Наследство

      Резная дверь под лестницами, выделяющаяся из интерьера, пожалуй, пастью льва, всегда вынуждала Энн-Софи невольно оглядываться. Девушка, проходя мимо, часто даже останавливалась, описывая взглядом резную животную морду, кажется, истекающую слюной. За интригующей дверью скрывалась, однако, ничем не примечательная гостиная.       Размеров помещение было небольших, что, впрочем, придавало уюта. Роскошный оливковый цвет стен, определенно, успокаивал, а охристые, с ноткой горчицы, портьеры на двух огромных окнах, глядящих на сад, не давали окончательно задремать на расшитом светлыми нитями диванчике напротив камина. Бессчетное количество стеллажей, что прижимались к стенам, вводило в заблуждение, что эта комната — читальня, но и низкий столик с парочкой мягких кресел в тон коричневому дивану не давали помещению четкого описания гостиной. Энн даже казалось, что сюда снесли всё, что не поместилось на верхних этажах, хотя после Винтер вспоминала, что все комнаты в поместье не были загроможденными мебелью — Вернер Меллендорф явно ценил простоту и пространство.       Энн уже которую минуту глядела на невысокую фарфоровую вазу на кофейном столике, расписанную синими красками, и размышляла о том, почему та не украшена цветами. Думала девушка и о портретах, запертых в однотипных рамах, что покоились на стенах. Заметив среди картин Оливера Уэйнрайта и женщину, похожую на блондина (вероятно, это была его мать), брюнетка решила, что портреты принадлежат родственникам бывшего владельца поместья. Впрочем, четкий прямоугольник, не выцветший на солнце, повествовал о том, что чьего-то лица рядом с портретом Оливера не хватает. Энн решила, что ранее здесь покоился и портрет Самуэля — близнеца четы Уэйнрайт.       Генрих старался избегать Винтер на протяжении двух последних дней, после возвращения из Лондона, и всё сегодняшнее утро. Он, замечая ее, находил себе новое занятие, ловко разворачивался в холле, почти заплывая за поворот, и скоро цеплялся с приказами к Каину или Ханне. Однако игнорирование дворецкого было бы слишком явным, если бы, войдя в гостиную под лестницами с метелкой для пыли, он, завидев задумчивую хозяйку, развернулся и вышел. Поворачиваясь к девушке спиной, наскоро смахивая пыль с корешков книг на стеллажах, Генрих отчаянно избегал приободрившегося за последние дни взгляда Энн-Софи.       —Генрих, почему ты убил их?       Тихий голос заставил дворецкого вздрогнуть и остановиться, почти застывая в одной позе, однако седой мужчина, уже зайдя в гостиную, знал, что подобный вопрос прозвучит. Оставалось лишь гадать, в какой из моментов. Энн терпеливо ждала, не подгоняя дворецкого. Вскоре пружины дивана скрипнули, и послышались приглушенные ковровым покрытием шаги. Рука Винтер опустилась на плечо старика, и показалось, что так Энн говорит: "Я не злюсь, правда".       —Я был слишком встревожен вашей потерей, госпожа... — почти зашептал Генрих, поворачиваясь наконец к Энн и глядя в ее светящееся снисхождением лицо. О снисхождении Марисы Винтер ходили даже легенды (по крайней мере, так говорил Вернер), и дворецкий даже поверил в них, как и в то, что Энн-Софи дочь этой светлой женщины. — Те люди только о себе и беспокоились. Я просил рассказать, где вы, куда отправились, но они отчаянно требовали денег, дом, славы... Я совершил огромную ошибку, не сумел совладать с эмоциями, и прекрасно понимаю, что прощения мне нет.       —Действительно, — неожиданно согласилась девушка. — Однако, Генрих, я думаю, что о прощении всем нам рано думать. До того, как оказалась в той гостинице и встретила мистера Балтимора, я заблуждалась, считала всё это подобием сложной игры. Однако только теперь отчасти понимаю, насколько плачевна ситуация. Сдается мне, что всем нам придется совершить много дурных и даже ужасных вещей, чтобы привести эту борьбу к завершению. Я прошу вас только об одном: будьте моим другом и не предавайте, будьте со мной до самого конца.       —Не было и мысли об обратном, — признался дворецкий, покорно опускаясь на колено. — До самого конца я ваш верный слуга и соратник, госпожа Винтер.

