Абаддон

      - У нас новый труп! – запыхавшийся Минхо буквально влетает в полицейское отделение, путаясь в длинном красном шарфе и задыхаясь от простуды. Однако на месте, за рабочим столом, не оказывается никого из его сослуживцев. Даже Исина, который вроде бы капитан и должен всегда обо всем узнавать первым и никуда не отвлекаться. Хотя его отсутствие удивляет меньше, чем то, что Донхэ вообще отходит от своего стола в дни, когда нет выездных заданий.       - Вы не видели кого-нибудь из моих… товарищей? – обращается парень к команде по соседству.       - Дживон, если я не ошибаюсь, в морге, - подсказывает услужливая девушка с папкой в руках, - они собирались с Сехуном играть в кости.       - А почему в морге? – Минхо даже на секунду о трупе забывает.       - Ну, так в кости же, - пожимает плечами полицейская леди, - про остальных понятия не имею. Но Исин-ши, скорее всего, спит на черной лестнице. Я видела, как он крался куда-то с подушкой. Про остальных не знаю, но можешь поискать в столовой. Там сегодня самгетан.       - Ясно, значит, бешеный курецеед точно там.       Flasback       У Кенсу пятнадцать пар наушников. И вся эта коллекция стоит целое состояние. Особенно три его самых любимых пары. Огромные темно-синие наушники от доктора Дрэ – Solo, предназначенные для того, чтобы срывать себе крышу громкими битами клубной или рок музыки. Наушники – полная изоляция от внешнего мира. Беленькие большие наушники от пресловутой фирмы Самсунг, предназначенные больше для сна и полуночных мыслей. Такие удобные, мягенькие, очень нежные. Заботящиеся о барабанных перепонках Кенсу. И серые – рабочие. Те, что позволяют разобрать музыку на ноты. В них До слушает любимые песни, те, что хочет занести себе под корку в их оригинальном звучании.       Су сидит на широком подоконнике с ногами, подстелив себе мягкий клетчатый плед, и что-то почти бездумно черкает на белом листе бумаги, лежащем поверх папки, что обычно носят при себе врачи, на согнутых коленях парня. Прямо сейчас он должен работать, но вдохновения нет совершенно никакого. Поэтому вместо нужного набора символов – просто полосы. Одна, другая, третья, звездочка, поросенок, снова полосочки. Виды ночного Сеула должны были сподвигнуть его к творческому процессу, но сквозь толстый стеклопакет евро окон город теряет свое очарование. Унылые немые огни машин, домов, затертые фигурки возвращающихся домой наводят тоску.       В наушниках под номером три в коллекции звучит голос Атсуши Сакураи и его песня про кошку, которая должна была настроить До на романтичный лад. Но, кажется, Кенсу неправильно выбрал музыку для такого вечера. Работать нет совершенно никакого настроения. Парень просто закрывает глаза, прислонившись лбом к холодному стеклу, и представляет, как у него вырастают уши и хвост, Су становится все меньше, едва успевает открыть окно и уже через секунду на карнизе дома находится некрупный худой черный кот с большими желтыми глазами. Животное без малейшего страха идет вперед, мимо чужих квартир, светящихся мертвым синим цветом, мимо людских судеб, страхов и надежд.       Кошкам не нужны квартиры и работа, кошкам нужны только крыши. Кошки всегда одиноки, и вместе с тем у них всегда есть целый мир под ногами.       Кот Кенсу сидит на самом краю крыши, зевает, потягивается и не моргая смотрит на город, который в такой час кажется уставшим, но с каждой секундой готов взорваться весельем. Ох уж эти корейцы. Ни одной спокойной ночи. Все свое время убивают соджу и мясом на гриле, виски в барах, которые им наливают красивые девушки, и караоке. Тишина трещит по швам. Крыша под лапками сухая и теплая, приятный ветер мягко перебирает черную шерстку, пока Дио прикидывает – допрыгнет ли он до соседнего шифера, как вдруг… полет фантазий прерывает настойчивая телефонная трель.       До обнаруживает себя человеком, дремавшим на подоконнике в своей квартире. И ему даже немного грустно. Телефон, лежащий за единственным обеденным и рабочим по совместительству столом, не желает заткнуться. Несмотря на то, что Кенсу не берет трубку, звонящий не сдается. Один звонок. Второй. Третий. Пятый. Су сдается и слезает с нагретого местечка, чтобы посмотреть, кто такой наглый. Хотя он, кажется, догадывается.       