Наследство

      Памела Смит редко пребывала в печали или задумчивости, женщину сложно было удивить — когда в твоем доме проживают эмигранты и криминальные беглецы, фокусник-ловкач с соседней улицы не приводит в восторг. Однако сейчас, среди оголтелого шума, откровенно дразнящего остатки спокойствия, обычно требовательная хозяйка потонула в личном молчании, окружающем ее одну вакуумом. Пьянчуги бесновали с утра пораньше, отчаянные официанты не успевали приносить пиво и принимать редко адекватные заказы, а Памела всё молчала, игнорируя звон стекла и громкий дружный смех, чуть издевательский местами. В голове миссис Смит проносился только звонкий и отчего-то усталый голос Энн, молящий то ли поверить, то ли простить.       Хозяйка здания не знала даже, как реагировать на столь богатое прошлое одной из квартиранток, открытое ей в письме, принесенном заплутавшим на безымянной улице почтальоном. Памела только признавалась, что Винтер в ее коллекции всегда была особенной.       Каким-то чудом Памела Смит выловила из гвалта, бесцеремонного и оглушительного, скрип лестничных ступеней. Блумфилды бывали в ее доме редко, а потому само их появление на людях могло стать поводом для удивления. Впрочем, чемоданы и красивая, даже шикарная шляпка на голове Николь Блумфмлд волновали больше.       —Уже съезжаете? — безынтересно поинтересовалась владелица, складывая письмо и затыкая его за декольте. На приветствие Палмера, женщина только поднялась из-за стола, являющегося чуть ли не островком спокойствия посреди потонувшего в веселье заведения. Крохотный ключ оказался в руке миссис Смит.       —Да, появились дела, — скомкано и как-то неуверенно признался мистер Блумфилд, то ли пожимая плечами, то ли дергаясь в подобном жесте. Устало мужчина стянул с головы низкий цилиндр, сконфужено проводя ладонью по волосам. Белый конверт мелькнул в его руках. — Не могли бы вы отдать это Энн при следующей встрече? Нам нужно торопиться, пароход скоро отходит, и, боюсь, содержимое этого письма сама Энн не вспомнит.       —Так вы всё же знали ее, Блумфилд, — высказала наконец хранящуюся в голове догадку Памела Смит, забирая конверт. Трубка, в которую наскоро засыпали табак, задымилась. — Оказались вы тут не просто так... И почему уплываете теперь?       —Мы убедились, что Энн в порядке, — неожиданно вмешалась подошедшая Николь, распорядившаяся о багаже. Женщина чуть пожала плечами, опуская ладонь на плечо мужа. — Большего от нас и не требовалось.       Стоило признать, что шумная атмосфера хороша тем, что никто не слышит разговоров, о которых и знать-то не должен.       Стрелки на часах торопили, напоминая об отправлении парохода, и шум волн, что ласкают берег то ли в утомительном спокойствии, то ли в бушующей страсти, почти слышался в голове, как и крик чаек. Эти чарующие звуки можно было уловить даже здесь, в суматохе вечно беззаботного народа столицы — народа, потому как столь неповторимых горожан вы не отыщите нигде, кроме заведения Памелы Смит, раньше жадной до сенсации, но в последние годы всё больше полюбившей тишину.       —Прощайте, Памела, — окинула Николь Блумфилд, застывая на мгновение у самого выхода. Казалось, ее слова приходилось читать по губам, но хозяйка здания знала, чего от нее просят. — И всё же передайте это письмо Энн-Софи...       Дверь за постояльцами закрылась, тихо и незаметно скрипнув, прогоняя даже какой-то еле уловимый инородный запах духов, какими пользовалась Николь, и миссис Смит ощутила то же самое чувство, что посетило кабак после ухода Винтер. Как и тогда Памела вдруг поняла, тоскливо глядя усталыми глазами в сторону выхода, что что-то важное уже закончилось. Уже закончилось и растворилось, не оставляя после себя ничего, кроме неуловимого аромата и послевкусия.       Памела окинула мало заинтересованным взглядом кабак, после натыкаясь и на последние строки письма:"Приезжайте, Памела, прошу вас, приезжайте. Мне так нужна ваша поддержка..."

