Наследство

      —Бардольф Морфи очень самовлюбленный человек, юная госпожа, — предупреждала Фелиция Далтон, семеня рядом с брюнеткой и отчаянно пытаясь заглянуть в лицо девушки. Та же в свою очередь выглядела измотанной: проснулась она не по своей воле, в привычно тихом особняке теперь шумели слуги и гости, а вспоминать позднее собрание не хотелось и вовсе. Энн-Софи думала, что все бы согласились, признай она, что разговор вышел провальным и ни к чему не привел. — Если вы его встретите, это будет просто отлично!..       —Фелиция, так ведь Оливер сказал? — мисс Далтон чуть опешила от подобной догадки, после засомневалась и замялась, а затем, под пристальным взглядом резко остановившейся Винтер, только согласилась. — И что еще сказал господин Уэйнрайт, касательно прибытия мистера Морфи?       —Господин Уэйнрайт... — начала было Фелиция в привычной ей манере, однако заметив усталость на лице девушки, чуть стушевалась. — Просил улыбаться.       —И что это за человек? — послушно разворачиваясь в коридоре, как бы соглашаясь встретить одного из союзников, который отчего-то заметно припозднился, то ли плутая на дороге, то ли поздно получив письмо с приглашение, поинтересовалась Энн. — Такой же ворчливый старик, как и Филипп Керг?       —О, мистера Керга все недолюбливают, — понятливо и снисходительно кивнула Фелиция Далтон. — Впрочем, мистер Морфи тоже часто ворчит. Однако он, помнится, недавно отпраздновал свои тридцать четвертые именины. Довольно шумно, к слову. Но вы правы, юная госпожа, Бардольф Морфи, как признают многие, еще более надоедливый, чем господин Филипп.       Винтер только озадаченно поглядела на женщину, что следовала за ней по пятам. Фелиция непонятно пожала плечами, вынуждая девушку гадать, что это за тридцати четырехлетний старик с завышенной самооценкой.       Крохотные глазки были заметны только благодаря смуглому цвету лица, резко контрастирующему с серыми зрачками. Губы, казалось, вечно были поджаты в брюзгливом жесте, а каждое движение запоздалого гостя было настолько манерным, что Энн-Софи крутило от непривычки. Бардольф Морфи был медлительным и нерасторопным, он окинул поместье оценивающим взглядом, останавливаясь на фигуре темноволосой девушки. Словно причмокнув леденцом, завалившимся под язык, смуглый мужчина спустился со ступени кареты.       —Мисс Винтер? — поправляя довольно странную и яркую шляпу, пестрящую своим алым бархатистым цветом, отозвался мужчина высоким голосом. Отчего-то Энн решила, что подобные голоса имеют певцы. Впрочем, казалось, что при каждом новом слове голосовые связки Бардольфа Морфи напрягаются до невозможности, извлекая из горла столь неоднозначные звуки.       —Мистер Морфи, — кивнула в знак приветствия брюнетка, протягивая руку, — приятно познакомиться. Пройдемте в поместье?       —Я не прибыл к вам вчера из-за неувязки во времени, если вам интересно, — оправдался вдруг гость. Стоило признать, что говорил он таким тоном, словно только его появления все и ждали, только о нем все и беспокоились. — Упустил ли я что-то важное?       —Не думаю, — невольно скривилась Винтер, — все только переругались. — С явной неприязнью девушка добавила: — Мы попусту растратили время.       —О, Филипп раззадорил остальных, полагаю, — понятливо кивнул мужчина, ловким жестом поправляя выбившийся из прически локон. Снимать светлых перчаток мистер Морфи не торопился. — Это происходило, кажется, постоянно, даже когда мои родители еще занимались всем этим. Вероятно, Керг назвал Оливера щенком, а Вернера безумцем. Не тронул только мисс Милонэ?       Энн согласно кивнула, вспоминая, что все эти высказывания звучали прошлой ночью в главном зале. И упоминание того, что седой мужчина всегда был столь агрессивен, не могло не удручать: Винтер не хотела, чтобы и сегодняшнее собрание было столь же бессмысленным. В конце концов, хотелось прийти к чему-то конкретному в отношении к Атлантиде. Организация-то явно не дремала в тени кипарисов.       —Им нужен кто-то, кто сможет заставить работать вместе, — отдавая в руки подоспевшей прислуги шляпку, строго-настрого приказывая быть осторожными с этой дорогой его сердцу вещью, неожиданно заметил Бардольф Морфи. — Господин Меллендорф объединял всех посредством запугивания. "Атлантида завоюет весь мир!" — и все тут же становились дружелюбными и отзывчивыми. Может, и вам стоит попробовать?       "Везде подвох", — вспомнила Энн-Софи в очередной раз, провожая гостя взглядом. Мужчина, вероятно, знал особняк, как свой собственный дом, потому как, спросив слугу о том, где прячется Оливер Уэйнрайт, свободно зашагал к упомянутому месту. Винтер же признавалась, что вместе с поместьем ей достались не только секреты и головная боль, не только работа Вернера и куча писем, которую нужно было разобрать, но и проблемные друзья Меллендорфа.       —У вас отлично получилось, — поддержала Фелиция Далтон, задорно кивая в знак одобрения. Энн только тяжело вздохнула, сдерживаясь, чтобы не всплеснуть руками: каждый день давался ее психике всё с большим трудом.