На экране по-детски глупая селка, которую парень поставил на определитель из-за настойчивости того, кто ее сделал, и имя, точнее кличка, которое он желал бы не видеть прямо сейчас: «Чокнутый хипстер из автобуса». Названивает шестой день подряд. Хотя Су еще ни разу не взял трубку. Только сегодня он особенно настойчив. Обычно хватает пяти игноров.       - Алло, - сдается Кенсу, - это кто? – конечно, он знает и помнит, кто звонит, но решает прикинуться, что забыл. Вдруг наглец отстанет?       - Лухан же. Не шути так глупо, Кенсу-я!       - Можно не звать меня Кенсу-я, не думаю, что ты намного меня старше, чтобы так фамильярничать с незнакомцем, - спокойно отбривает До, готовый отключиться в любую секунду.       - Ты так думаешь, птенчик? – игриво произносит Лу и кокетливо смеется в трубку. - Хоть бы спросил сколько мне лет. А то кажется, что я тебе совсем неинтересен.       - Не кажется, - фыркает Дио, забираясь с телефоном обратно на подоконник.       - Фу, не будь таким грубым, конфетка. Тебе нравятся парни постарше?       - Нет, я без ума от дошколят, - огрызается младший, сползая вниз так, чтобы можно было закинуть ноги прямо на стену, буквой u, слаживаясь в не такой уж широкой нише окна.       - Я бы спросил, кем ты работаешь, - улыбается по ту сторону Лу, - но ты все равно пошлешь меня или соврешь. Так что сразу перейду к делу. Ты же почувствовал, что я не просто так тебе звонил? Пойдем гулять. Рядом с моим домом есть чудный парк. Мы можем побродить там где-то часик-другой, а потом ты переночуешь у меня.       Кенсу вздыхает и отключается, вырубая звук. Больше на звонки парня он не отвечает, слезая с подоконника, щелкает кнопкой на электрическом чайнике и садится за стол. Телефон рядом освещает темноту квартиры, где лампочки сегодня даже не включались, и зловещие блики бегают по стенам, пузатым хромированным бокам бытовой техники, фарфорово-бледному лицу До. После четырех пропущенных в ход идет легкая артиллерия. Настойчивый хипарь шлет смс:       «Я ничего такого не имел в виду. Переночуешь у меня, потому что уже поздно. Не дуйся, Кенсу-я».       «Ну давай, сладкий. Позвони мне. Я изнываю без твоего внимания».       «Ты чего такой вредный?»       «Я обижусь и вообще перестану звонить».       «И писать».       Кенсу фыркает, отправляя в ответ: «Уж сделай милость».       «Хаха! Если бы правда хотел, чтобы я не писал, вообще бы не отвечал». И «а завтра днем пойдешь со мной погулять?».       «А на работу тебе не нужно или в университет, например?».       «Нет, у меня ненормированный рабочий день. Пойдем?».       В ответ на сообщение Хан получает фотографию симпатичного фака на фоне красот ночного города. Но следом же приходит короткое: «В субботу». Кенсу сам не знает, почему отправляет, но розововолосый сходит с ума, ликуя и снося немногочисленную мебель в своей квартире.       «Договорились, Котик. Кстати, мне 30» - смеется Лу, отправляя свою фотографию в светло-розовом тонком джемпере, открывающем ключицы, и челкой, собранной пальмочкой. До давится чаем, выплевывая его прямо на экран серого айфона. Поверить в то, этот хиповатый долговязый подросток - тридцатилетний мужик просто невозможно. Сомнения рассеиваются только когда Хан присылает объекту своей страсти фотографию паспорта. Гражданину Китая 30 по их системе исчисления и 31 по корейской. Получив последнее сообщение в какао, Кенсу орет, проливает все содержимое кружки и требует у своего собеседника признаться, что это какой-то подкол. На волне чувств он даже звонит сам Лухану и требует прекратить шутить.       Впрочем, поверить становится легче, когда Су, откинув неуверенность и предрассудки, позволяет себе болтать со старшим по телефону, внимательно слушая его истории. У Лу ни стыда ни совести. А такой наглости нужно учиться годами. Он уговаривает лежащего в постели Кенсу сказать ему что-нибудь неприличное до тех пор, пока тот не отключается, психанув, и уже не отвечает на сладкое «Спокойной ночи, Honey. Я буду всю ночь думать о тебе». Хотя бы просто потому, что, несмотря на всю милость сообщения, похабный подмигивающий смайлик в лоб толсто намекает, в каком ключе Хан будет о нем думать. И от парня можно ожидать, что свое обещание сдержит.