***

      Оливер Уэйнрайт, вынужденный забыть о постельном режиме, всё реже глотающий таблетки и сомнительные настои, сорвался в поместье Меллендорфа сразу, стоило запыхавшемуся слуге обрадовать его письмом от Фелиции Далтон. Подозрения появились в голове господина в тот же момент, как взгляд наткнулся на незнакомый женский почерк — ранее ему писал только Генрих. На первых скудных строках произошедшее стало понятно, и лошади были готовы. Роджер тогда в который раз неодобрительно покачал головой, напоминая, что такими темпами восстановление займет куда больше времени, но блондин, вероятно, не желая слушать советов, отправил солдата в Лондон — разузнать всё в гостинице.       Всю поездку Оливер был молчалив. И вовсе не потому, что собеседника не нашлось — молодой человек думал, чаще поглядывая на шпагу, о действиях Атлантиды. Они стали слишком откровенными и недвусмысленными, не несли в себе уже никакого сокрытого послания. Уэйнрайту даже казалось, что агенты организации никак, кроме убийства Джозефа Маршала, не проявили себя во время фестиваля, потому как хотели донести нечто важное. "Теперь Атлантида будет действовать в открытую", — пафосно информировало поведение врага.       Примерно на середине пути, не выдержав напряжения, господин Уэйнрайт велел экипажу остановиться. Одна из лошадей была освобождена от упряжки, и молодой человек отдал приказ следовать к поместью как можно быстрее, самолично же вскакивая на крепкого скакуна. Кучер, вероятно, привыкший к столь спонтанным решениям, только проводил господина взглядом, устало взбираясь на своё место.       —В ваше отсутствие, Оливер, всё было в порядке, — признался мистер Балтимор, встретивший блондина у дверей. — Прежде чем Генрих отправился в Лондон, у леди Винтер был гость, но за него поручился граф Фантомхайв, так что искать зацепки нужно именно в городе.       —Я уже послал Роджера всё проверить, — отозвался Уэйнрайт, поднимаясь по каменным ступеням. — Что с Винтер?       Саймон Балтимор чуть скривился, будто желая отвернуться:       —Меня не просили о молчании, но это я все равно был бы вынужден рассказать, — заметил седой мужчина в очках, чуть опережая собеседника. — Вчера, вскоре после известия о пропаже дворецкого, леди покинула поместье.       По лицу блондина было заметно, что он готов задохнуться от возмущения, но мистер Балтимор быстро оправдался:       —Я был занят связью с нашими союзниками (они задерживаются по известным причинам), а потому даже не заметил настроя Энн-Софи. Только Фелиция дала знать о произошедшем. Срываться в столицу было поздно.       — Вы все здесь растратили остаток разума? — грубо заметил Оливер Уэйнрайт, вперившись в попавшегося на глаза слугу, тут же скукожившегося и проскользнувшего куда-то за дверь. — Где она?       —Закрылась в комнате, — констатировал мистер Балтимор.       Саймон собирался предупредить решительного в своих действиях блондина о том, что настроение у вернувшейся из Лондона девушки куда более отвратительное, что поведение ее непривычно зло и истерично, однако не успел, вскоре наблюдая, как Оливера Уэйнрайта почти забрасывают подушками и сорванным с кровати покрывалом. И если это казалось забавой капризного ребенка, всё стало куда серьезнее, когда о противоположную стену, рядом с озадаченным лицом Оливера, разбилась ваза. В тот момент, когда в воздухе повис и графин с водой, Уэйнрайт захлопнул дверь, вперившись удивленным и требующим ответов взглядом в мистера Балтимора.       —Я предлагал леди Винтер выпить сегодня утром чаю и позавтракать, но она, как вы догадались, прогнала меня. Однако, стоит признать, в отношении с вами леди была куда более пылка. Вероятно, вы обижаете ее своим поведением, Оливер. — Задумчиво, развернувшись, седой мужчина добавил: — Леди Винтер не дала мне даже осмотреть своих ран, а это уже серьезно. За шрамом на спине стоило бы приглядеть. Если сумеете образумить девушку, скажите об этом мне, Оливер. Не хочется, чтобы чудом выжившее в Миндене дитя погибло от лихорадки.       —Может, она оттого и злится? — предположил Уэйнрайт, но доктор Балтимор уже скрылся в конце коридора.       Договориться с Энн-Софи Оливер не сумел. Молодому человеку стоило лишь приоткрыть дверь, как он наткнулся на суровое бледное лицо. Взгляд буравил мужчину недолго, красноречиво веля уйти, но когда Уэйнрайт, проигнорировав предупреждения, шагнул в комнату, заговаривая о глупом поведении девушки, та, закричав: "Пошел вон!", вытурила его за дверь. Сам вопль, истеричный и отчаянный, не пугал и даже не был убедительным, но вот крупный осколок, подхваченный Винтер с пола и вновь метнувшийся в сторону блондина, остался красноречивым. На нем явственно была заметна алеющая кровь.       Без лишних слов мужчина вышел из комнаты, предусмотрительно запирая дверь, однако вернулся уже не один.       —Прости, но это для твоего же блага, — без толики извинения или сожаления отозвался Оливер, равнодушно наблюдая за дергающейся и откровенно вырывающейся девушкой. — Ты можешь навредить сама себе.       —Я не смогу сделать укол в таком состоянии, — выпрямляясь и устав бороться с непомерно разозленной и разочарованной во всём сразу Энн, которая искренне говорила о ненависти к собственной жизни, которая просто устала терпеть и ждать очередного события, признался мистер Балтимор. Сам Саймон был готов сжалиться над девушкой, что удерживали слуги, но вот Уэйнрайта разжалобить не удавалось.       —Не медлите, Балтимор, — приказным тоном оповестил Оливер. — Вам требуется приглашение?       Сильная рука теперь покоилась на шее, вероятно, сжимая бледное горло сильнее положенного — на глазах Винтер проступили слезы, — а прислуга неуверенно поглядывала на состояние хозяйки. Фелиция Далтон признавала, что действия их ужасны и неприятны, что входящая в вену игла так же опасна и хрупка, как и состояние брюнетки, надломленной чем-то неизвестным, что произошло в Лондоне, но и перечить господину Уэйнрайту не хотелось. В конце концов, он редко оставался неправ, а Энн-Софи сейчас действительно была на грани. Ей стоило бы выспаться и отдохнуть.

***

      Вечер подобрался незаметно, и Оливер отчего-то велел разжечь камин в кабинете Вернера. Он не любил это место и в детстве, а теперь леденяще пустое и до истерики в груди чистое (никаких стопок из старых документов, никаких чернильных клякс) помещение пробуждало четкое отвращение каждый раз, стоило приоткрыть веки. Светлые ресницы дрогнули в очередной раз, и травянистый взгляд уставился на огонь. Поленья трещали, словно моля о пощаде или споря друг с другом, а Уэйнрайт думал о ребенке, что сопел в соседней комнате, прямо за дверью. Может быть, он и поступил слишком сурово...       Поднявшись с дивана, над которым висел скучный осенний пейзаж, блондин оставил граненый стакан с недопитым янтарем на подносе, чуть дрогнувшем в руках молчаливой мисс Далтон. Она в своем темном наряде да впалыми глазами, что выглядели на белом лице пустыми глазницами, почти сливалась со стеной.       —Даже если гости в лице Филиппа и мисс Милонэ прибудут ночью, проводите их в комнаты, а после соберите в главном зале, Фелиция, — отозвался Уэйнрайт, подходя к окну. Отсюда был виден подъезд к поместью, но темные деревья тревожили как никогда. — Я не уверен, что мистер Балтимор заснет этой ночью, но оповестите о прибытии союзников и его.       —Конечно, господин, — кивнула женщина, и Оливер даже вздрогнул, признаваясь, что ранее подобным занимался Генрих. Отчего-то блондин подумал и о том, что они вряд ли смогут похоронить дворецкого — тело никто не потрудится вернуть.       Тихие шаги цветочницы послышались за спиной, и Уэйнрайт даже обернулся от неожиданной мысли, что возникла в его голове:       —Вы сменили шаль? — поинтересовался мужчина, всматриваясь в платок на плечах служанки, что даже в свете огня был непомерно мрачным и черным, траурным.       —В знак скорби о бедном Генрихе, — призналась мисс Далтон, после кивая и скрываясь за дверью.       