***

      —Наши действия будут такими же уверенными и жесткими, как и методы Атлантиды, — заявил наконец Филипп Керг, нарушая своим гулким грубым голосом любую миротворческую атмосферу. — Мы не можем простить им всего. Они открыто объявили войну, и мы терпеть не станем.       —Они уже давно объявили нам войну, если вы не заметили, мой дорогой, — утопая в пышных воланах своего наряда, отозвалась Вероника Милонэ, покачиваясь в кресле-качалке. Могло сложиться впечатление, что скрипит предмет мебели, однако знакомые старой женщины прекрасно знали: скрипуч или голос мисс Милонэ, или ее кости.       —Даже если бы мы решились на ведение открытой борьбы, — безрадостно начал Саймон Балтимор, — мы понятия не имеем, где искать агентов организации, что сделать, чтобы раззадорить их, как выманить на свет. Мы слишком мало знаем, — заключил мужчина в тонких и почти незаметных очках.       Филипп Керг порой стучал носком туфля по полу и с громким звуком опускал чашку чая на блюдце, но к этому можно было привыкнуть. Мисс Милонэ откровенно загибалась на глазах, засыпая паркет своим прахом и шелушащейся (как у змей) кожей, но и это ничуть не удивляло. Саймон Балтимор заполнял помещение дымом терпкой сигары, однако дым только щекотал нос, не волнуя сознание. Бардольф Морфи же откровенно раздражал Энн Винтер.       —Тебе не надоело приглядывать за этим ребенком? — интересовался русоволосый мужчина, навязчиво усаживаясь на подлокотник кресла, в котором утопал задумчивый Оливер. Уэйнрайт, к превеликому удивлению брюнетки, только безыдейно обернулся на самобытный голос гостя, после пожимая плечами. — Мы давно могли бы встретиться и заняться чем-то более интересным. Не думал я, Оливер, что тебе нравится играть в дочки-матери.       Энн была уверена: упрекни в чем-то подобном блондина кто угодно другой, Уэйнрайт бы разделил его на несколько частей или (холодок прошел по коже) задушил. Но по отношению к Балтимору Оливер оставался не то чтобы лояльным, но невообразимо послушным и даже податливым — причина была явно не в возрасте, потому как нрав Уэйнрайта позволял мужчине открыто спорить с Филиппом Кергом. Это непривычное поведение блондина пугало Энн-Софи.       —Выманить Атлантиду не самая трудная из задач, — напомнил вечно агрессивный гость, в который раз звонко опуская чашку на блюдце. — Заинтересовать организацию куда проще, особенно теперь.       —И что же вы предлагаете? — поинтересовался Саймон Балтимор, откладывая сигару в сторону. Мисс Милонэ только закряхтела, как бы проявляя интерес.       —У нас есть дочь Марисы и Ричарда, — неожиданно отозвался Бардольф Морфи, и от его наглости Винтер поперхнулась воздухом, однако даже не закашляла — что-то внутри нее обдалось холодом, неприятным и таким же навязчивым, как и голос подозрительного гостя. Энн признавалась себе, что если бы разговор пошел о возможных предателях, она бы, не думая, выдвинула на рассмотрение кандидатуру Морфи. — Если верить тому, что говорил Оливер о попытках организации контактировать с леди Винтер, то они заинтересуются нашим предложением.       —Это самая неразумная мысль, — вступила на защиту девушки Милонэ, и Фелиция, задохнувшаяся от возмущения, но вынужденная молча стоять в стороне, была ей благодарна. Вероника даже привстала с кресла-качалки, смерив Бардольфа злым взглядом. — Вы в своих шутках порой переходите все границы. Я говорю "шутках", потому как лучше, чтобы ваши слова забавой и остались. Не вздумайте больше предлагать такой чуши.       Голос женщины был до ужаса холодным, и Энн усомнилась в том, что Филипп Керг до сих пор лидирует по критерию самого грозного гостя поместья. Стало вдруг понятно и отношение господина Филиппа к мисс Милонэ: он никогда не задевал ее, будто остерегаясь мутить опасную воду, способную взбушеваться и накрыть мощной волной.       —Что вы, уважаемая, — отмахнулся Морфи, — у меня и в мыслях не было злить вас или ставить жизнь леди Винтер под угрозу...       —Тогда молчите, — бесцеремонно ответила мисс Милонэ, возвращаясь на место. Она, кажется, вновь сделалась похожей на одуванчик: дунешь — рассыплется.       Безыдейно Винтер поглаживала листья близкого растения, которому явно не хватало света и места для роста, но его отчего-то никто не выносил наружу, никто не пересаживал в саду. Может быть, это растение было сорняком (хотя красивые цветы, вспыхивающие местами среди зелени, не давали думать о подобном), а может, его соки были ядовиты, и прислуга не хотела после собирать трупы птиц и мелких животных по всему поместью.       Споры, в этот раз более благоразумные и терпеливые, продолжались, но Винтер не думала о том, чтобы принять в них участие. В ее голове мысли метались от Атлантиды к союзникам, от пропавшего Генриха к Блумфилдам, от ее собственной жизни к Гробовщику.       —Кажется, вам совсем неинтересен это разговор, — напомнил о существовании настоящего теперь неприятный Энн-Софи голос, и девушке потребовалось огромное количество сил, чтобы не чертыхнуться, но медленно обернутся на Морфи, что опирался теперь на спинку дивана за ее спиной. — Скучаете за этими разговорами, леди Винтер? А разве не вы теперь движущая сила оппозиции?       —Вы ошибаетесь, — отказалась брюнетка, пряча в голосе неприязнь. Портить отношений с союзником не хотелось (мало ли, ее опасения принадлежали только ей), однако и кидаться на Бардольфа с распростертыми объятиями девушка не собиралась.       Взгляд русоволосого мужчины вдруг сделался ядовитым, словно он придумал, как загнать Энн в угол, а затем звонкие хлопки самовлюбленного Морфи, явно задетого пренебрежением в голосе хозяйки поместья, привлекли всеобщее внимание:       —Леди Винтер хочет что-то сказать, — оповестил один из гостей, бросая в сторону брюнетки красноречивый взгляд. — Давайте, вам нужно учиться находить общий язык, — шепотом заметил Бардольф, после вовсе опускаясь на диван и забрасывая ногу на ногу.       —Вы все говорите об открытой борьбе и ответном шаге в сторону организации, — замялась и неуверенно замычала Винтер, всё еще не зная, станут ли ее слушать вообще, — однако меня терзают смутные сомнения. Пока что мы были в тени и действовали исподтишка, пользуясь прикрытием толпы, но, несмотря на это, мистер Хоггарт, Джордж Маршал и, возможно, кто-то еще — они погибли. Если мы открыто заявим о себе, переводя борьбу с Атлантидой на новый этап... Кто знает, что произойдет.       —Без жертв не бывает войны, — разумно заметил Оливер Уэйнрайт. Он, вероятно, знал то, о чем говорит, потому как его не посмели перебить. — Всегда приходится от чего-то отказываться, даже если именно для тебя это "что-то" значит слишком много. Твои родители, Энн, однако, не сумели этого понять, и весь Минден оказался стертым с лица земли.       —Ты понятия не имеешь, что там произошло, — зло заметила Винтер. — Не говори о том, чего не знаешь. Я ведь не указываю тебе на твое высокомерие, из-за которого Самуэль больше полугода делился информацией с Атлантидой, тем самым предрешая победу организации во многих негласных битвах...       Энн осеклась, однако уже было поздно. Глаза Оливера округлились на долю секунды, а затем без слов молодой человек поднялся и вышел из главного зала. Аплодисменты Бардольфа Морфи были столь неуместными, что русоволосого мужчину окинули изумленными взглядами. Понятливо и даже радостно эксцентричный гость подскочил с дивана, после удаляясь вслед за Уэйнрайтом.       —Молодец, леди Винтер, вы, кажется, тоже любите говорить о том, чего не знаете, — бросил напоследок Морфи. — Идеальная пара...       —Итак, — откашлялся Саймон Балтимор, — мы все сошлись на мнении, что война с организацией дойдет до открытого сражения? Если учитывать, что ранее для простого обывателя подобное противостояние оставалось тайной, то очень сложно говорить о реакции населения.       —О, не обманывайте себя, Саймон! — устало воскликнула Вероника, утопая в воланах наряда. — Чуть ли не каждый второй житель Европы является агентом Атлантиды, ее расходным материалом. Единственные, кого застанут врасплох, будут Англичане. Только мы в проигрыше.       —Позвольте, ребром встает еще один вопрос, — отозвался куда более вежливо Филипп Керг. — Если вся Европа ходит под гербом организации, с кем же Атлантида собирается заключить союз? Четыре туза явно должны были отыскать кого-то невероятно полезного, чтобы Мариса так тряслась о подобном договоре.       Судя по молчанию, воцарившемуся в главном зале, никто не знал ответа.       —А если организация действительно нашла способ потопить сушу?       Энн Винтер чувствовала неловкость каждый раз, когда на нее обращали внимание. Однако по-настоящему ужасно девушка ощутила себя, когда все засмеялись над ее предположением: Вероника Милонэ смущенно перетирала зубами нотки смеха, а Керг откровенно насмехался. Только Саймон Балтимор сочувственно поднял брови, после со стыдом потирая переносицу. Оставался вопрос: за кого именно было стыдно седому мужчине?       Поведение соратников, признаться, разозлило девушку.       —Если бы я хотела пошутить, упомянула бы вашу безвкусную бороду, мистер Керг, — возразила Винтер, поднимаясь с дивана. — Или ваши сережки, которые совершенно вам не к лицу, мисс Милонэ. — Показательно фыркнув, Энн только вздернула подбородок. — Если вы считаете, что у нас много времени, то сильно заблуждаетесь. Когда у вас появится желание обсудить любое, даже самое абсурдное предложение (потому что само существование Атлантиды является чудом), оповестите меня об этом.       —Если Ричард или Мариса были столь прямолинейны и категоричны, я понимаю, почему Вернер боготворил их, — заметил Балтимор, когда брюнетка поднялась по лестнице, после скрываясь за дверью, что закрылась с громким хлопком. — Нас заткнули за пояс, господа.       Винтер только вздрогнула, ускоряя шаг, когда по особняку разнесся рев разъяренного Филиппа Керга.