***

      - Погибшего зовут Лухан, ему 31 год, и он вольный художник. Звонок поступил в десять утра, время смерти около 12 часов ночи - отчитывается Минхо, стоя у доски и стуча острым краем дела по внутренней мягкой стороне ладони. - Звонивший представился как До Кенсу. Да-да, это именно тот Кенсу, о котором вы и подумали. По странному стечению обстоятельств Су оказался близким другом погибшего, - тут Мин прикусил язык, явно не в силах выговорить истинную природу отношений.       - Насколько близким? – издевательски спросил Се, подперев лицо ладонями и преданно уставившись на старшего. Дживон с улыбкой счастливого кретина присоединился к игре в гляделки, гипнотизируя своего коллегу с таким видом, словно он действительно не понимал о чем идет речь и предоставлял Минхо шанс просветить их, темных и отсталых. А такого упустить парень не мог, даже если понимал, что все это чистая липа.       - Они были это… ну то… - зарделся парень, потирая указательные пальцы. Но стебщики Дживон и Сехун сделали искренне непонимающие лица и с новой надеждой на разъяснение уставились на Хо. Крайне смущенный молодой человек оттянул воротник футболки, отводя взгляд от двух преданных «щенят».       - Ну, парень с парнем…. По ночам… там… всяким, как с девушкой. - Помидор Помидорович так и стоял, беспомощно хлопая глазами и ища поддержки у своего непосредственного начальника, Исина, который впрочем, разъяснять вместо младшего ничего не спешил. Просто сидел и молча смотрел на балаган, умиляясь со своих «стажериков».       - Блять! Да парочка они! Имели половую связь! Спали! Трахались! Как… педики! Голубились, чпокались, греховодничали, прелюбодействовали друг с другом! – взорвался парень под дикий гогот придурковатых приятелей.       - Специалист по синонимам, - усмехнулся Дживон.       - Сделайте подарок миру – подайте заявления об увольнении, - закатил глаза Минхо, вздыхая.

***

      Просыпаться в восемь утра стало для Кенсу ежедневной привычкой. Не важно, выходной сегодня или будни, как только стрелка часов переползает на цифру бесконечности, До, словно заведенный, открывает глаза. Потрясающая врожденная пунктуальность, которой могли бы позавидовать часы на Большой Лондонской Башне.       В третий раз за две минувшие недели Кенсу просыпается не в своей теплой мягкой постели с пуховым одеялом, без которого вечно мёрзнущий парень не может уснуть, а на большом двуспальном матрасе, на полу чужой квартиры. Ложе твердое и непривычно низкое, проклятая шелковая простынь, не подходящая под общую обстановку, как обычно, сбилась, смявшись где-то в ногах в непонятный ком. Трещины на сером, нагоняющем тоску потолке никуда не делись.       Да и вообще вся квартира какая-то неухоженная и депрессивная. Обои совсем дрянные, бумажные, местами потертые и отвратительно белые, если не считать случайных мазков и капель краски. И, конечно же, большого розового лотоса, непропорционально длинные лепестки которого тянутся в разные стороны над подобием кровати. Хотя площадь студии довольно большая, но используется не по назначению. Крохотная кухонка в самом углу смотрится сиротливо, убого и как-то беспомощно. Там нет даже нормального стола. Только какая-та сомнительная на вид барная стойка, торчащая из стены, за которой двое помещаются с трудом. Стульев в квартире тоже немного. Всего три. Совершенно не похожие друг на друга. Какая-то колченогая табуретка, круглая барная сидушка, стоящая возле деревянного мольберта, и вычурно яркий красный бархатный трон. Который, к слову, выглядит так, словно на него никто не садился. Но, что самое главное, повсюду расставлены чудовищные и не очень разномастные картины. Никакой выдержанности, на первый взгляд. Совершенно разные жанры, разные сюжеты, разная тематика. И лишь если долго приглядываться к ним, становится понятно, что в картинах прослеживается что-то общее. Совершенно неуловимое.       