Оливеру было непривычно думать о дворецком как о покойнике.       Солнце давно скатилось за горизонт, погружая округу в сумрак, синий и лиловый, чуть спонтанный, но такой многозначительный, а лес покачивался из стороны в сторону. Где-то в саду промелькнуло животное, заплутавшее и вышедшее к дому человека, а затем и оно юркнуло в кусты, порой вздрагивая от ночной прохлады. Ветер, что проникал в кабинет через открытое окно, тревожил огонь, то ли раздувая, то ли туша пламя, и вскоре Уэйнрайт захлопнул створки. Он поглядел было на звезды, застывшие в неподвижных позах, даже не пульсирующие этой ночью, а затем удивленно прищурился, замечая на дороге к поместью двух жеребцов. Роджера узнать было легко — возможно, даже в темноте его огромный рост казался несуразной вещью, — а вот второго человека Уэйнрайт не признал. Уже в свете встречающей лампы в руках темноволосого Франца блондин заметил, что второй человек — пожилая женщина. И только когда Памела Смит оказалась в кабинете, где в камине извивались языки пламени, Оливер признал в ней хозяйку квартиры Энн-Софи.       —Я получила письмо, — женщина была бесцеремонна, а голос ее, местами хриплый и грубый, звучал уверенно. Она, переодетая и причесанная, вполне могла сойти за требовательную графиню, однако, кажется, засаленная юбка платья непривычного еще для Англии узкого кроя, пушистые волосы, забавно дергающиеся при ходьбе и бардовые губы устраивали Памелу Смит, воссоздавшую образ непоколебимой и самодостаточной личности. Она ничего не хотела менять.       —Мы столкнулись в гостинице, господин, — подтвердил слова хозяйки дома на безымянной улице Роджер, как бы соглашаясь, что обычный житель столицы, незнакомый с делами организации, вряд ли даже по случайности забредет на длинную тупиковую улицу — обычно сомнения в дороге появлялись еще на первых пятнадцати метрах узкого переулка.       —И что же вы хотите? — довольно негостеприимно отозвался Оливер, устало опускаясь в кресло. Молодой человек размышлял, вероятно, о предстоящей встрече с вечно высокомерным и агрессивным Филиппом Кергом, которого успех фабрики волновал больше собственной дочери, сбежавшей из дома с продавцом часов, и приторно сладкой Вероникой Милонэ, у которой скрипел не только голос, но и кости.       Памела Смит хотела было протянуть письмо, прекрасно видя, что блондинистый мужчина перед ней пребывает не в самом лучшем настроении — он то и дело кривил лицо, будто внутри у него что-то болело, — однако шум за дверью, ведущей, как известно, не в коридор, заставил повременить с объяснениями. В соседней комнате что-то повалилось, цепляя, вероятно, ночник, и Оливер Уэйнрайт устало потер переносицу, поднимаясь с кресла. Видеть Энн Винтер ему сейчас не хотелось, потому что в таком случае что-то внутри, грызущее его последние шесть часов, заставило бы его извиниться. Признаться, навязчивая мысль разбудить успокоенную девушку, чтобы объясниться и оправдаться, посещала блондина не единожны за это время, но он как-то сдерживался.       —О, Боги!..— воскликнула Памела на появление в дверном проеме подопечной, разбившей в ее доме не одну чашку. Брюнетка была растрепанной и, кажется, пошатывалась, стоя не на своих ногах, но на чьих-то чужих. Сомнения в надежности людей, что окружали Энн-Софи после ее исчезновения из Лондона, обуревали теперь миссис Смит.       —Вернись в постель, Энн, — просил Оливер, и, как ни странно, в голосе его в этот раз не было холода и равнодушия. Он явно чувствовал вину за события прошедшего дня. — Ты еле стоишь на ногах...       Девушка только выставила ладонь, пресекая любые возможные разговоры. Она зацепила Памелу взглядом и только кивнула, как бы приглашая за собой. Женщина молчала, подозрительно оглянувшись на непомерно огромного Роджера, сопроводившего ее из столицы, и светловолосого мужчину, чем-то обеспокоенного и частично изничтоженного.       Двери хлопнули и щелкнул замок, а кабинет наполнился тишиной.