***

      Каин был куда более неуклюжим, чем можно было подумать. Обычно он ронял кастрюли и разбивал посуду, но, стоило оповестить слугу о том, что доверенное ему дело особенно важно, как парень начинал цепляться за собственные ноги, вспахивая носом землю. Вот и сейчас, перевернув одну из комнат, подготавливаемую для Филиппа Керга, вверх дном, Каин был сослан в конюшню, помогать Францу.       —Отчего же Генрих продолжает наступать на одни и те же грабли? — участливо окинул черноволосый слуга, замечая в воротах жмущегося неуклюжего парня с текущим носом, который он зажимал испачканным платком. Франц только цокнул языком, раздраженно мотнув головой. — Как можно быть настолько несуразным?       Каин только пожал плечами, принимаясь за чистку одного из стойл.       Черноволосый парень обладал стойким нравом и говорил заученно монотонно, изредка добавляя голосу недовольства или раздражительности. Чужие успехи Франц признавал редко, и в такие моменты кривился куда заметнее. Лицо его было треугольным, с острым подбородком, а глаза, с крохотными зрачками, темными и миндалевидными, отчего редкие брови казались еще более низкими, почти прилипающими к верхнему веку. Нос с явной горбинкой, который Франц часто теребил от запаха пыльцы, являлся отличительной чертой, а вот пухлые, почти девичьи губки веселили и Энн-Софи. Франц постоянно делил волосы по ровному пробору, после туго-туго затягивая их в низкий хвост, и эти его строгие манеры подтверждали требовательность к аккуратности не только к посторонним, но и к самому себе. Стоило признать, что Генрих одобрительно относился к черноволосому парню, часто доверяя ему и свою работу.       Заглянувшая в конюшню Винтер заставила Франца своим появлением почти перегнуться пополам. Как Энн не пыталась растормошить слугу, считая, что тот так серьезен лишь из-за страха лишиться работы, у девушки ничего не получалось. Временами брюнетке казалось, что Франц очень недоволен, если она позволяет себе не аристократичное поведение — в понимании черноволосого госпожа, кажется, должна была быть невероятно высокомерной и требовательной. А вот Каин почти подскочил на радостях, замечая появление Винтер.       —Госпожа, вы говорили с Генрихом?! — забывая об уборке, опираясь на метлу, слуга выглядывал из-за перегородки. Кажется, он сумел заметить это облегчение на лице девушки — с момента возвращения в поместье Энн только и делала, что тяжело вздыхала, бродя по коридорам особняка как призрак. — Вы наконец помирились?       —Всё обошлось, — уклончиво отозвалась Винтер, впрочем кивая с полуулыбкой на лице. — А ты опять разгромил комнату?       Застенчиво Каин почесал редкие волосы, чуть краснея от стыда. Франц в противоположном углу только недовольно фыркнул. Для Энн-Софи оставалось загадкой, как столь разные люди — беззаботный и добродушный Каин и требовательный, скудный на улыбку Франц — могут быть лучшими друзьями.       —Я слышал, Генрих собирается в Лондон, — неожиданно даже для Винтер отозвался черноволосый слуга. Словно обиженный на то, что с ним мало общаются, парень, заметив удивленный взгляд хозяйки поместья, объяснил: — С телом Джозефа Маршала до сих пор никто не разобрался, как и с его предсмертными делами. Вероятно, добытая им информация показалась Шарлотте, чья тетушка координирует всех послов, важной. Хотя никто не знает, что именно удалось узнать Джозефу.       —Тогда почему все решили, что информация эта важная? — задал вопрос за Винтер светловолосый парень.       —Потому что Маршал был лучшим из информаторов, — в который раз цокнул Франц, не отрываясь от уборки и выметая сено из конюшни, — его редко могли выследить агенты Атлантиды. Вероятно, в этот раз он чем-то себя выдал — вести были стоящими.       —И за них ему оторвали голову, — угрюмо заметила брюнетка, вынуждая Франца даже остановиться, после согласно кивая.       —Значит, он ничего не рассказал. А вот зачем они подожгли его тело — не понятно.       Энн отмахнулась, словно говоря, что даже знать не хочет о причинах подобной жестокости. Фелиция Далтон оказалась права, что во время особой активности кто-то погибает. Невольно девушка надеялась на то, что и Атлантида теряет своих людей.       —Вы куда-то собираетесь, госпожа? — удивленно отозвался Каин, вновь выглядывая из-за перегородки, стоило девушке открыть стойло нервного жеребца. Словно предвкушая быструю прогулку, Аферист бойко зацокал копытами, сдерживая радостное ржание — он был не из тех, кто открыто проявлял свои эмоции или позволял любым рукам копаться в светлой гриве. Даже Каину пришлось приноровиться и заручиться поддержкой Винтер, чтобы расчесывать лошадь.       —Проеду по округе, — бросила брюнетка, с деревянного ящика взбираясь на широкую спину жеребца. — Я не особо задержусь.       —Но, госпожа Винтер, это опасно! — возмутился Франц, не привыкший до сих пор к спонтанному самовольству хозяйки, забрасывая уборку. Наблюдая за тем, как лошадь спешит покинуть конюшню, слуга бросил вдогонку: —Хотя бы наденьте седло и поводья!       —Не нужно! — с детской беззаботностью отмахнулась девушка, ударяя Афериста по круглым бокам. Встав на дыбы и весело заржав, вынуждая наездника крепче вцепиться в светлую гриву, которую строго-настрого запретили резать, жеребец выскочил через ворота конюшни. Топот копыт очень скоро растворился в шуме природы.       На многозначный взгляд Франца Каин только пожал плечами, скрывая за кашлем улыбку — Энн-Софи временами поражала своей непредсказуемостью.