***

      —Бардольф, как и его родители, изначально принадлежали к агентам Атлантиды, — признался Оливер. — На самом деле оппозиция и лично моя семья обязаны Морфи многим. Самуэль, как ты уже упоминала, действительно передавал информацию о наших планах организации, и в то время мы теряли очень многих...       Винтер нашла Уэйнрайта в кабинете Меллендорфа, хотя вовсе не спешила натыкаться на блондина. Как оказалось, сам Оливер искал с ней встречи, вероятно, решив, что на секреты и тайны от своих же союзников уже просто не хватает сил.       —Во время сотрудничества семьи Морфи с организацией, тузов еще не было и в помине, и средства Атлантида получала от дворянства, которое охотно поддерживало идею истребления классового неравенства путем своеобразного геноцида, однако вскоре родители Бардольфа отказались от подобной идеи. К сожалению, просто так попрощаться и уйти им не удалось.       —Он сирота? — с глубоким пониманием отозвалась Винтер, получая только короткий кивок.       —Желая, вероятно, отомстить тем, кто разрушил его семью, Бардольф стал нашим тайным агентом. Он многое сделал, и я не преувеличиваю — Мариса и Ричард предоставляли информацию о том, что происходило на континенте, а островные дела оставались за Морфи. Всё, казалось, налаживалось, однако однажды Бардольф поделился неприятным известием.       —Самуэль... — кажется, утверждая, но не спрашивая, выдохнула Энн-Софи. Отчего-то ей самой было тяжело говорить о подобном, словно речь шла не о близнеце Оливера, предавшем не только семью, но и будущее страны, а о ее собственной семье. — Бардольф рассказал о том, что Самуэль предал вас?       —Они столкнулись на одном из собраний Атлантиды, — угрюмо заметил Уэйнрайт. — Самуэль поведал организации даже о том, во что посвящен не был, — Вернер уже тогда что-то заподозрил. Иными словами, мой брат крал информацию, недоступную ему, и делал это из-за ненависти ко мне же. Однажды он вернулся домой, но...       Оливер замолчал, а Энн и не настаивала на продолжении. Она сама-то не была уверена, что хочет услышать окончание столкновения двух близнецов.       —Теперь мне... — замялась брюнетка, как-то даже кривясь и потупив взгляд, — стыдно.       И это было правдой. Ревность, возникшая по отношению к Бардольфу, подозрения к его же фигуре — всё это теперь казалось до ужаса неправильным. Настолько неправильным, что Винтер не хотела даже спрашивать: а можно ли верить Морфи, он ведь в прошлом двойной агент?       Впрочем, вошедший в кабинет Роджер отвлек от метаний, оповещая о том, что совсем скоро граф Фантомхайв прибудет в поместье.       —Откуда вы знаете? — удивилась, почти подскочив, девушка. Встреча с графом казалась важной хотя бы потому, что Энн требовались разъяснения, касательно некоторых игр Сиэля, касающихся, непосредственно, глупых билетов в конверте и мистера Лау.       —Я же говорил, что мы узнаем обо всем, что приближается к поместью, в ту же минуту — мои люди стоят по периметру. — Энн-Софи стоило признать, что у Уэйнрайта была эта привычка: ни о чем не говорить, но после убеждать окружающих в том, что подобный разговор имел место быть.

***

      Энн-Софи заблуждалась, считая, что Филипп Керг уже показал все свои стороны, полностью раскрываясь как агрессор и противник любых манер и уважения. Пик или же расцвет мужчины девушка застала после приезда графа Фантомхайв в поместье. Сиэль был тем еще провокатором, который лишь подначивал брызгающую слюной собаку, сидящую на цепи, — Саймону Балтимору приходилось откровенно придерживать Керга за плечи, чтобы дворецкому графа не пришлось вмешиваться и останавливать господина Филиппа от необдуманных спонтанных действий. А всё началось с дерзкого замечания графа в сторону упавших акций фабрики Керга. Сам Фантомхайв за свое производство не беспокоился — дети ведь всегда будут сходить с ума от игрушек.       Однако настоящее шоу началось после столкновения Бардольфа и мистера Лау. В какой-то момент Винтер подумала, что эти двое являются отражением друг друга — так долго они приглядывались к незнакомцу напротив. В тот раз, вероятно, Энн и увидела глаза представителя востока, чуть разочаровавшись: она ведь ожидала чего-то большего, чем цвет топленого горького шоколада... Впрочем, вопреки ожиданиям (хотя, стоило признаться, что и Лау, и Морфи были непредсказуемыми), эти двое быстро нашли общий язык, и вскоре язвительно отзывались обо всем, что казалось им забавным. Филипп Керг тоже попал под удар, а потому сервиз со стола полетел на пол, вынуждая Фелицию Далтон закачать головой, охая от досады.       