***

      —Что это, Памела, что это? — только и могла спрашивать брюнетка, задыхаясь то ли от слез, то ли от вспыхнувшей в мозге болезненной опухоли, и миссис Смит пожимала плечами — а что она еще могла ответить на раскрытую Палмером Блумфилдом в письме правду?

***

      Мариса и Николь, тогда еще несамостоятельные и наивные дети, посещали одну школу для девочек — их матери познакомились на приеме одного самовлюбленного герцога по великой случайности, после заводя переписку, начиная обмениваться секретами и слухами. Когда Тереза Винтер скоропостижно скончалась, ее дочери шестнадцати лет потребовалась поддержка, и, как ни странно, Мариса нашла ее у более чем высокомерной и непомерно заносчивой на те времена Николь, падкой, к тому же, на мужчин. Многие замечали, что девушки дополняли друг друга — эти невероятное спокойствие и смирение вкупе со стойкой самоуверенностью, — но сами подруги не придавали таким мелочам значения.       Отношения крепчали, а секретов становилось всё больше, и их уже скрывали. Николь встретилась с Палмером Блумфилдом и вскоре пригласила Марису на свою свадьбу. Однако тогда же и узнала, что Винтер давно вышла замуж за Ричарда, о котором вскользь упоминала в нескольких письмах. Говорила Мариса и о том, что ее отец был против этого союза, а потому церемония их была закрытой, куда не пригласили даже родственников, не говоря уже о друзьях.       После венчания Палмера и Николь, видеться подруги стали меньше, как и общаться. Одно письмо в месяц являлось роскошью.       Общение возобновилось, вероятно, вскоре после рождения Эрлы Блумфилд. Родители кареглазого ребенка лихорадочно перебирали крестных и не придумали ничего лучше, чем пригласить Марису и Ричарда. Кажется, Винтер доверяли давним знакомым, потому как в то же время последние узнали о существовании Энн-Софи. И если сокрытию свадебной церемонии находились хоть какие-то объяснения, то тайна рождения ребенка казалась даже грехом каким-то. Как и о свадьбе, родственники не догадывались о существовании девочки с глазами, цвета морской волны.       —Почему же вы рассказали нам? — изумленно заглядывая в одеяло, вопрошала Николь. Ее впервые после смерти Терезы Винтер пригласили в домик отдыха на краю Миндена. О размерах семейного поместья Винтер женщина и не догадывалась.       —Потому что, возможно, некому будет присмотреть за ней, — признавалась безрадостно Мариса, оставшаяся с подругой наедине. — В Германии, кроме тебя, нет никого, кому я могла бы верить.       —А как же твой отец? — возмутилась Николь, почти что всплескивая руками. Женщина тут же осеклась, решая, что сопящее дитя может проснуться, но кроха спала мертвым сном. От ее спокойствия даже холод шел по коже.       —Он не должен узнать! —неожиданно воскликнула Мариса, и казалось, что она готова вцепиться в одежды Блумфилд, моля о сокрытии тайны. Женщина будто перепугалась. — Стоило ему узнать о том, что мы с Ричардом повенчались... Родная деревня моего мужа близ нашего поместья сгорела дотла, Николь. Мой отец возненавидит этого ребенка, он проклянет ее! Об Энн-Софи никто не должен знать. Никто...       Палмер и Николь, посовещавшись и доверившись интуиции Марисы, согласились. Больше девочку с морскими глазами, как у ее отца, они не видели — Винтер уехали и из летнего домика на краю Миндена. Теперь друзья не встречались вовсе — Блумфилд только получали письма, в которых временами проскальзывали сведения об Атлантиде, соратниках в нелегкой борьбе из Англии, о подозрениях нового союза, который стремится заключить непонятная Блумфилдам организация.       "Мариса боялась говорить о том, какого союзника Атлантиды увидела во сне. Потому и не говорила. Думаю, Энн, ты знаешь, что твоя мать обладала определенным даром — обычно... Нет, всегда ее предсказания сбывались", — писал Палмер.       Когда же Мариса с Ричардом появились на пороге дома семьи Блумфилд в последний раз, перед своей смертью, они велели друзьям покидать Минден, велели уезжать как можно дальше. Они просили взять Энн-Софи с собой, и Николь с Палмером, недолго думая, согласились, не задавая лишних вопросов — все равно не получили бы ответов и разъяснений.       —Где же ваша дочь? — не замечая сверстницы своего ребенка, забеспокоилась Мариса, оглядывая дом.       —О, Эрла решила остаться в колледже и на каникулы, — отозвалась Николь. — Кажется, ей там нравится.       Какого же было Марисе и Ричарду, оставшимся в доме друзей и заставшим возвращение Эрлы домой в тот момент, когда судьба всех жителей Миндена и его округи была предрешена... Эрлу спутали с Энн-Софи, лишая жизни. Вероятно, это было совпадением, что дочь Блумфилдов поссорилась с друзьями и, обидевшись, вернулась в родительский дом, и что настоящая и уцелевшая Энн выслушивала вопросы и щебетание Николь и Палмера. Потому что именно череда подобных совпадений позволила оппозиции, членов которой Вернер Меллендорф сумел убедить в том, что Мариса и Ричард ни за что не позволили бы своей дочери умереть, выиграть время и отыграть несколько раундов. Отыграть, дожидаясь, пока Энн-Софи вернется и расскажет план, что придумали ее родители.       Минден сгорел, как и дочь Блумфилдов — они звонили в колледж, прося оповестить Эрлу о том, чтобы она не возвращалась домой. Но там им сказали, что девушка уже уехала из колледжа пару дней назад. Николь умирала от горя, а Энн скиталась по неприметному домику, не имея права выйти на улицу.       Палмер учил девушку английскому, часто напоминая, что Мариса велела ехать в Англию — вероятно, тогда мужчина уже самостоятельно следил за разрастающейся Атлантидой и ее делами и понимал, что долго Германия не протянет и Вернер Меллендорф станет единственным маяком надежды. Впрочем, путешествие в Великобританию всё откладывалось. Мистер Блумфилд рассказывал Энн об организации всё, что знал, однако из-за того, что знания его в этом вопросе были скудны, девушка толком ничего не понимала. А Николь всё погибала, погибала первые полгода. Затем же женщина окрестила Энн-Софи своей дочерью, часто называя брюнетку именем "Эрла". "Эрла" чувствовала вину, а потому не возражала, хотя просьба Николь обращаться к ней как к матери оскорбляла память Марисы. Палмер был куда спокойнее.       Год пролетел незаметно, когда однажды отправившийся в город мистер Блумфилд за свое путешествие четырежды наткнулся на обретенный Атлантидой герб. Открытые разговоры членов организации посреди людной улицы повествовали лишь о том, что предвидение Марисы вновь свершилось, и Германия действительно отдалась Атлантиде.       На приобретение поддельных документов во Франции ушло два месяца, и Энн-Софи успела кое-как заговорить на этом языке. Однако после мистер Блумфилд привел девушку к своему другу:       —Нужно запустить проект "Дэлмэмори", — констатировал Палмер, вынуждая глаза знакомого полезть наверх. —Просто необходимо, — настоял мужчина.       —Что такое "Дэлмэмори", Николь? — озадаченно интересовалась девушка, когда ладони женщины любовно опустились на плечи.       Теплая улыбка появилась на лице, а потому соленые и горькие слезы создавали четкий контраст с этой светлой эмоцией:       —Ты все забудешь, милая. Голова станет пустой и свободной, не останется ни боли, ни страха. Мариса бы хотела, чтобы у тебя была другая жизнь, без Атлантиды и ее вечных преследований, без ненависти Рандольфа. Этого можно добиться лишь таким способом, лишь обо всем забыв...       —Но я не хочу забывать! — Запротивилась Энн-Софи, однако Николь закачала головой.       —Так будет легче, Энн, намного легче.       "Тогда мы просто не понимали, как ты была важна для оппозиции в Англии — они, как и мы, мало что знали об организации. Однако пару дней назад Маршал Джозеф, встреченный по великой случайности (как встретились когда-то Тереза Винтер с матерью Николь) на фестивале цветов, пообещал объяснить всё, если мы расскажем о тебе. Его послал Генрих, не доверявший нам с самого начала. Я рассказал всё, что написал теперь здесь, а Джозеф разозлился, после зло объясняя, что мы натворили и как ошиблись, стерев твою память. Тебя считают ключом к спасению, и, кажется, Мариса думала так же. Маршал, как нам стало известно позже, не дошел до тебя, а мы надеялись, что он избавит нас от обязанности открыть правду, известную только нам. Однако сказать всё это в лицо смелости не хватает... Поэтому письмо.       