Наследство

      Тереза Винтер была крепкой женщиной, которая ставила перед собой достижимые цели и терпеливо выдерживала все невзгоды. Она пережила гибель юного брата, которому не смог помочь ни один врач, она стерпела смерть своей матери, за которой вскоре последовал и отец, не сумевший смириться с глубокой душевной раной. Эта женщина управилась с финансами семьи и подняла их на новый уровень, сумев привлечь внимание общественности и более высоких слоев общества. Однако стоит признать, что Терезе Винтер посчастливилось умереть до того момента, когда бы она узнала, что ее муж Рандольф, всегда справедливый и верующий, обратился в иную религию, спалил деревню избранника дочери, убил свою дочь, нацелился устроить своеобразный геноцид и возвеличил себя до ранга "избранный". Подобного кошмара Тереза не вынесла бы, и ее душа, не растворись она после смерти, вопила бы, истязаемая остатками человеческих чувств.       Тереза воспитывала Закари и Марису по тем законам, по каким жила сама. Она не отрицала библейских заповедей, но всегда наказывала слушать свою совесть. И сын, часто ворчливый, но безумно любящий проказы, наверняка разочаровал бы мать... Тереза Винтер с самого детства учила детей быть сильными и самостоятельными, никогда не скрывала от них жестоких реалий и чаще всего прочего молила не предавать друг друга.       —Что сказала бы мать, увидь она, что наша семья поступила с точностью наоборот ее советам и мольбам? — очень часто, утыкаясь в плечо мужа, шептала Мариса, не понимая, как всё так завертелось. Прикосновения Ричарда были лучшим и, возможно, единственным лекарством, как и сопящий в соседней комнате ангелочек. — Если бы она не умерла, всё было бы иначе...       Тереза Винтер умерла через неделю после того, как у шестнадцатилетней дочери проявился дар предвидения. Свои последние дни, прекрасно зная о гибели, женщина посвятила раскрытию тех секретов и тайн, которых никто никогда не озвучивал. Однако после ее гибели игральные кости перешли к тем, о ком тоже никогда не говорили здесь, внизу, в мире людей, — к жнецам.       Возможно, попади душа Терезы Винтер скучному Т. Спирсу или монотонному Артуру, история имела бы иные повороты и развязки (возможно, она бы уже закончилась), однако пленка жизни этой женщины, таящей в себе куда больше света, чем печали, встретилась с косой эксцентричного и уже в те годы думающего жнеца, который после вынудил себя отказаться от имени и прошлого.       —Так вы действительно существуете... — понятливо кивала женщина, завидев в окне гостиной темный силуэт. — Моя мать говорила о вас, о ваших способностях и исключительности. Быть проводником, вероятно, сложно...       —Верно, не каждый способен забрать человеческую душу. — Жнецы не говорят с людьми, они только наблюдают и запоминают. Однако Гробовщик никогда не любил общепринятые правила, и, возможно, Терезе повезло, что этот жнец был куда более любопытным и особенным, чем все остальные. — В книге судьбы ваши часы уже остановились, однако причина смерти отсутствует. Даже я вижу это впервые... Здесь, кажется, не произойдет пожара или потопа, не появится вор. Что скажите?       —Остановится сердце, — призналась Тереза, поднимаясь с дивана. Она застыла у камина, вперившись взглядом в семейное фото. — Так было у всех женщин в моем роду.       —У вас нет порока сердца, — закидывая ногу на ногу, усаживаясь на подоконнике, утверждает жнец, заглядывая в увесистую книгу. Длинным пальцем он водит по строкам, только раскачивая носком строгих сапог, которые совсем ему не идут, а после и вовсе заскальзывая в гостиную. — Мне интересно. Расскажите о своих предках, и я дам вам время попрощаться с семьей.       