Предусмотрительно (или же устав терпеть весь этот беспорядок, грозящий перерасти в хаос,) Оливер Уэйнрайт пригласил графа и Винтер в отдаленную комнату, где никто бы не сумел помешать их разговору.       —Сперва я бы хотел сказать, что большего об Авроре разузнать не удалось. Эти люди собираются временами на закрытых собраниях, но и там они лишь говорят о пожертвованиях и избирают нового "счастливчика", которому вырастят новую руку и что-то в этом духе. По крайней мере, так утверждает мой информатор, — признался Фантомхайв. — Однако куда больше меня интересует другое. Мистер Уэйнрайт, это правда, что оппозиция обсуждает открытое столкновение с Атлантидой? Я слышал об этом уже несколько раз, Мидлфорд тоже говорят о подобном, однако неужели и ваше собрание думает о скором развороте войны?       —Это правда, — согласно отозвался Оливер, признаваясь: — больше ждать не получится. Если мы не сделаем первый шаг, потом будет крайне мало возможностей отыграться.       —Если об этом говорите вы, полагаю, армия Ее Величества в полном распоряжении оппозиции?       Изумленный вздох Энн Винтер вынудил собеседников обернуться на девушку, тут же натыкаясь на в некоторой степени ошеломленный взгляд. Оливер устало потер переносицу:       —Неужели ты думала, что Ее Величество не заметит опасности возвеличивающейся организации? Особенно когда соседние государства вдруг отказываются от сотрудничества? — замечая не проходящее с лица брюнетки удивление, Оливер только тяжело вздохнул, признаваясь, что удивить ребенка куда проще. —Еще вчера я отправил в Лондон отчет позднего собрания. К слову, если хочешь знать, приближенные Королевы Виктории тоже высказывались о возможности Алантиды потопить города. Эта идея Ее Величеству не понравилась, но не так сильно, как окружение врагом Великобритании. На данный момент всё куда понятнее, чем хотелось бы: если Атлантида и решит что-то сделать с миром (даже устроить потоп), то начнет организация с Англии.       —В любом случае я прибыл сюда не только поэтому, — напомнил о своем присутствии граф, не давая Винтер толком задуматься. — Послезавтра состоится собрание во дворце Королевы Виктории.       Уэйнрайт только согласно кивнул, как бы говоря, что помнит о предстоящем мероприятии.       —На собрании Ее Величество оповестит об Атлантиде и последних передвижениях ее агентов тех, кто не был посвящен изначально, а так же огласит имена тех, кто войдет в центральный военный орган в предстоящих военных действиях. Однако Королева хочет видеть среди приглашенных и вас, леди Винтер. Вряд ли вам зададут вопросы, но присутствовать надо — это желание Ее Величества.       Энн-Софи всегда знала, что желание Ее Величества равняется приказу. Монархиня не может просто хотеть, потому что она получает всё, о чем только подумает.       —Неосознанно, но вы и ваши родители стали символом этого противостояние, — многозначительно помолчав, добавил граф Фантомхайв, и девушка задумалась только над тем, как всё так вышло. Еще несколько минут назад она думала, что ее имя знают только люди, посещавшие когда-либо поместье Меллендорфа, а теперь вдруг фамилия Винтер стала чуть ли не общеизвестной. В определенных кругах, конечно. От мысли, что Королева Англии посвящена в детали происходящего, становилось спокойнее.       —И когда Ее Величество изъявила подобное желание? — уточнил Оливер, не особо радуясь такой привилегии. Ему то ли не хотелось пускать брюнетку в место с огромным скоплением людей, что, определенно, будут провожать недвусмысленными взглядами, то ли у мужчины имелись иные причины, чтобы быть недовольным.       —Я только что из Лондона, мистер Уэйнрайт. Считайте, что это — новости первой свежести, — высокомерно заявил граф, и блондин незаметно скривился, впрочем, поднимаясь, провожая подобным жестом мальчишку.       —Король Альберт был сторонником Атлантиды, — безрадостно заметил Уэйнрайт вскоре после ухода графа. — Об этом известно не каждому, но... — Оливер даже встрепенулся, передергивая плечами: — В любом случае от приглашения Ее Величества не отказываются.