Задавшись в который раз вопросом - какого черта он здесь забыл, До потягивается на постели, переворачивается на живот и только в этот момент замечает владельца студии. Лухана (уже светловолосого), грызущего кисточку напротив мольберта. В одних каких-то невзрачных бриджах с резинками на концах и волосах, собранных в смешной хвостик. Худой, с выпирающими костями, вычурно долговязый и задумчивый.       - Ты не ложился, - До не спрашивает. Он утверждает, потому что за короткий срок выучил повадки своего парня и привычки. Если находишь Лу до обеда не в постели, значит, что ночью ему приперло вдохновение, и художник еще не ложился.       Сейчас Хан или Хань, как ласково на китайский манер зовет его Су, напряженно рассматривает какой-то очередной свой дикий шедевр и совершенно не слышит обращенной к нему реплики. Кенсу хмыкает и встает, совершенно не стесняясь собственной наготы. Все равно Лу не до него. Но До это совершенно устраивает. Ему не нужно, чтобы парень целыми сутками скакал вокруг него, угождая малейшим желаниям. Он как никто другой уважает его личное время и пространство, поэтому, проснувшись, молча заправляет кровать и уходит в душ, освежиться.       Когда выходит, Лухан уже тупит возле холодильника, вспоминая, когда последний раз ходил в магазин, в впалый живот предательски урчит, требуя к себе большего уважения и внимания. Кенсу посмеивается, наблюдая за озадаченным лицом своего любовника, вытирая полотенцем волосы, падает в это самое кресло-трон, которое ему, в отличие от Лу (он от него почему-то шарахался), безумно нравилось. Особенно обтянутые красной кожей подлокотники и спинка.       Кажется, художник хочет что-то сказать, отрываясь от созерцания пустых полок, и застывает. Почему-то его любовник, сидящий на этом самом проклятом, по его мнению, стуле, еще влажный, прикрытый только полотенцем после душа, вгоняет его в ступор. Кенсу совершенно расслаблен, а его бледные руки уютно покоятся на этих самых подлокотниках. С черных волос еще капает вода, вишневые губы блестят от влаги.       - СИДИ ТАК! НЕ ШЕВЕЛИСЬ! – взвизгивает Лу, взмахнув руками, и под непонимающий взгляд своего любовника залезает в шкаф, где по идее должна быть еда, вытаскивая оттуда хорошую профессиональную камеру. Щелчок. Хан запечатлевает этот прекрасный для него момент. Подходит ближе и пробует сфотографировать Кенсу с разных ракурсов. На удивление, каждый снимок выходит хорошо. Словно это чертово кресло ждало его в этой чертовой квартире.       - Ты как темный князь на троне. Этакий властелин Суккубов, - восхищено вздыхает Лухань, делая фотографию, стоя на одном колене.       - Херню сморозил, - чуть морщится До, вызывая в Лу еще один приступ «ЛуЛуЛала – девочка-фанючка». Художник только улыбается, не поднимаясь, убирает камеру в сторону, берет ступню Су в свою руку и припадает губами к высокому подъему, целуя.       Наверное, До в душе страшный садист и извращенец, каких поискать, потому что вид покорного, коленопреклоненного Лухана вызывает в нем волну возбуждения. Полные губы растягиваются в ухмылке, ступня выскальзывает из чужих пальцев и упирается в плечо, толкая пяткой ключицу. Лу замирает на месте, боясь дышать, пока младший ведет большим пальцем по выпирающей косточке к шее и надавливает на адамово яблоко, приподнимает чужое лицо за подбородок. А на лице парня такая хищная и надменная улыбка, что у Ханя внутри все переворачивается. Осторожно, словно боясь спугнуть зверя, он снова берет фотоаппарат и запечатлевает этот момент (он еще передернет пару раз в одиночестве на этот взгляд и губы). Кенсу смеется, не издав не звука, но космос в его зрачках приходит в движение. Парень убирает ногу от чужого лица, но Лу уже мелко дрожит от возбуждения. Раздвинутые ноги Су, его мокрые волосы и полотенце, прикрывающее совсем мало, но пикантно, вызывают в нем желание. У Лухана стоит так, что уже никакими штанами не скроешь. Кенсу приподнимает голову, отчего его насмешка становится еще надменней, подцепляет двумя пальцами махровую ткань на своих бедрах и стаскивает ее, бросая рядом с креслом на пол. Хан готов скулить, подползая ближе.       