Мы возвращаемся на континент, в Германию, и, скорее всего, больше не встретимся с тобой. Прощай, Энн-Софи Винтер, с любовью Николь и Палмер Блумфилд".       —Что это, Памела, что это? — только и могла спрашивать брюнетка, задыхаясь то ли от слез, то ли от вспыхнувшей в мозге болезненной опухоли, и миссис Смит пожимала плечами — а что она еще могла ответить на раскрытую Палмером Блумфилдом в письме правду?       Энн трясла письмо, смотря на миссис Смит таким взглядом, будто хозяйка здания могла знать ответ. Мольбой было почти что пронизано лицо Энн.       —Как так? Как так произошло? — не унималась девушка, теперь кидаясь из одного угла в другой, меряя помещение широкими и рваными шагами. — Они ведь погибнут там! Погибнут на континенте!       —Пароход уже давно отплыл, тебе его не остановить, — вразумила Памела, заставляя понять, что совершенного уже не исправить и что в этой ситуации девушка действительно бессильна. — Однако... — неожиданно начала женщина, — я и не думала, что твоя амнезия обернется всем этим.       —Я тоже, — согласилась Энн, устало плюхаясь на кровать. — Просто какой-то кошмар. Кажется, еще вчера я отчаянно хотела вспомнить хоть что-то, а уже сегодня хочу вновь всё забыть. Николь была права, говоря, что так будет легче...       В тот раз, прежде чем Фелиция, заглянувшая в комнату со свечой, предупредила о прибывших гостях, Памела Смит сказала вещь, которая заставил Винтер взять себя в руки:       —Ты сильная, Энн, пускай это и сложно заметить. Ты очень сильная и справишься со всем, что предрешено судьбой. Тем более ты не одна.

***

      Главный зал назывался подобным образом неспроста, хотя больше помещение походило на огромную комнату, куда свалили ненужный хлам: здесь перемешалась мебель и растения. Впервые оказавшись в этой комнате, Энн-Софи не сумела угадать за шкафами, задернутыми тканью, противоположной стены или вовсе окна. Проткнутые глобусы, компасы со сбившейся стрелкой, множество телефонов со спутанными проводами и золотых пустующих клеток — тут имелось всё. На одном столе покоился метроном, на соседней полке уместился сломанный бинокль, а подзорная труба, чуть выглядывая на происходящее, скрывалась в высоком одностворчатом шкафчике. Мебель здесь была резной и даже кукольно-аккуратной, однако из-за своеобразного уютного хаоса, ее особенностей ты не замечал. За стопками книг, сваленных горами, угадывался диван, совсем рядом, оплетенные вялыми кистями растений, — кресла. Белые статуи, вросшие в пьедесталы, окидывали главный зал пустыми глазницами. Помещение, вероятно, занимало два этажа (настолько высокими были потолки), и волновало не отсутствие камина, но наличие в здании фонтана — мраморная скульптура необъяснимых форм истекала водой.       Когда заурядные двери распахнулись, Энн пришлось спуститься вниз по лестнице, чьи перила на удивления оказались выкованы из железа, чтобы заметить наконец гостей, спорящих о чем-то. Саймон Балтимор пытался быть вежливым, а вот мужчина с белой сединой откровенно игнорировал манерный тон, осыпая ругательствами даже неподвижные предметы, — казалось, его раздражало всё и сразу. Старуха в темном платье, чья дряхлая шея и истощенные руки были усыпаны бусами и кольцами, в противовес агрессору, имела спокойный нрав, посмеиваясь на каждое громкое слово. Она примирительно шелестела что-то на незнакомом диалекте, вынуждая мужчин усмирить пыл и сесть в кресла. Оливер Уэйнрайт же наблюдал за подобным с особыми усталостью и нежеланием.       