***

Его глаза блестели, в них я увидел свою смерть. Хрустели кости, умирало сердце — утратил я давно уж честь... Я всё просил остановиться, молил, взирая в потолок, А там катились капли крови. Мне даже Бог помочь не смог. И я вопил, срывая голос, я умирал и не дышал, А он смеялся, протыкая полость, Он хохотал над тем, как я страдал! И мысли в голове плывут, нет понимания реалий. Меня, наверное, где-то ждут... Я окажусь в аду — черти об этом лишь мечтали. И мне так больно признаваться и говорить о страхе. Я обещал вам не сдаваться. Но вот взлетели в небо птахи... Они достигнут контура небес и разобьются, Они повалятся на землю и затрещат как маленькие блюдца. Я буду с ними, с этими птенцами, Как был когда-то с вами. Я разобьюсь подобно им, не стану вырываться. Вы только обещайте мне: не лгать себе и не сдаваться.

      На стенах, будто картины в дорогих рамах, висели тиски и клещи. В этом сумраке, тревожном и опасном, почти дрожащем от каждого шороха, они блестели незаметно, будто подмигивая тебе, напоминая о скорой встрече. Невольно я думал (не знаю даже, почему) о том, что в поместье таких холодных комнат не бывало в помине — даже в самые морозные зимние дни в особняке всегда сияли хрустальные лампы и позолота струилась искрами по стенам.       Когда незаметная в темноте дверь отозвалась тихим скрипом, и послышались шелестящие шаги, навязчивые и гулкие, из горла вырвался усталый выдох — что-то внутри меня уже знало об уготованной участи. Задним разумом я догадался и о безумии представшего передо мной человека. Его глаза дейсвтительно сияли, но это сияние не походило на отголоски далеких звезд или хотя бы зажженных свечей — в этих глазах плясал и отбивал ритм сам черт. Человек, что вглядывался в каждую мою морщинку, представляя, какую картину хочет нарисовать, был художником. Он был творцом. Правда, пейзажи его всегда выходили отвратительными и однотонными — вероятно, из-за малого разнообразия красок: одной только красной.       Приветствие было недолгим, но красноречивым — подмигивающий недавно инструмент щелкнул в руках единственного человека, кто разделит со мной последние часы жизни. Инструмент щелкнул, а затем ледяной металл прикоснулся к коже. В какой-то момент я решил, что это игра — закричи и проиграй. Однако вскоре (вероятно, когда ноготь покинул своё законное место, а кровь хлынула наружу) стало понятно: никаких забав. Хотелось скулить, а страх подступал тошнотворным комком к глотке. Вскоре, словно подозревая об этом слизком комке, что толкался из самых низов, собеседник перебрался ко рту.       Словно одних ногтей (пальцев я уже не чувствовал, а может, напротив, ощущал ими всё вокруг: температуру и даже колебания воздуха) было недостаточно для приветствия, человек принялся за зубы. Коренные, те, что кривились и держались слишком глубоко, не поддавались, а потому вместе с ними, кажется, трещинами расходилась и челюсть с черепом... Молниями пронзало мозг. Теперь я уже не скулил и даже не вопил от боли — теперь звуки моих страданий напоминали речь тупого и ограниченного крестьянина, всю жизнь проработавшего на поле. Во рту словно была каша, и язык скользил по этой жиже.       Я думал было, что у меня хотели что-то узнать, что-то разведать (и признаться, я был готов рассказать всё, что они пожелают!), однако когда острое лезвие резануло по языку, уверенность в подобном настрое пропала. Пропала уверенность и в том, что у меня есть шанс выйти из этой комнаты. О, в какой-то момент я понял: сегодня я умру.       Хотелось провалиться в темноту, хоть даже мрак был болезненным, но новые и более ожесточенные удары и порезы вынуждали возвращаться в подвал, всё чаще натыкаясь на пустеющую стену инструментов. Я с замиранием сердца ждал, когда же самый последний и, вероятно, самый опасный скальпель окажется в руках мучителя. Наверное, это оружие походило на копье, что проткнуло ребра Иисуса и убило наконец пророка. Я ощущал себя так же...       