Предложение очень заманчиво, но Тереза признается, что ей не нужны условия и лишнее время:       —Я могу рассказать всё за просто так, — отзывается в полумраке женщина, невольно сравнивая волосы нереального гостя с висящей в небе луной. — Хотя люди не привыкли делиться информацией за пустоту... — Тереза думает какое-то время, а после довольно бойко разворачивается к жнецу, любопытному и заинтересованному. — Развеселите меня перед смертью, — замечая удивленный взгляд салатовых глаз, женщина только улыбается, проводя пальцами по лицам на фотографии. — Нет в этом мире ничего более дорогого, чем счастье, поверьте.       Гробовщик не знал забавных историй или ситуаций — любой его рассказ вызывал на лице будущего клиента только оттенок улыбки, больше сострадательной и тоскливой — Тереза Винтер будто сочувствовала жнецам, которые совершенно не умеют смеяться, всю жизнь наблюдая чужие счастье и радость, в конце обрывающиеся смертью.       — Научитесь улыбаться, и вам будет проще, — советовала в ту затянувшуюся последнюю ночь Тереза. Она бы удивилась, узнав, что из всех тех, кому она когда-либо желала помочь, послушал ее тот, от кого этого можно было ожидать меньше всего. — Что же, вы старались развеселить меня, но я рада, что последние мои часы были такими. Я обещала рассказать о своей семье...       Даже среди жнецов легенда появления ведьм, связанная с проклятием ангела, является простым мифом, в который не верят. Однако в ту роковую для Терезы (и как оказалось, себя самого) ночь Гробовщик узнал, что легенды действительно несут в себе долю правды.       Около восьмисот лет назад люди развязали войну с теми существами, сущности которых не понимали. Пользуясь помощью невероятного по силе союзника, не догадываясь о том, на чью сторону ступило и в чьи слова уверовало, человечество боролось против ангелов, заручившись поддержкой совершенно противоположных сущностей. Около пятисот лет, после долгих войн и смены сторон, люди начали войну против всех и сразу. Они поняли, что демоны пожирают их души, а ангелы следуют своим интересам, желая возродить свой род и вернуть ему первенство, могущество.       Первой проклятой была Анжу. Ее как жену военного предводителя тех времен проклял ангел-спаситель, заперев часть своей души в человеческом теле. Ангел говорил: "Когда придет Грядущее, я возрожусь из осколка собственной души, что будет передаваться от ребенка к ребенку. Когда люди вновь решат обратиться к демоническому роду, война наконец подойдет к концу и завершится, придет поражение, знаменующее победу..." У Анжу, проклятой и начавшей долгую историю, появились определенные способности: будущее представало перед глазами, в моменты злости то разбивались горшки с водой, то поднималась буря...        Однако передающийся из поколения в поколение дар со временем угасал, проявлялся всё слабее и позже. Из-за того, что проклятие переходило лишь от женщины к женщине, его носителей прозвали ведьмами. Были поколения, в которых женщины доживали до шестидесяти и только потом узнавали о даре. Были и те, на ком, решали, проклятие оборвалось. Однако у матери Терезы способности, утраченные на столетия, проявились вновь, вспыхнули с невероятной силой, говоря лишь о том, что то самое Грядущее приближается.       Пробабушка Марисы Винтер погибла в тридцать семь лет, когда двадцатилетняя Тереза предсказала дождь, что застанет их посреди дороги. У Самой же Марисы дар проявился в шестнадцать.       —Я только думаю, сколько еще всё это продлится и на ком оборвется, — призналась перед смертью Тереза, заглядывая в салатовые глаза. — Так хочу узнать, чем всё закончится...       —Но вы не узнаете, — успокоил в ту ночь Гробовщик, ловко перерезая пленку жизни и долго еще стоя над опустевшим сосудом. Его очень интересовали забавные вещи, но вся эта история была не просто забавной — она была крышесносной.

