, и Корейцев, отправляющихся за границу отдыхать. Благодаря ему система выдачи визы стала быстрее, но строже.       - Какое это отношение имеет к Исину? Он хоть и китаец, а почти гражданин этой страны и…       - Он да. А вот его семья нет. Лет пятнадцать назад, если не больше, когда мой отец только начинал свою политическую деятельность, он отправил «одним рейсом» обратно в Китай почти тысячу нелегально проживающих на территории Кореи иностранцев. Признаться честно, среди них было много тех, кого можно было бы оставить в стране и помочь исправить ошибки в визовом режиме, но господину До нужен был такой поступок, такое происшествие, которое бы показало его с лучшей стороны. Как личность сильную, непреклонную, готовую на все ради будущего страны. Чтобы его зауважали. Среди таких нелегалов был и отец Исина, проживший в Корее более десятка лет и вступивший в брак на территории Государства. Мужчине пришлось на родину, в то время как его жена с ребенком остались в Сеуле, совершенно без каких-либо средств к существованию. Пока женщина с малышом голодали, едва наскребая, казалось бы, скромную плату за крышу над головой, искали любые, даже самые унизительные пути, чтобы заработать, господин Чжан пил. Настолько, что спустя какое-то время скончался от цирроза печению. В конце концов, матери с ребенком на руках пришлось сначала ходить по улицам с сыном за ручку и просить милостыни, а потом и вовсе начать работать проституткой. Очень дешевой, к слову.       - Не верю. Откуда ты знаешь такие подробности? – ошалело качает головой Чонин, пытаясь отогнать картины в голове. Рассказ о прошлом капитана стал для него слишком тяжелым и слишком фантастичным.       - Исин сам мне об этом рассказал. А потом пообещал, что мы всей семьей будем у него, цитирую: «жрать землю». Но я не собираюсь платить за грехи отца. Хотя какой там. Я даже не считаю его виноватым, - улыбается До, зарываясь пальцами в густые черные волосы, - эта семья сама выбрала такую жизнь. Никто не заставлял их оставаться здесь и мой отец не запретил старшему Чжану въезд в страну насовсем. Ему нужно было лишь уехать, оформить визу и вернуться. Он сам потянулся к бутылке. Но Исину нужно отыграться на ком-то за то, что он в детстве ходил по улицам с протянутой рукой.       - Как же так, ведь он учился в университете и имеет хорошие рекомендации. Никто ничего не говорил о нем…       - Хм. Ну он симпатичный. Симпатичные везде пробиваются, знаешь ли. Красавцы не лежат в грязи. Они даже в ней гордо стоят. Говорят его мать, даже будучи проституткой была женщиной красивой и гордой. Ее можно похвалить за…       - Прекрати. Ты словно констатируешь факты. Было бы легче, если бы ты смеялся или жалел, а ты словно историю рассказываешь.       - Считаешь меня жестоким? – улыбается Кёнсу, - я видел как люди сходят с ума, бросаются на стены, обмазываются дерьмом и пытаются вытащить кишки соседу по палате. Как выворачиваются на изнанку. Историей несчастной обанкротившейся семьи меня не разжалобить.       - А чем? Что вызовет у тебя чувства? – вспылил Чонин, вызвав у Кёнсу ступор своим вопросом, - ты хоть раз из-за кого-то плакал, мальчик с серебряной ложкой?       Это было стопроцентное попадание. Старший несколько раз моргнул, словно не поверив своим ушам, продолжая молчать. Пауза затянулось и ЧонКаю стало неловко за то, что он полез не в свое дело. Зачем ему вообще нужно было это спрашивать? Неожиданно натянутая, как струна тишина зазвенела. До поднял голову на полицейского и неожиданно выдал:       - Я плакал, когда смотрел принца Тенниса.       - Э? Что? – Шок на лице смуглого парня был просто невыразим словами. Чонин смотрел на психиатра как на привидение и пытался понять, что он только что сказал. Единственный Принц Тенниса, которого страж порядка знал – это был персонаж из аниме с соответствующим названием, но кажется, это был сериальчик с лажовым, по мнению самого полицейского, сюжетом про спорт. Кай когда-то начинал его смотреть, но бросил уже на четвертой серии, решив, что такая движуха не для него.       - Ну меня поразила. Его воля, - смущенно пробормотал Кёнсу, утыкаясь в собственные колени, чтобы скрыть румянец движения. Он сам не понял, почему признался, но это было первое, что пришло в голову. Собственные соленые слезы на мышке ноутбука. И тот шок, который он испытал когда понял, что так расчувствовался.       - Ты самый странный чудик в моей жизни, - задумчиво произнес Кай, пересаживаясь с кресла на диван, рядом с До. Никто из них не предполагал такого развития событий, но Дио вдруг почувствовал себя ужасно уставшим. Не так, как бываешь вымотан после тяжелого трудового дня, а так, как если бы ты ужасно заебался жить. Все житейские проблемы, даже давно решенные и канувшие в лету, вдруг свалились куда-то на спину и давили к земле. Поэтому он просто лег на диван, положив голову на колени сидящему тут же Каю. Чонин хотел было спросить, что эта за херня, но миниатюрный парень в этот момент был похож на черного кота. Его не хотелось прогонять. Поэтому, Ким не придумал ничего умнее, кроме как начать гладить Кёнсу по волосам. Кажется, в этот момент он сам не понял, что был укушен. Кай сам подставил руку для укуса и теперь яд бежал по венам.       - Мне жаль тебя, - тихо говорит Кёнсу, - ты наверное сейчас запутался и не знаешь что делать, - голос психиатра звучит словно сквозь толстую набитую пухом подушку. А к глазам Чонина подкатываются слезы. Почему-то он чувствует себя преданным и обманутым. Куклой, которая только сейчас поняла, что всю жизнь те, кому она доверяла, просто играли с ней, держа за марионетку. А Кёнсу... Кёнсу на секунду показался человеком, который держит в руках ножницы, чтобы перерезать нити сдерживающие его. Младший тихо вздыхает и наклоняется, смотря в глубокие космические глаза напротив. За долю секунды в голове промелькнула мысль, что человек с таким взглядом не может быть плохим. Кай, как доверчивый щеночек, жмется к тому, в ком видит защиту и тепло, целуя мягкие теплые губы. До отвечает, касаясь ладонью чужой щеки.