Однако больше, чем поведение и даже главный зал, удивили Винтер Филипп Керг и Вероника Милонэ — портреты этих людей брюнетка застала в том давнем кровавом кошмаре, который косвенно и привел ее в поместье Меллендорфа. Девушка отчетливо помнила леденящий гневный взгляд сурового снаружи и внутри мужчины с белесой сединой, почти бьющей по глазам, и пожилую даму, чьи черты даже не угадывались за морщинами, но и чьи глаза посмеивались, лукаво и хитро. Прибывшие союзники создавали невероятный тандем.       Избежать недовольного замечания в свой адрес Энн не сумела, однако по лицу мистера Балтимора и того же Оливера поняла, что оскорбления — привычка для Филиппа Керга. Стоило признать, в ругательствах он был особенно искусен. С нерасторопности Винтер (несмотря на то, что за окном глубокая ночь) разговор незаметно перешел к обсуждению сбежавшей дочери Керга — тему подняла мисс Милонэ, — и вскоре все будто забыли о нависающей опасности. Забыли все, кроме Энн-Софи, угрюмо подпирающей голову рукой, думающей о Блумфилдах — в этих раздумьях девушка не могла прийти к чему-то конкретному: она была благодарна Палмеру и Николь, но и не могла простить им утраченных воспоминаний.       —Амнезия очень удобная вещь, — неожиданно возмутился Филипп, перебивая любые посторонние разговоры своим гулким грубым голосом, что бил по ушам подобно молоту по наковальне. — Не решили ли Ричард и Мариса от нас что-то скрыть? Может, они и вовсе перешли на сторону Атлантиды, упиваясь теперь нашей беспомощностью?       —Не неси чепухи, Филипп, — возразил было мистер Балтимор, —они бы не стали.       —Тебе-то откуда знать? — задал резонный вопрос беловолосый мужчина, отталкивая в сторону стопку книг. Те, зашелестев, развалились по полу океаном страниц. — Ты ведь их не встречал.       —Но Вернер встречал, — парировал вдруг Саймон, неодобрительно качнув головой на действия Керга.       —Ах, да, Вернер Меллендорф! — словно запамятовав нечто важное, картинно почесал бороду Филипп. Он только выплюнул в ответ: — В какой момент этот чокнутый зазнайка стал иконой благородного поведения?       —Прекратите, мистер Керг, — оборвал беспричинные обвинения явно разозленного долгой дорогой человека Оливер Уэйнрайт, поднимаясь со своего кресла. — Я не потерплю оскорблений Вернера в его же доме.       Последующие часы, кажется, до самого рассвета (Энн-Софи уснула в кресле раньше, чем лучи ударились в окна), в главном зале слышалась лишь ругань — союзники грызлись как собаки, участие приняла даже Вероника Милонэ, которую, кажется, можно было тронуть одним только пальцем, наблюдая после, как женщина рассыпается хрустальной пылью. Винтер не могла понять, как эти люди собрались бороться с организацией и как делали это прежде, если не могут после долгих лет уделить хоть час времени серьезному разговору.       Собрание пришлось отложить до лучших времен (хотя времени разглагольствовать не было — Атлантида действовала решительно), и все разошлись по предоставленным им комнатам, не замечая, что хозяйка поместья мирно сопит в одном из кресел. Оливер только помедлил, думая о растерянном виде Энн-Софи, которая так ничего и не сумела ответить на неожиданный нападок со стороны Филиппа Керга (только раскрывала рот, как рыба подо льдом), а затем устало подхватил девушку на руки.       —Настоящий ребенок... — устало прошептал мужчина, не понимая, как всё так сложилось, и почему к этому самому ребенку, временами капризному, он сам так привязался.       Рана на боку чуть зашипела, грозясь брызнуть чем-то ярким, но Винтер закрутилась среди подушек прежде, чем подобное произошло. Какое-то время Уэйнрайт просидел на краю кровати, ни о чем не думая, но только наблюдая, а затем оставил еле ощутимый след на лбу девушки — кажется, тогда сон Энн и стал спокойным.       У горизонта теплился рассвет, скромный, но невероятно важный в эти времена, а в поместье, что не спало всю ночь, сейчас редко можно было отыскать живую душу. Только, вероятно, пичуги в саду, лошади в стойле, да Памела Смит в одной из гостевых комнат тешились свежим и даже прохладным утренним воздухом, что приходил с улицы. Миссис Смит не могла не думать о том, какая необычная вещица была в ее коллекции — от подобного становилось спокойно.