***

      Вопреки представлениям о том, что поместье Меллендорфа окружено густыми темными лесами, деревья очень скоро расступились перед Энн, обнажая алеющее поле мака, кончающееся, кажется, слишком далеко, чтобы заметить эту грань. Ногами Аферист цеплял яркие цветы на краю поля, чей запах щекотал нос, и Винтер чуть дернула гриву, не давая коню броситься в самую гущу поля — как известно, заснув в цветах мака, можно не проснуться. Лошадь шла по самому краю алеющего ковра, а после и вовсе отдалилась, шелестя зеленой травой. Впрочем, Энн могла слышать только свистящий в ушах ветер — Аферист был слишком быстрым для Ирландского коба, от его галопа уши закладывало.       В небе непомерно медленно плывут облака, и весна теперь хоть немного оправдывает своё название, радуя теплым солнцем и вылезшими из щелей крылатыми букашками. Косяки вернувшихся птиц, скользящих зигзагами по синеве, заставляют почти запрокидывать голову, щурясь от ярких лучей, и Аферист, чувствуя, что наездник соскальзывает, забывая в своем восторге держаться, предусмотрительно сбрасывает скорость. Теперь в высокой траве, что достает, кажется, и до кожаных ботинок на шнуровке, жеребец щелкает зубами, почти подскакивая, пытаясь ухватить резвящееся назойливое насекомое. Энн беззаботно хохочет — отчего уши коня порой дергаются, — прижимаясь к мускулистой шее, стремясь обхватить ее тонкими руками.       Оглядывая с неподдельным интересом края, где еще не бывал, как и хозяйка, жеребец почти вертит головой, особо одобрительно фыркая на что-то, что кажется ему красивым. Временами Аферист срывает полевые цветы, жуя их и, разочаровавшись во вкусе, выплевывая, а иногда тормозит у кротовой норы — Винтер приходится одергивать коня, пытаясь объяснить, что рушить чужие дома или совать с них любопытную морду — плохая затея.       Вновь срываясь с места и наворачивая круги по полю, резко меняя маршрут, словно играя в игру "Сбрось наездника", жеребец заливисто ржет, тормозя у склона, покрытого пестреющими цветами, наконец распустившимися. Отталкиваясь передними ногами, словно давая шанс крепче ухватиться за длинный густой волос, конь бросается вниз, и Энн-Софи временами приходиться щурить глаза, на каких проступают от резкого ветра слезы. Но она счастлива в такие моменты, она чувствует свободу и совершенно забывает об Атлантиде и всех ужасах, о которых догадывается задним разумом. Копыта лошади оставляют глубокий след, втаптывают влажную траву и сминают цветы, а край реки, журчащей и бесноватой, дребезжит совсем рядом, в паре сантиметров. Где-то плескается рыба, отбившаяся от косяка, а где-то проносятся кораблики, смастеренными деревенскими детьми из коры и палок, парусом служит зеленеющий лист.       Энн долго глядит на водное зеркало, а после соскальзывает с широкой спины коня. Аферист, словно ощущая, что его больше ничего не сдерживает от неразумного поведения, качается в траве, роет копытами землю, чешет о коряги спину, а затем и вовсе сигает в воду, поднимая высокие брызги, что достают и до Винтер. Расшнуровывая сапоги и оставляя те на берегу, девушка свешивает ноги в реку, ощущая, что вода всё еще холодна.       —Нет-нет! Нет! — по нарастающей вскрикивает брюнетка, когда жеребец хватается за край юбки и тащит в воду. Лошадь, замечая явное нежелание и, возможно, догадываясь о неприемлемой температуре речной воды, отступает и тычется мордой в грудь, оставляя на платье темный след.       Энн уже облегченно выдыхает, когда Аферист, словно не желая полностью повиноваться, дергается, отряхиваясь от воды и окатывая ей Винтер. С ожидаемым осуждением девушка глядит на наглую и самодовольную морду жеребца, показательно гордо поднимающегося на берег.       — Давай возвращаться, — шнуруя низкие сапоги, брюнетка только проводит рукой по голове коня, как бы заключая перемирие, — Генрих будет волноваться.       Дорога назад занимает куда больше времени, потому как первую половину пути жеребец сохнет, то убегая вперед, то возвращаясь и шагая рядом с хозяйкой.

***

      Энн-Софи не понимает, почему, завидев ее, Маргарет, мельтешащая до этого на крыльце, почти падает на колени, ударяясь лбом о каменные ступени, а затем, подрываясь и крича что-то невразумительное, бросается ей навстречу. Предусмотрительно девушка соскальзывает с лошади, гадая: предупредил ли Каин о том, что она отправилась на прогулку? Впрочем, Франц о подобном оповестить не забыл бы. Причина беспокойства Маргарет явно в другом.       На отчаянный клич кухарки сбегается и остальная прислуга, выскакивая будто из всех углов и кустов. Аферист только нервозно дергается, когда чужие руки ведут его куда-то в конюшню, не давая попрощаться с наездницей — Маргарет цепляется в бледные руки Энн, в который раз падая на колени. По ее морщинистому толстому лицу, сливающемуся с плечами, катятся слезы и пот, а из широко раскрытого в уродливом овале рта течет полосочка слюны. Женщина все причитает, завывая и всхлипывая, и Винтер опускается рядом с ней на колени, пытаясь успокоить и добиться признания.       —Маргарет... Маргарет, успокойтесь, что же вы плачете? Ничего ведь не понятно, — пытается освободиться от перехватывающей в горе ее руки ладоней женщины Энн, но ее будто не слышат.       Прислуга оттаскивает кухарку самостоятельно, помогая владелице поместья подняться с земли. Кто-то подает разрыдавшейся и не способной остановиться Маргарет платок, а кто-то еще поглаживает по спине, роняя одинокую солидарную слезу. После Энн понимает, что лица собравшихся печальны.       Из распахнутых дверей особняка вырывается Фелиция Далтон, и впервые она кажется Винтер такой стремительной и серьезной. Впрочем цветочница, подобно кухарке, набрасывается на госпожу, после тряся за плечи и лепеча:       —Мы уж думали и вас, юная госпожа, и вас нашли... — сбивчиво тараторит мисс Далтон, то кивая, то громко вздыхая со свистом. — Невозможно, такой ужас... Что же нам теперь делать, юная госпожа? Что же нам делать без Генриха? Бедный-бедный Генрих, его ведь забрали, забрали у нас...       —Скотланд-Ярд? — вскрикивает удивленно Энн-Софи, уже перехватывая панику Фелиции и самолично цепляясь в ее острые плечи, о которые можно порезаться. — Они узнали о ферме Шепард? Они будут судить Генриха?       Сперва непонятливо мисс Далтон отстраняется, а после делается привычно безумной и приобнимает Винтер за плечи. Теперь Фелиция уводит девушку к особняку, молча, заставляя Энн все более отчаянно вглядываться в бледное острое лицо, и у самых дверей признается:       —Боюсь, юная госпожа, нашего славного Генриха убьют без суда, — качает она головой, будто не замечая взметнувшуюся ладонь Винтер, зажавшую в неверии рот. Брюнетка все еще думает о полиции Лондона и смерти фермеров. Но высокая тонкая женщина, скрюченная, однако, как старая палка, рушит надежды и иллюзии: — Бедного-бедного Генриха забрала Атлантида. Они только оставили рядом с телом Джозефа Маршала письмо, в котором сообщили, что дворецкий у них. Генрих уже мертв, юная госпожа — наш враг беспощаден.