Горячая, почти обжигающая кровь хлестала из свежих ран, ровных и неподдельно идеальных. Я был уверен, что совсем скоро алая жидкость в моем теле просто иссякнет, но звуки капающей крови, что эхом расходились по подвалу, не давали гарантий быстрой смерти. По пальцам, ударившимся в конвульсии, стекали красные струйки, из безвольного рта с отвалившейся челюсть струились ручьи.       Холодный металл перестал меня тревожить. Я уже, казалось, не мог испытывать чувства боли. Все рефлексы и реакции попросту испарились, оставляя острый разум наедине с ужасами затянувшейся ночи — я не знал, сколько времени прошло с самого начала и пели ли уже петухи, однако, клянусь, отчаялся бы, скажи мне кто-нибудь, что прошло лишь полчаса. А ведь так оно и было...       —У вас не было кариеса, поразительно! — возликовал мучитель, подставляя собственную ладонь под мой нос. Ему пришлось позаботиться о застилающей глаза крови, чтобы позволить мне увидеть собственный набор зубов. Я ощущал, а может, хотел в это верить, что где-то в ротовой полости остался последний клык, но не мог проверить подобного — язык покоился где-то в луже крови, расходящейся кругами от малейшего движения.       Когда мучитель оставил меня, вальяжно расхаживая теперь по каменной комнате, где все звуки усиливались и приумножались, я было возликовал. Однако когда где-то близко, за спиной, вспыхнул огонь, позволяя заметить засохшую на стенах и даже потолке кровь (она будто фонтанировала из чьего-то тела), пихающийся в глотку ком вырвался наружу. Содержимое желудка, перемешенное с сукровицей, стекало по животу и ногам, почти переваливаясь через складки одежды.       Я начищал серебро в поместье очень часто, занимался этим чуть ли не несколько раз на дню. Однако никогда не мог представить, что серебряная ложка уткнется мне в глаз. Рука мучителя, как овощной суп, зачерпнула глазное яблоко, подцепляя его, а после с характерным звуком то вывалилось, повиснув, вероятно, на нервных нитях. В тот момент я отключился. Пришел в себя, когда раскаленное железо опалило кожу. Зачавкав и заворчав, оставляя свои тягучие следы на металле (будто прилипая в объятиях), кожа лица расплавилась — конечно, в этой боли ты забывал об опустевшей глазнице. Сквозь кашу во рту пробился отчаянный вопль. Хотелось верить, что кто-нибудь найдет меня и спасет.       Через несколько минут я не видел уже ничего. Только ощущал жар огня за спинной, холод металла поблизости и вязкую кровь повсюду.       Знакомый каленый металл прижигал десятки и сотни оставленных мучителем шрамов, но легче от этого не становилось. Тело подбрасывало и переворачивало, а дыхание всё чаще сбивалось, как от быстрого бега. Если бы язык нашелся во рту, я бы нещадно закусывал и истязал его, пытаясь отвлечься...       Желая унизить окончательно (до гордости, правда, мне уже не было дела — я тысячу раз за эту ночь молил о пощаде), художник, чья картина вновь выходила ужасно кровавой, набросил мне на шею цепь. На этих цепях совсем недавно сидели псы, введенные кем-то в подвал, — теперь же собаки, жадно хрипя и чавкая, вылизывали кровь, временами задевая пальцы ног. Предусмотрительно их отгоняли от моих конечностей, будто говоря, что еще не время, а я не мог даже оттянуть ледяных звеньев повода от своего горла — я хрипел, вторя животным, пытаясь сделать один-единственный вдох.       Говорят, когда смерть дышит в затылок (меня же она полностью обдавала своим близким дыханием), вся жизнь проносится перед глазами. Может, из-за отсутствия последних, может, по каким-то другим причинам, годы моего существования никак не желали вспоминаться. Я думал лишь о том, что же скажет бледный ребенок, всё чаще в последнее время пребывающий в задумчивости. Мне стало спокойнее от мысли, что этот самый ребенок простил мне мои грехи. Прощение и признание Энн-Софи стало отчего-то куда важнее помилования небес или настоящего Творца. Я будто осознал, что за эту девушку был готов умереть...       И я умер.