***

      Мариса и Ричард относились к своим судьбам с подозрением. Они волновались о Рандольфе, что превратил деревню близ загородного дома в пепельное озеро, беспокоились о том, что их обнаружат и найдут даже на окраинах Миндена, в косом домишке, перекупленном у бедных крестьян. Каждый день появлялись новые проблемы, на решение которых уходили не сутки и даже не дни, а потому Винтер были вынуждены всё чаще оставлять юную дочь на попечение ворчливой соседки, которая, впрочем, серьезно относилась к подвернувшейся работенке (ей за это неплохо платили). С появлением Вернера Меллендорфа обстановка стала чуть проще — хотя бы беспокойство об Атлантиде не терзало нервы, — впрочем, от всех проблем это тоже не избавляло.       Несмотря на возвеличение организации, на встающих поперек горла агентов, посланных Рандольфом, больше всего тревожили Марису и Ричарда не проблемы будущего или прошлого — Энн-Софи занимала все мысли. Мариса не спала ночами, склоняясь над кроватью дочери, мирно посапывающей и лишь изредка ворочающейся во сне. Девочка иногда казалась настолько невинной, неприкосновенной и идеальной, что пугала мать, потому что отделаться от ощущения, что глядишь ты не в глаза своей родной дочери, а кого-то другого, мудрого и пережившего века с тысячелетиями, было очень тяжело. Пожалуй, только бодрящий морской цвет глаз отгонял предрассудки и страхи. И всё же Мариса не могла не любить это дитя, что путалось в ее волосах крохотными ручками, что смеялось, заливисто и звонко, что, забывая обо всем, неслось ей навстречу после долгой разлуки. Дочь Терезы поклялась самой себе, что сделает всё возможное, чтобы облегчить существование Энн-Софи.       Однако спустя шесть лет после морозной февральской ночи, в какую родилась девочка, уверенность женщины пошатнулась — Мариса знала, что этот день настанет и проклятие даст о себе знать, но она и предположить не могла, что это произойдет так скоро...       В то утро Энн проснулась раньше всех, окидывая заинтересованным взглядом пустующие комнаты деревянного домика. Она обежала кухоньку и гостиную, выглянула в окно на одинокую улицу, а затем зашлепала босыми ступнями по деревянным половицам, которые лениво и сонно поскрипывали. Любопытно Энн заглянула в родительскую спальню, резво вскарабкиваясь на постель.       Тычась носом в бледную щеку матери и попутно дергая отца за темные прядки, Энн-Софи лепетала о чудном и странном сне, что приснился ей прошлой ночью. Она все щебетала о том, что видела своего будущего мужа, невероятно красивого, но печального, цвет чьих глаз походил на примятую холодом траву, а Мариса отчаянно вглядывалась в лицо крохи, вынесшей им обеим приговор. Женщина, кажется не дышала и не моргала, только следя за тем, как шевелятся коралловые губки ребенка, как задорно хлопают ресницы и как вскакивает Энн-Софи, размахивая руками от прилива эмоций и чувств. Мариса Винтер была неподвижна, а затем вцепилась в дочь, разрываясь громогласным плачем.       Ричарду пришлось отправить дитя к соседке, ссылаясь на то, что "маме стало плохо и ей нужно побыть в тишине".       Женщина утратила всякую надежду, больше двух часов пролежав в постели, не сводя остекленелого взгляда с деревянного потолка. Носом она ловила каждый новый запах, что проникал в раскрытое окно, кончиками пальцев старалась запомнить мягкость тканей под ней, а волосы, разметавшиеся по подушке, часто настырно щекотали бледные щеки. Казалось, Мариса уже прощалась со всем, что смогла обрести за свое короткое существование (и, несомненно, корила себя за подобное) — ни одна эмоция, кроме страха, не была так явственна и реальна.       —Шесть лет, Ричард... — когда муж опустился на край постели с кружкой травяного чая, отозвалась наконец женщина, чуть привставая. Мокрые следы остались на подушке. — Нашей крохе всего шесть лет — никогда прежде дар не проявлялся так рано, никогда прежде...       Отчаянно, словно отказываясь верить в подобное, Мариса закачала головой, невольно зажимая рот ладонью. Ричард сумел лишь прижаться к похолодевшему лбу жены, обещая, что никуда не денется. Оба тяжело дышали, не зная, что произойдет уже сегодня.       — Энн-Софи станет последним носителем, но я никак не сумею ей помочь, — собравшись с мыслями, призналась Мариса. — Если повезет, я проживу еще неделю, а затем... Тебе придется оберегать нашу дочь, Ричард! Пообещай, что не оставишь ее, как бы тяжело не было, пообещай!..       —Прекрати, — сурово велел Винтер, отстраняясь от жены. Брови съехались к переносице, но на лице по-прежнему отчетливо скользила печаль и толика отчаяния. — Тебе нужно отдохнуть. Не смей говорить подобных вещей.       —Не отрицай очевидного, милый, — замотала головой Мариса, проводя рукой по щеке мужа, — ты ведь знаешь, что от смерти мне не убежать. Как и всем, кто был до меня.       —Не нужно, — неожиданно почти взмолился Ричард, однако Мариса была беспощадна, как и дар, проклявший ее семью. Она смотрела наконец уверенно, требуя клятвы. — Я не справлюсь один, не без тебя.       —Милый, послушай, ты ведь организовал всё это! Ты ведь создал оппозицию и встретился с Вернером! — запротестовала дочь Терезы, почти ошеломленная впервые проявленной Ричардом слабостью. Слезы уже блестели на глазах мужчины, чей необычный цвет унаследовала и Энн-Софи, и Мариса чуть не расплакалась сама, видя, какой любовью окутывал ее муж. — Без тебя мы все давно бы погибли от злобы моего отца, Ричард! Не смей говорить, что не справишься! Ты обязан...       Они просидели в обнимку долго, очень долго. Мариса жадно плутала пальцами в темных волосах, желая запомнить жесткость прядок, временами колючих и дерзких, а Ричард изредка утыкался лбом в бледное хрупкое плечо жены. Только когда в дверь постучала старуха, напоминая о закате солнца, Винтер поняли, что день прошел.       Безрадостно и даже с ужасом Мариса поняла, что этих самых дней ей осталось немного.       Энн на протяжении всего дня мучилась вопросом: что я сделала не так? Она не могла даже размышлять над тем, отчего же старуха-сиделка такая ворчливая, почему не любит местных детей, а потому почти выскочила из старого дома одинокой фрау, взлетая на крыльцо семейного гнезда Винтер. Пытливо девочка заглядывала в лица матери и отца, все пытаясь отыскать нечто важное, что поможет понять события раннего утра и мамины слезы, однако Мариса и Ричард были улыбчивы и спокойны, как обычно. Возможно, именно это их и выдало — ребенок был уверен, что совсем скоро что-то произойдет.       И Энн-Софи была права, послушав предчувствие и вскочив с постели посреди ночи. Девочка прижалась к окну лбом, жадно вглядываясь в темноту пустой улицы, и заметила лишь суетливый силуэт, в котором скоро узнала мать. Мариса боязно огляделась по сторонам (будто об ее отлучке никто не должен был знать), а затем, заскочив в крытую повозку, пропала с окраин Миндена. Остались только рытвины копыт на рыхлой и податливой земле, да отголоски масляной лампы, что качалась над головой безликого кучера.       Кладбище, на котором Тереза была похоронена по собственной воле, отдельно от членов семьи, показалось во мраке около трех часов ночи. Здесь не бесновали даже сверчки, и птицы резко меняли свой маршрут... Роса холодила траву и деревья, а холодный ветер заворачивал виды в невидимое одеяло, призванное сохранить нетронутый и свежий вид. Тихое и таинственное место, где громкие разговоры и даже мысли — простейшее неуважение, почти сливалось с царящим на кладбище мраком, который, казалось, стремился выколоть глаза. Однако Мариса бойко, словно ничего не остерегаясь, шагнула за темные кованые ворота, что тоскливо скрипели на ветру, и смешалась с могильными крестами, местами перекошенными или изъеденными короедами.       Она сновала по лабиринтам, но даже не оглядывалась на имена и фотографии — словно шестое чувство вело куда требовалось... И вот могила матери предстала перед Марисой: не удержавшись на ногах, ощущая слабость всего тела и боль сердца, женщина повалилась на землю, почти хватаясь за почву руками. Чернозем тут же забился под ногти, испачкал светлую кожу, остудил и так заледеневшую от страха кровь. Припадая на колени, почти подползая к кресту, Мариса тихо плакала:       —Я надеялась, что это случится не так скоро, мама. Энн-Софи всего лишь шесть, а дар уже проявился. Я не хочу умирать так рано... — хрипела Мариса, впервые не боясь открыто признаться в своей слабости самой себе. С того дня, как Тереза открыла всю правду об осколке ангельской души, Винтер уверяла себя, что будет готова открыть эту правду и своей дочери, что будет готова отдать свою жизнь. Но когда время дейсвтительно пришло... Мариса поняла, что боится скорой гибели.       