***

      Энн раздражает, ввергает в уныние то, что все глядят на нее с соболезнованием, что на каждом лице в особняке мелькает эта солидарная с Фелицией мысль: седой старик уже мертв, раз попал в лапы организации. Такая радикальность и бескомпромиссность поражают, но куда больше злят — в этих людях словно не осталось никакой надежды.       Оливера Уэйнрайта о случившемся уже известили, о произошедшем знают все информаторы и соратники. Энн уверена, что даже не прибывшие до сих пор в поместье союзники, чья дорога затянулась, проинформированы об "утрате" дворецкого. Винтер готова биться головой о стены и переворачивать шкафы, ломать мебель и даже выпрыгнуть в окно — хочется, чтобы поместье вновь наполнилось хоть какими-то звуками. Но нет, одно только молчание на этажах, в коридорах и комнатах. Энн даже готова услышать отпевание Генриха. Впрочем, она признается, что в подобном случае не выдержала бы и ударила приглашенного священника, веля замолчать и провалиться сквозь землю, к тому самому дьяволу, против которого настроена церковь, в царство.       Тихий стук в дверь кабинета вырывает из раздумий, и девушка вяло поднимает усталый взгляд. Она клянется себе: если вновь увидит Фелицию, уверенную в потере старого дворецкого, то накричит на женщину. Однако только светлая голова Каина, неуверенная и рассеянная, появляется в проеме.       —Госпожа, прибыл какой-то господин, — с явным сомнением в голосе оповещает слуга, — говорит, что хочет забрать конверт с билетами от графа Фантомхайва.       —Билетами? — Энн не знает, что удивляет ее больше: появившийся наконец человек Сиэля или содержимое письма. Девушка надеется лишь на то, что билеты эти связаны с каким-то криминальным представлением, где граф должен провернуть одно из своих собачьих дел. Смерив неуверенного Каина взглядом, брюнетка кивает: — Проводите гостя в гостиную на первом этаже, я сейчас спущусь.       Винтер требуется время, чтобы привести себя в порядок — лицо совсем бледное, а пользоваться косметикой девушка не умеет. Глядя в зеркало, решая, что всё могло быть куда хуже, Энн только умывает лицо, тяжело вздыхая. Руки соскальзывают с бортиков раковины, и девушка возвращается в кабинет за конвертом.       —Лишь бы не шутка графа, — надеется Винтер, выходя в коридор.

***

      Мистер Лау такой же необычный и яркий, как безымянная гостиница оппозиции в Лондоне. Впрочем, он такой же неоднозначный, как и заведение Шарлотты и ее тетки. Усомниться в том, что этот высокий человек является представителем одной из восточных стран, невозможно, как и невозможно поверить, что он до конца адекватный. Энн готова смириться и поверить в то, что все знакомые графа Фантомхайв столь же непредсказуемы в своем поведении и манерах, как и он сам.       —Эти билеты граф нам подарил. Правда, он ничего не делает без задней мысли, наверняка затем попросит что-то взамен или в самый последний момент оповестит о том, что на представлении появиться одна из крыс... В дружбе с юным графом есть свои минусы, но и плюсов достает, — потягивает чай из расписного сервиза, который вовсе не волнует Винтер, мистер Лау. Голос его мелодичный и даже шутливый, однако он часто говорит страшные вещи, не меняясь в лице.       Однако интересуют Энн-Софи даже не слова или билеты из конверта, распечатанного гостем бесцеремонно, в первые же секунды (несмотря на вечную лукавую полуулыбку, мистер Лау мало кому доверяет). Забавляет брюнетку и не девушка с яркими янтарными глазами, смотрящими на все с хищным безразличием, а то, что гость не открывает глаз. Энн следит за мужчиной постоянно, не сводя взгляда с того момента, как заметила эту необычную черту, но он отчаянно отказывается удовлетворить ее невысказанный интерес.       —Получается, вы сотрудничаете с графом Фантомхайв? — безыдейно спрашивает Винтер, получая в ответ тихий смешок.       Мужчина прикуривает трубку, и от незнакомого запаха голова идет кругом. Невольно хозяйка дома отмахивается от клубов, пущенных в ее сторону. Мистер Лау вновь смеется, незаметно и тихо, будто желая слиться с успокаивающим интерьером гостиной:       —Думаете, шанхайская мафия будет сотрудничать с Цепным псом королевы? — слышится ускользающий голос мужчины, и Энн-Софи уже откровенно щипает себя за руку, понимая, что курительная смесь в трубке не из обычных. Чувства то ли притупляются, то ли делаются куда сильнее, безумнее. — Информация, я продаю ему информацию о соперниках, которые мне так или иначе мешают. И граф их устраняет — наш своеобразный союз полезен каждому.       — Вы сказали шанхайская мафия? — Энн не выдерживает тяжелой вялости, от которой заплетается язык и путаются ноги, и почти подскакивает с кресла, тут же хватаясь за мягкую спинку. Под пристальным взглядом девушки, что сидит на коленях гостя, Винтер распахивает окно, чуть ли не по пояс высовываясь наружу.       Мистер Лау откладывает трубку в сторону.       —Разве я говорил? — удивленно переспрашивает мужчина, по-прежнему не открывая глаз, и тут же поворачивается к спутнице. — Я говорил, Лан-Мао?       Та только мотает головой, руками поглаживая упругую грудь, а после поднимается с дивана и принимается сжимать плечи представителя востока. Нехотя Энн возвращается в кресло, остерегаясь теперь приближаться к Лау: причины дурманящего запаха не понятны.       —Граф очень целеустремлен в своей охоте на крыс, хотя это забавно — разве не коты охотятся на мышей? — кажется, мужчина говорит с самим собой, однако игнорировать его у Винтер теперь не получается. Невольно девушка следит за тем, как гипнотически шевелятся темные губы (будто думает, что гость способен нашептать заклинание). — Во многом, конечно, заслуга дворецкого Фантомхайв. Его зовут Себастьян, вы знали?       Энн мотает головой, ощущая, что онемевший недавно язык еще не чувствуется.       —К слову, Себастьяном звали и пса графа, насколько мне известно.       —Зачем вы это мне рассказываете? — наконец интересуется девушка, и от ее голоса или вопроса мистер Лау загадочно расплывается в улыбке, чуть клоня голову в сторону. Лан-Мао по-прежнему сжимает плечи.       —Зачем? — словно передразнивает мужчина. — Чтобы к моменту, когда я заговорю об Авроре, вы несильно удивились, леди Винтер. Впрочем, вижу по вашему лицу, что мне это не удалось.       —Об Авроре говорил и граф, — вспоминая о том, что уже затянулось поволокой тумана, — были проблемы и поважнее — призналась девушка. Она вспомнила и о Томи, чья семья рьяно требовала ответов от Генриха и Оливера не только в письменном виде, вспомнила и о движущемся мертвеце. — Вы хотите говорить об экспериментах Авроры?       —В последнее время граф очень продвинулся в этом вопросе. Он просил меня подыграть и спонсировать общество материалом — знаете, на улицах Лондона всегда можно отыскать тех, кто не брезгует продать какую-то часть себя ради денег, — будто Энн действительно должна была это знать, отозвался мистер Лау. — Не без трудностей нам удалось узнать пару имен и, собственно, то, как трупы начинают ходить. В их мозгу, видите ли, находится некий аппарат, устройство, которое пускает по всему телу электрический импульс.       Мужчина поднялся с дивана, вынуждая Энн неосознанно вжаться в кресло, а после принялся перебирать корешки книг на одной из полок. В какой-то момент голос его стал менее веселым и даже походил на недоверчивый тон, однако после баловство, взрослое и опасное, вернулось:       —Сам я, знаете ли, не верю, что с помощью тока можно воскресить хотя бы собаку или бабочку. Наверняка есть что-то еще...       —Вы говорили об именах? — напомнила Энн, переводя порой взгляд на Лан-Мао, что впервые опустилась на диван в приличной позе, чуть непринужденной и свободной. — Членов Авроры уже устранили?       —Ну, если бы этим делом занимался не граф, а Скотланд-Ярд, например, — с издевкой хохотнул Лау, — всем бы удалось скрыться и избежать наказания. Но у нашего общего знакомого почти королевская подпись в руках: как Иисус нес слово Божье, так и Фантомхайв творит от лица Ее Величества. Добытые имена привели нас к высококлассным специалистам, а вот основатели и спонсоры остались за кулисами... Впрочем, имя Закари Винтер взволновало графа и, думаю, вас тоже.       —Это, должно быть, совпадение, — без лишней обескураженности, повременив с ответом пару минут, наконец отозвалась девушка. — Не то чтобы эта фамилия была распространенной, но и не редкая она, даже на кличку похожа в некоторой степени. Даже в Лондоне можно отыскать с десяток одноименных людей.       —Правда ваша, — неожиданно признался мужчина, вытаскивая одну из книг и раскрывая на определенной странице. Впрочем, глаза его до сих пор были закрыты, и потому подобные действия казались Энн глупыми. — Граф, кажется, решил так же. Однако если у вас возникнут хоть какие-то сомнения, сообщите мне — мы с Лан-Мао что-нибудь придумаем.       Брюнетка только кивнула.       —К слову, леди Винтер, скажите, — опускаясь на подлокотник и хлопая книгой, навязчиво начал гость, — отчего же все в вашем доме столь печальны? Вы явно напряжены, хотите расслабиться?       Лан-Мао передвигалась бесшумно и грациозно, как самовольная кошка. Впрочем, отличала девушку от последней невероятная покорность и то, что понимала своего господина она без слов — словно общались они на каком-то ментальном уровне. Ловкие и почти невесомые руки опустились на плечи Винтер, и та чуть вздрогнула.       —Не бойтесь, она не поломает вас, — с уверенностью в том, что китаянка способна на подобное, отозвался гость. Горьковатый дурманящий запах вновь ударился в нос, а дым поволокой закрыл глаза. — Расскажите, что вас тревожит, и я найду выход. Для вас бесплатно, леди Винтер...       