Кенсу закусывает губу, вытягивает свою блядскую ногу и принимается гладить ступней пах художника. Лу подается навстречу движениям и чем-то напоминает До огромную озабоченную псину.       Затем Хань отсасывает Кенсу, пока тот извивается в кресле, запустив пальцы в осветленные волосы старшего. И он очень старается доставить удовольствие последнему, стискивая пальцами узкие бледные бедра. Младший тяжело дышит и чувствует сегодня все в тысячу раз острее. Мокрый горячий язык Лу, ласкающий головку члена прямо во рту, доставляет ни с чем не сравнимое удовольствие, под коленками у парня что-то требовательно тянет, все тело напрягается, каждый раз, когда взгляд падает на сосредоточенное лицо Ханя или его подрагивающий от нетерпения член, к которому он не может прикоснуться. Кенсу не разрешает. Лухану нужно очень постараться, чтобы вставить До. С благодарным стоном парень кончает, пачкая чужое лицо.       - Кенсу-я, пожалуйста, - умоляет Хан, вытираясь влажными салфетками. - Я очень хочу тебя, - просит старший, вылизывая бледные аккуратные ступни. Внизу живота у До стягивается тугой узел, парень сползает ниже на бархатном сиденье своего кресла, схватившись руками за спинку, и приглашающе раздвигает ноги.       - Ты достаточно постарался, - мурлычет Кенсу, поглаживая низ живота и лобок кончиками пальцев.       Лухан тяжело вздыхает и, приподняв младшего за бедра, приставляет головку к входу. Растягивать Су нет острой необходимости, поэтому он просто понемногу входит в него, пока не подается бедрами вперед настолько, чтобы быть внутри До полностью. Толчок. Толчок. Еще толчок. Комната наполняется запахом пота и секса, звуками смачных влажных шлепков разгоряченной кожи и стонами, что с каждой секундой становятся все чаще. Лу дышит громко, хрипло и тяжело, Су стонет сквозь закушенную губу. Словно продолжая игру и выдерживая дистанцию, они лишь иногда смотрят друг другу в глаза, но не целуются, вопреки обыкновению. И Лухан в восторге. Впервые он видит у До подернутый дымкой желания совершенно блядский взгляд. Кенсу впервые показывает всем своим телом, насколько сильно хочет парня.       Подхватив кажущееся сегодня таким легким тело, Лу впивается поцелуем в вишневые губы, относит его до постели и кладет на спину. Затем закидывает ноги себе на плечи и снова входит, принимаясь трахать младшего частыми сильными фрикциями. Кенсу стискивает пальцами только расправленное покрывало, рвет ногтями тонкие нити и громко кричит от удовольствия под мелодичные стоны Ханя. Старший едва успевает выйти, запачкав постель спермой. А потом, кое-как стянув покрывало, валится вместе с любовником на постель, подкладывая ему свою руку вместо подушки.       - Ты моя муза, - тихо говорит Лу, притягивая Су за подбородок и коротко целуя в губы, - ты окрашиваешь мою жизнь в пугающий алый и мистический фиолетовый. Но даже в страхе я хочу оставаться с тобой. И, знаешь… я подарю тебе это чертово кресло.       - Зачем ты вообще его покупал, если тебе не нравится? – хрипло спрашивает До, смотря глаза в глаза. Хан не выдерживает такой милой серьезности, снова коротко чмокая.       - Чтобы нарисовать, - смеется Лу, подтягивая простыню и укрывая младшего с головой. - Знаешь, Су-я. Я чертовски устал. Давай проспим до самого вечера.       - Ленивая скотина… - смеется Кенсу, но прежде чем он успевает договорить юркий язык старшего проникает к нему в рот.