Губы женщины были бледнее белых звезд, что изредка появлялись над кладбищем. Где-то вдалеке по-прежнему скрипели ворота, еще дальше бил ржавый колокол, но всё это было таким неважным...       —Я боюсь умирать, — в который раз повторила Мариса, вдруг поднимая глаза и смотря на фото Терезы. — Но еще больше я боюсь того, что именно Энн придется исполнить проклятие, оборвать его. Ей всего шесть, а дар уже проявился — раньше, чем у кого-либо. Ричард будет с ней, я знаю, но... Я не могу бросить их двоих.       —Значит, больше беспокоишься за дочь?       Впервые услышав этот голос (еще и в столь неординарном месте) Мариса с трудом сдержала вскрик, однако уже тогда она поняла, что стоит перед ней не человек. Если бы Тереза могла наблюдать за людской жизнью откуда-то сверху, она бы заметила, что Гробовщик переменился, очень сильно изменился, однако ее дочь встретила жнеца в отставке впервые.       —Кто вы? — заинтересованно вглядываясь в протяжный шрам, на который последние лет сорок все обращают внимание в первую очередь, отозвалась женщина, и широкая улыбка чуть остудила интерес. Впрочем, что-то подталкивало Винтер на разговор. — Работаете сторожем?       —Моя работа имела некоторые сходства со сторожем мест, куда живым нельзя, однако... это было давно, — шелестел голос длинноволосого человека. Мариса даже не слышала, как хрустели под его ногами засохшие листья соседнего леса, пустого от диких обитателей. — Тогда я встретил Терезу.       —Вы знали мою мать?       —Если бы не знал, стал бы говорить о ней?— скептично отозвался Гробовщик, опираясь теперь о покосившийся крест. Окинув фотографию непонятным взглядом, он опустился на колено, проводя пальцами по затвердевшей земле. — Хоть тело и является простейшей оболочкой, его погребение очень важно. Хорошо, что люди до сих пор понимают это...       —Мы говорили о моей матери, — грубо напомнила Мариса, давая понять, что ей сейчас совершенно не до великого. — Откуда вы знали Терезу?       —О, я знаю о вашей семье куда больше, — неожиданно засмеялся Гробовщик. Засмеялся неслышно, но колко, вновь поднимаясь и выпрямляясь. — И могу помочь с остановкой преждевременной смерти. Ваш муж действительно останется с ребенком, которому в наследство досталось проклятие, однако, если учитывать нынешнее положение (отношение Рандольфа, возвеличение Атлантиды, еще некоторые неприятности, что произойдут на стыке столетий...), заботы и верности отца Энн-Софи не достанет...       —Кто вы? — уже догадываясь о значимости и важности этих неподдельно ярких и искусительных глаз, что часто щурились в попытке узреть нечто большее, отозвалась Мариса. Она знала, что слышать ответа не хочет, но знала и то, что без этого ответа пойти дальше не сумеет. — Как вы можете помочь?       —Мне подвластна смерть, и вашу гибель я могу отсрочить. Раньше я был жнецом (и совсем скоро жнецы будут охотится за вашей пленкой ), однако их очень просто отвлечь и сбить с толку.       —И какая же вам с этого выгода? — сперва женщина заикнулась о том, что сказки про Богов Смерти навсегда останутся только сказками, однако после осознала: чем ее история реальнее этой?       Гробовщик только тяжело вздохнул.       —Люди до сих пор ничего не делают безвозмездно? — мужчина только пожал плечами. Бледные пальцы прошлись по фотографии Терезы. — Один человек посоветовал мне улыбаться, и был прав в своих выводах: нет ничего дороже счастья. Вся эта история слишком забавна, чтобы не принять в ней участия.       Серебро заблестело в свете звезд куда отчетливее, почти слепя глаза, а затем ловкие и холодные пальцы подцепили подбородок Марисы:       —Что же, нужна вам моя помощь?       —Так же, как не привыкли делать что-то безвозмездно, люди не привыкли отказываться от чужой помощи, — вкладывая ладонь в чужую, крупную и ледяную, согласилась женщина, всё еще до конца не веря в подарок обычно беспощадной судьбы, но очень на него надеясь. — Я должна защитить свою дочь.       