Энн была уверена, что мистер Лау не касается ее, что он уже даже где-то в противоположном углу комнаты, вновь опустился на диван, возвращаясь к чаю, однако тело брюнетки было убеждено, что голос и его вибрации притрагиваются к коже изнутри, тревожа связки и сухожилия. Теперь тяжелели даже не ноги и руки, но атмосфера вокруг становилась тяжелой, вопиюще громоздкой и душной, но вместе с тем отчаянно легкой — ты верил, что мог вспорхнуть подобно бабочке.       —Что же вас гнетет? — разошлось эхом по комнате, и все внутри перевернулось.       —Генриха, дворецкого поместья, похитили, и я представления не имею, что с ним стало. Однако все вокруг безмолвно уверовали в его скорую гибель, — послушно и даже покорно поделилась Винтер. — О нем уже говорят как о покойнике, и становится слишком тяжело от подобного. Я ненавижу гадать — слишком много времени потратила на тайны и предположения, — хочется хоть раз узнать правду сразу, без лжи, стремящейся обезболить...       Неожиданно сознание стало возвращаться, и Энн осознала, что Лан-Мао уже очень давно сидит с гостем напротив, не обращая на нее никакого внимания. Мистер Лау только закивал головой:       —Граф знаком с одним человеком, который, как ни странно, о смерти знает всё. Я возвращаюсь в Лондон и могу показать вам это место, в честь нашего знакомства, леди Винтер. Если ваш дворецкий мертв, вам расскажут об этом всё, даже если тела не будет рядом. Поедемте?       —Только если вы не будете больше курить, — ощущая нечто острое и болезненное, проходящее по телу резкими мгновенными и спонтанными импульсами, откликается девушка.       Мистер Лау смеется.

***

      Маргарет сопротивлялась долго, почти цепляясь в подол платья и вспахивала старыми коленями пол. Фелиция грозилась стать поперек дверей или вовсе броситься под карету. Энн-Софи же была непреклонна, заскакивая в карету уезжающего гостя. Примерно в тот момент протесты мисс Далтон превратились в советы и мольбу быть куда более осторожной, и женщина обратилась к с улыбкой наблюдавшему за всем этим представлением господину.       —Прошу вас, если вы друг графа, приглядите за юной госпожой. Ей в Лондоне слишком опасно, не спасут даже прятки...       Выглядывая из кареты, мистер Лау, кажется, впервые открыл глаза. Энн не видела их, этих шоколадных зрачков, вполне обычных, вопреки ожиданию, однако ощутила возбуждение, прошедшее от кончиков пальцев до самых пят. Шепчущий голос добил окончательно, вынуждая скукожиться в углу повозки и молчать до самого Лондона:       —Мы с леди Винтер подружились, и, в отличие от графа Фантомхайв, я своих друзей не привык предавать. Вы ведь не желаете меня убить? — не ожидая ответа, обернулся гость, после возвращаясь в карету. Кажется, окинув столпившуюся прислугу увлеченным взглядом, представитель востока заключил: — Уверен, знай я вашего дворецкого, мне было бы так же грустно, как и вам...       Лондон спал после праздничных дней, несмотря на то, что фестиваль закончился уже очень давно. Время было далеко после полудня, однако солнце увлеченно нависало над городом, норовя заглянуть в окна длинных серых зданий, холодящих отчего-то спину, в витрины магазинов, опустевших после скандальных гуляний, и даже в самое темное и неприятное здание столицы. Улицу, на которой обосновалось столь сомнительное, но рано или поздно знакомое каждому заведение, прозвали проклятой, хотя люди сновали из сторону в сторону здесь постоянно — они просто привыкли не замечать кричащей вывески, внушая самим себе, что смерть ждет за углом не их, кого угодно, но не их.       Людей на улицах было мало. Где-то в центре они еще мельтешили на дороге, мешая повозкам и каретам, а там, где лица становились безыдейными и пустыми, где люди невзначай напевали себе под нос мелодии, машинально проделывая привычные вещи, горожан и вовсе было трудно отыскать. Энн наблюдала за всем этим с невероятной печалью. И спроси кто-нибудь девушку о причине подобного чувства, она бы не сумела ответить: в голове смешались мысли о Генрихе и Атлантиде, об Авроре и Закари Винтер.       —Добрались быстрее, чем ожидалось, — почти просвистел мистер Лау, вынуждая задумчивую девушку моргнуть, после заинтересованно выглядывая в окно. Винтер ожидала увидеть библиотеку или покосившийся домишко, где жил бы вольный писатель-журналист, однако открытие, которое сделала брюнетка, прижавшись к стеклу, ее удивило.       Здание не было высоким, не было сложным в архитектурном плане или каком-нибудь другом. Оно просто было скучным и безыдейным, холодным и безжизненным. Оно не походило даже на заброшенные постройки — от этого строения словно ничего и не исходило вовсе, не веяло старостью или тоской. Глубокая печаль, однако, охватила сердце, которое билось теперь в такт дергающемуся носку сапога. Забросив ногу на ногу и облокачиваясь тонкими руками на заколоченные деревянные ящики, у самой двери сидел человек. Он забавно покачивал острым носком кожаной обуви, будто перемешивая воздух, но интересовало Энн-Софи не это. И даже не струящиеся по спине серебряные волосы, блестящие в солнечных лучах, или явственные шрамы — брюнетку беспокоила сама личность. Информатором, который, по словам мистера Лау, знал о смерти и ее подопечных всё, оказался Гробовщик, встреча с которым несколько дней назад ввергла Винтер в непередаваемый коктейль эмоций.       