Мариса и Ричард узнавали о Богах Смерти из легенд и поверий. Жнецы именовались различно, но суть их существования всегда заключалась в одном... Трудно было поверить и в то, что один из тех, кто жизнь должен отбирать, в этот раз является чуть ли не амулетом удачи, оберегом — за прошедшие месяцы, что складывались в года, Гробовщик не раз предупреждал падение рояля, несущихся лошадей или сошедшего с рельсов состава. Он так же умело отводил взгляды от крохотного деревянного домика на окраине Миндена, и взгляды эти принадлежали не только людям или агентам Атлантиды.       Энн-Софи росла послушным ребенком, который на частые вещие сны реагировал сначала с удивлением, а после — с безразличием. С годами о сиделке удалось забыть, потому как поблизости всегда была чья-то тень, однако вместе с тем девочка была обречена на вечное одиночество в деревянных комнатах, где ничего и никогда не менялось. Энн начала читать и часто глазеть в окно, наблюдая за близким неплодородным полем, на котором теперь страдали дети, что часто гуляли с ней раньше. На пропажу родителей Энн реагировала куда живее, чем на скуку, однако и этого было недостаточно, чтобы назвать ребенка непослушным. Впрочем, когда Гробовщик решал показаться перед Софи, все кардинально менялось.       Отношение мужчины к девчонке с самого начала колебалось от смирения и безразличия до открытой ненависти. Он то проводил рукой по темным волосам, то скрипел зубами, невольно сжимая бокал до хруста и трещин (что оставляли царапины на ладонях), представляя, что хрусталь — шея ребенка с глазами отца. Мариса и Ричард остерегались подобных неоднозначностей, однако не могли не признать, что и Энн-Софи отчасти была виновата в перепадах настроения жнеца: с появлением Гробовщика она менялась, забывая о всякого рода покладистости и покорности. Всё начиналось со спутанных серебряных волос и утверждений, что мелкие косички смотрятся куда лучше, чем ничего, а заканчивалось открытыми посягательствами на личные вещи, которые служили чуть ли не блестяшками для сороки. Однако было удивительным, как с гнева оба быстро переходили на симпатию: вот Гробовщик от злости сжимает руку на хрупком горле, а девочка шипит и щурится, и вот они уже пьют чай, говоря о том, что волосы Гробовщика похожи на луну.       "Всё имеет свойство заканчиваться", — напомнила однажды судьба, говоря о том, что игре Гробовщика, как и затянувшемуся веселью, пора прекратиться. В ту ночь, когда задержка в изъятии пленки Марисы Винтер стала непозволительной, когда жнецы и Атлантида вышли на след Винтеров, Минден и его окраины были стерты с лица земли. Тогда погибли Эрла Блумфилд, в хаосе принятая за Энн-Софи, Мариса и Ричард, некоторые из жнецов, что оказались самонадеянны, не имея даже представления о том, каким разъяренным может быть жнец, помешанный на веселье, у которого это веселье отняли. В ту же ночь к протяженному шраму на лицу Гробовщика прибавились шрамы на груди и животе, на руках и плечах...

***

      —Эта женщина должна была умереть девять лет назад, — утратив всякого рода уверенность, запыхавшись и стискивая зубы от боли (на боку зияла кровавая пропасть), утверждал один из жнецов, что противостояли Гробовщику. — Вы ведь лучше всех понимаете недопустимость таких задержек! Они создают огромные беспорядки! Мы не можем делать исключений — человеческая жизнь не в наших руках!       —Сделай только шаг, — оскалился среброволосый жнец, перехватывая косу, стоило собеседнику пошатнуться. Огромные рытвины, оставленные оружием Гробовщика, внушали страх, однако обращенные в крупицы дома и тела жителей города вызывали лишь отчаяние. Как и тело уткнувшейся лицом в землю Эрлы Блумфилд — Мариса неслышно содрогалась над ним, искренне моля о прощении Палмера и Николь.       —Эта война бессмысленна! — переходя на высокие тона, заверил один из покалеченных жнецов. Впрочем, и бледную кожу Гробовщика оттеняли алеющие разводы... — Жнецам дела не должно быть до Атлантиды и ее глупых стремлений! А уж тем более нам не позволено давать людям столь долгую отсрочку! Даже Копернику отвели три дня, а он ведь был великим человеком! Так отчего же эта женщина заслужила девять дополнительных лет жизни?!       —Все они должны были жить куда дольше, — неожиданно признался жнец, однако понять его не сумели. Только Ричард тяжело вздохнул, прекрасно зная историю проклятого ангелом рода ведьм. Так же Ричард отлично знал о том, что сегодня умрет — дыра в животе не могла чудным образом затянуться. И когда это поняла Мариса, она быстро забыла об Эрле и нужных публике оплакиваниях — в конце концов, все должны были поверить в то, что погибшая дочь Блумфилдом — это Энн-Софи.       —Ричард... —не зная, что и делать со сквозным отверстием, сквозь которое можно было заметить и черное от смога небо, и разрушенный город, камень которого перемешался с человеческими ошметками... Даже новый раунд бойни между жнецами можно было узреть через эту дыру (от столкновения этих существ содрогалось всё вокруг, всё вокруг и переворачивалось вверх головой). — Что же мне делать, Ричард...       —Энн в порядке, — захлебываясь алыми ручьями, убедил мужчина, напоминая, что было их главной целью. Что было целью их жизней. — Наша дочь жива, и дар, который ты называла проклятием, всё же спасет этот мир от Грядущего. Энн такая же сильная, как и ты, она найдет путь. К тому же... Блумфилды не бросят ее.       Очередной шквальный ветер, раздирающий кожу, прошелся в нескольких метрах, уходя на километры вперед, а Мариса отчаянно вглядывалась в лицо мужа. Она чувствовала его боль, слышала прощальные нотки в голосе, но никак не могла принять подобного.       —Знаешь, Энн, она ведь... — начал было Ричард, но вдруг остановился, словно осознавая, что жизнь оборвется через несколько секунд. Улыбка поселилась на белых губах, окропленных кровью, и мужчин сказал то, что хотел. — Я люблю тебя и нашу дочь больше жизни.       Оболочка осталась на земле, но в глазах Марисы Ричард рассыпался пеплом — душа, как она поняла уже давно, куда важнее всего прочего. Пускай даже Рандольф считал иначе: он сжег деревню, желая показать дочери, что сын крестьянина не пара дворянке.       От взмаха косы смерти исчезали не только районы — земля изъедалась трещинами и рвами, провалилась и расступалась. Гробовщик следил кровью, а тела жнецов смешивались с трупами агентов Атлантиды, погибших еще в самом начале. Опустошенная женщина только шептала, моля остановиться, а затем, захлебываясь слезами, почти поверив, что потеряла не только мужа, но и дочь, истошно завопила:       —Хватит! — Она чувствовала на себе удивленный взгляд Гробовщика застывшего где-то в стороне, а потому, с ужасно доброй и смиренной улыбкой, полной скорби и сожаления, обернулась в сторону, казалось, бессмертных существ. — Пора, — согласилась Мариса, — я прожила дольше, чем должна была... Гробовщик, пообещай одно: если однажды Энн воскреснет, если случится чудо, будь рядом с ней, помоги ей оборвать проклятие. Сделай так, чтобы она не мучилась...       —Вернуться к жизни невозможно, — запротестовал один из жнецов, но его вынудили замолкнуть, понимая, вероятно, важность момента: просроченная на девять лет жизни пленка наконец попадет в библиотеку департамента.       Однако мечтам жнецов не дано было сбыться: приняв столь странную просьбу, Гробовщик уничтожил всё, что могло бы напоминать о Винтер или Миндене с его жителями. Начавшийся пожар, который не сумели остановить ни жнецы, ни проливной дождь, продолжался более двух суток — в этом пламени сгорели пленки Ричарда и Марисы, прижавшейся к пустому сосуду, многочисленных жителей города и Эрлы, принятой за Энн-Софи, позволившей дочери Винтере прожить куда больше отведенного коварной судьбой времени.       Гробовщик исчез из Германии, где его особенно невзлюбили после резни. Он долго пребывал нигде и никем, окончательно позабыв свое имя и возраст, причину смерти и причину такой любви к смеху и счастью... Гробовщик знал: Мариса сошла с ума, увидев смерть дочери и мужа, а потому и просила его помочь Энн, если она воскреснет. Однако мужчина не знал, что столкнется с живой и невредимой Винтер в Лондоне спустя два года. Не догадывался о том, что дыхание его перехватит, что всё внутри перевернется от страха и что история, которая должна была закончиться в исчезнувшем Миндене, вновь напомнит о себе. В тот раз Гробовщик подумал, что тоже сошел с ума, но, вцепившись в плечи брюнетки, понял: воплощение Ричарда и Марисы стояло перед ним, а этот запах осколка ангельской души ощущался всё явственнее.