Покидала карету девушка осторожно, с подозрением поглядывая в сторону директора похоронного бюро. Сам мужчина же, будто наслаждавшийся минутами тишины на вечно шумной улице, заметив появление гостей, поднялся с незамысловатого сидения, затем и вовсе скрываясь за широкими дверями.       —Не показывайте ему страх, — отчего-то нашептал мистер Лау (будто его мог кто-то услышать), — он, как собака, чувствует нервозность.       Девушка только кивает, сдерживая порывы, из-за которых готова просить мужчину пойти с ней. Энн отчего-то совсем не хочется заходить в те же двери одной (она признается, что вообще не хочет туда заходить), однако сознание тактично напоминает, что, помимо нее и хозяина заведения, внутри наверняка найдутся мертвые тела. С отчаянием на лице Винтер толкает дверь, табличка на которой, вероятно, впервые говорит о том, что похоронное бюро не работает.       Почти заглатывая в свои мрачные объятия, окрашивая волосы и кожу, глаза и губы в темные оттенки, чернота обвивает появившуюся в своей обитель фигурку, кажущуюся ничтожно малой во вселенной вечной печали. Мрак ударяется о тело Энн-Софи и, вопреки ожиданиям, не разбивается о ее силуэт, но поглощает и его, приручая, делая покорным и спокойным. Здесь серая пыль, вяло летящая в пространстве, является самой светлой вещью.       Привыкшие к темноте глаза вдруг вылавливают из мрака блестящие подсвечники замысловатых форм, чьи изгибы путают воображение, блестящие бока стеклянных банок, в которых застыло нечто отвратительное, но знакомое каждому (Энн и думать не хочет, что это сердца), а затем натыкаются и на гробы. Они разбросаны здесь как грибы в лесу. Девушке само наличие гробов не кажется удивительным — она ведь оказалась в лавке гробовщика, — но вот их количество немного напрягает. Словно от скуки, что обуревает временами, местный хозяин и властитель, стругает дерево, придумывая все более необычный декор или строение. Энн отчего-то уверена, что одинаковых склепов она здесь не отыщет.       Стук каблуков слышится в соседней комнате, отделенной от просторного помещения потрескавшейся и исцарапанной аркой (словно от боли ее изранило подстреленное животное), и Винтер жадно вглядывается во мрак, почти выкатывая глаза. Гробовщик выплывает из темноты, и только благодаря серебристым волосам и мраморно-бледной коже можно отличить его от стен. Каким-то неведомым образом свечи в замысловатых подсвечниках вспыхивают (даже их свет кажется леденяще-белым), и Энн уже пятится к выходу, когда стальной голос останавливает ее:       —Как ты выжила? — задает размашистый вопрос мужчина, и брюнетка понимает, что четкого ответа на него нет. Она понимает, что может ответить тысячью разными способами (хоть воображения и не хватит), и ни один из ответов не будет верным.       Хозяин снимает одну из банок с полки — когда он тянет руки, широкие рукава его одежд сползают, оголяя ужасные шрамы, — после откручивая крышку.       —Я хотела узнать о Джозефе Маршале, — спонтанно отзывается Энн-Софи, понимая вдруг, что тишина ни к чему не приведет.       —Ложь, — смеряют ее ледяным тоном, и стремительные шаги после впечатывают в дверь спиной. Шрам на лопатке отзывается болью. — Почему ты здесь?       Этот вопрос из серии безответных, какие задавал Сократ, но Энн, вероятно, от страха, не замечает его риторичности и неоднозначности:       —Мне сказали, вы можете сказать о человеке всё, если он уже умер. И я хотела узнать... — тараторит брюнетка, когда ее вновь перебивают, отчетливее вколачивая в панель за спиной.       —Ты ведь прекрасно знаешь, что мать и отец погибли за тебя, как и сотни других людей, что же еще нужно знать? — Ледяная рука ловко и, хотелось бы, незаметно перебирается на шею, а длинные ногти, являющиеся продолжением тонких пальцев, оставляют на горле алеющие полумесяцы. Мужчина безрадостно добавил: — Хотя я был уверен, что и ты погибла вместе с ними. И что проклятие наконец оборвалось.       —Я понятия не имею, о чем вы говорите, — вырываясь из хватки и отходя на, как ей кажется, безопасное расстояние, признается Энн. Винтер требуются особые усилия, чтобы развязать язык и не заплакать. В голове лихорадочно всплывают сплетни толпы на площади. — И я не уверена, что мы с вами знакомы, мистер...       —Мистер? — удивленно то ли передразнивает, то ли переспрашивает Гробовщик, будто пробуя новое слово на вкус, а после, согнувшись почти пополам в обратную сторону, заходится истеричным хохотом.       Винтер невольно хватается за ткань платья и впивается ногтями в ладони, надеясь понять: заснула ли она от табака Лау или дейсвтительно оказалась в столь странной ситуации.       — Мистер! — пыхтит эксцентричный хозяин лавки, повторяя полюбившееся слово, и из его голоса в конец пропадает любая сталь, однако появляются скользкость и шутовство, даже приторная вялость. — Леди Винтер, надо же, кто-то поковырялся в вашей голове, и вы не помните столь серьезных вещей, как смерть родителей.       Мужчина стучит по лбу девушки ногтями, вынуждая ее обреченно втягивать шею в плечи, а затем резко разворачивается и уходит к столу, тихо посмеиваясь. Гробовщик всё повторяет, что это "забавная игра, очень забавная", а Энн передергивает от ужаса. "Нужно броситься к выходу!" — настаивает сознание, но протяжно скулит, когда человек в рясах останавливается, словно услышав эту мысль. На самом же деле Гробовщик только берет банку с органами в формалине, и Винтер понимает, что это сердце. Мужчина просовывает длинные пальцы, после обхватывая орган, и вытаскивает его.       —Вы поверите, если я скажу, что это сердце вашего отца? — прикладывая веселящую его вещицу к груди девушки, пачкая платье в формалине, интересуется безумец, и Энн ошарашенно смотрит то на него, то на орган, боясь шевельнуться. Остановившееся сердце будто заражается ритмом ее собственного, стучась теперь в унисон.       Отказываясь верить словам директора бюро (а он настолько нереален, как и сны, что ты готов поверить в любую из его историй), Энн мотает головой.       —И верно, —Гробовщик возвращает сердце в банку, после с силой швыряя ту на пол.       Винтер вскрикивает от неожиданности, подскакивая на месте, а осколки разлетаются и звенят, формалин брызгает во все стороны, пачкая стены и юбку. Девушка отшагивает назад (она бы побежала, если бы не страх), однако там ее поджидает лишь деревянная перегородка. Остановившееся и разбухшее сердце, противно серого цвета, теперь валяется у самых ног Энн, пытающейся вжаться в стену. Ей кажется, что орган хрипит и отплевывается от жидкости, как рыба, выброшенная на берег.       —Верно, — продолжает недосказанное предложение Гробовщик, — это никак не может быть сердцем Ричарда или Марисы, потому что это сердце пьянчуги Джона, избивавшего сына и жену, скончавшегося от инфаркта. К тому же от ваших родителей, боюсь, ничего не осталось, даже праха. Какие сердца?!       Гробовщик вновь посмеивается, но этот смех похож на лай больной собаки или подавившейся костью, что царапает глотку, кошку. Неожиданно мужчина цепляет руку Энн, и девушка уверена, что на запястье останется лиловый браслет. Насмехающийся голос почти умоляет:       —Раздавите это сердце, леди Винтер, раздавите, оно ведь уже остановилось.       —Что вы несете? — Пальцы на запястье сжимают кости до хруста, и Энн отчаянно цепляет свободной рукой ладонь Гробовщика, тихо скуля. Безумец лишь обворожительно улыбается, и его улыбка стремится обогнать шрам на лице.       —Наступите на него, — не отстает глумливый голос. — Наступите.       —Я не буду... — хнычет девушка, уже откровенно дергаясь и вырываясь. — Отпустите, пожалуйста...       Сильная, несмотря на тонкость кистей, рука седовласого мужчины дергает плаксивого ребенка на себя, разворачивая, как в танце, а после бледные ладони, обжигая холодом, опускаются на содрогающиеся плечи. Крик звучит над самым ухом, устраивая в голове погром:       —Раздави! — крик бьется в агонии о череп, раздваивается и повторяется с нарастающей громкостью. Он разрывает извилины, прокалывает их и, подобно копью, пронзает насквозь, ожесточая мысли и желания, а мерные колокольчики трещат по всей голове.       И Энн, не выдерживая, вторит этому крику, надрывая горло:       —Прекрати! — протяжно орет девушка, как раненная белуга. Раненная настолько, что сорвать голос — единственный способ ощутить остаток жизни.       Словно истратив все силы, не ощущая удерживающих более бледных ладоней, девушка в который раз падает на колени, лбом утыкаясь в собственные руки. В глазах темно, а слезы разъедают кожу, и слюна стекает по подбородку, как после страстной ночи. Темные полы одежды шелестят за спиной, и вот — мужчина опускается рядом на колено, подбирая остановившееся сердце.       —А Мариса моё сердце раздавила... — печально замечает Гробовщик.       Дверь похоронного бюро открывается довольно медленно, и голова мистера Лау уже проглядывается в лучах заходящего солнца.       —Игра более чем интересная, — бросает седовласый мужчина, скользя рукой по дрожащему плечу Энн и цепляя темную прядку волос. Уже останавливая бегущую прочь девушку в самых дверях, Гробовщик оповещает: — Нет, леди Винтер, дворецкий еще жив. Но всё решится очень скоро, лучше закажите гроб. До встречи.       Энн Винтер не отвечает ничего, боясь даже оглянуться. Она не оборачивается, мысленно прося свет испепелить самого себя и ее заодно, а проклятия сыплются на всё, что мельтешит перед глазами. Отчаянно девушка почти молит мистера Лау вернуть ее в поместье, а смех Гробовщика сливается с всё еще звенящими в голове колокольчиками. Энн убеждается, что эти звуки слышит лишь она.