Наследство

      Умиротворение, полнейшее умиротворение и спокойствие — не было ничего другого. Открывшая в неуверенности глаза Энн, робко оглядевшаяся по сторонам, ничего не поняла. Она стояла в небе, над ним, рядом с небом? Не понятно.       Все здесь было таким голубым и односложным, что казалось, будто такого чистого цвета не существует, просто не может существовать. От яркости глаза почти слезились, но и закрыть их не представлялось возможным — проплывающие мимо облака завораживали. Они были воздушными и легкими, и когда задевали тело, пронизывали его приятной прохладой, рассеивающейся среди остальных чувств. Энн была готова поклясться: она могла оторвать кусок облака, который тут же растворился бы в воздухе, исчезая и улетучиваясь, как слабый дымок.       Винтер казалось, что она впервые может дышать полной грудью. Что-то укололось в палец, вынуждая Энн поднять руки, вперившись взглядом в собственные ладони. Линия жизни и ума, отпечатки и лабиринты на пальцах – до всего этого не было дела. Девушка впервые удивилась такой бледности своей кожи… Слабый ветер, игривый местами, но до невероятия ласковый, хватался за спутанные волосы и подол белого незнакомого платья, оттягивая край юбки, словно прося следовать за ним. Энн ощущала себя легким пером, медленно и неспешно парящим в чистой голубизне.       Здесь не было ни линии горизонта, ни земли или звуков — даже свиста ветра. Где-то далеко-далеко, что можно было только гадать о расстоянии, оттенки голубого и синего смешивались, позволяя понять, что под ногами что-то есть. Рефлекторно и, вероятно, из любопытства опуская голову, темноволосая девушка столкнулась лишь… Энн увидела собственное отражение в водяном зеркале, отражающем небо и облака. Изумленно девушка раскрыла рот, пытаясь запротестовать, вспоминая законы физики, однако факт оставался фактом: она ходила по воде.       От первого шага водная гладь задребезжала, и круги разошлись в стороны, после пропадая вовсе. Приподнимая подол светлого наряда, которого никогда не наблюдала в своем шкафу, Энн неожиданно ощутила умопомрачительное счастье: хотелось скакать и смеяться без причины, валяться в пушистой траве и искать на небе знакомые силуэты, складывающиеся из облаков. Винтер казалось, что в этом непонятном месте она может делать все, что пожелает.       Очередной круг разошелся в стороны от более уверенного шага, и в одно мгновение холод пронзил Энн. Этот мороз будто вырывался из морозильника, остужая мысли и эмоции, вынуждая остановиться в одной позе, не моргая. Кости, кажется, захрустели, а что-то непонятное дернуло вниз. Голубое пространство и облака резко изменились: словно в образовавшуюся воронку мрака засасывались чистота и непорочность. Оттенки смешивались, будто пытаясь бороться с чернотой, охватывающей все большие пространства, а затем густой мрак всосал в себя всё, прихватывая даже Энн.       Вот девушка ходила по воде, ставя себя выше всех известных законов, и вот — она сорвалась вниз. Словно птица, лишившаяся крыльев, Энн падала в непроглядном мраке, который, впрочем, обладал густым и вязким телом. Винтер кричала, срывая голос и ощущая, как до боли напрягаются голосовые связки, однако вокруг царила полнейшая тишина — ни вдоха, ни шороха, ни уж тем более жуткого вопля. От осознания, что у каждого полета есть конец, ошарашенные глаза распахнулись, а ресницы тут же слиплись от брызнувших слез. Вместе с тем, как тело стремительно приближалось к известному концу, бусины соленой воды уносились куда-то вверх.       "Смерть обладает утонченным ароматом и фантазией, будь уверена", — заверял юную Энн отец Марисы Винтер. Дед Энн до ужаса, кажется, любил разговоры о смерти, однако сейчас, в момент, когда гибель была ужасно близко, брюнетка не чувствовала никакой утонченности и изысканности. Она была готова завывать от горя, смешавшегося с этим бесконечным падением. Энн боялась смерти, боялась рухнуть вниз...       Руки лихорадочно хватали воздух, цеплялись за струны темноты, а в голове пульсировала пустота. Спину зажгло ровными шрамами, которые будто высекали плетями, оставляя после себя глубокие рубцы, а черное пространство обхватывало все существо Винтер плотным кольцом. Теперь не хватало воздуха, места и ощущений.       "Разобьюсь как графин с вином! Осколки разлетятся по полу, а кровь хлынет наружу..." — скулило что-то внутри.       Звон хрусталя то ли раздался в голове Энн, где все еще существовали звуки, то ли был просто плодом воображения, но после падение резко прекратилось — веревки спонтанно обвили тело, заставляя повиснуть в воздухе, как марионетку. От передавивших живот пут, которые оставили алеющий след, чуть ли не рассекающий кожу, Энн резко и сипло вздохнула. Дорожка слюны стекала по подбородку, волосы упали на лицо, пряди прилипли ко лбу, а тьма перед глазами неожиданно обрела очертания красного ковра, перекрывающего черно-белые плитки. Мрак медленно уползал куда-то вверх, словно признаваясь, что в этот раз время Энн Винтер не пришло.       Сквозняком прошибло до костей.       С характерным глухим звуком, только вскрикнув, брюнетка повалилась на пол, стоило веревкам раствориться. Ее, словно надоевшую игрушку, зашвырнули под кровать, чтобы через несколько лет отыскать и удивиться уродливости. Испуганное и свистящее дыхание, дейсвтительно сорванный голос и дрожащие по понятным причинам руки. Хотя, стоит признать, что всё побледневшее до невероятия тело било крупной дрожью. К постороннему молчанию примешивался стук зубов, колотящих и размалывающих прикушенный язык.       Длинный коридор, началом и концом которого служил мрак, освещался факелами на стенах, вспыхивающими во тьме неожиданно и стремительно. Огромные портреты незнакомых людей украшали бардовые стены, рамы были массивными и угрюмыми, а вот белесые пьедесталы, напротив, казались крохотными по сравнению с бюстами, что покоились на них. Здесь были и урны, похожие на те, куда заключают прах, однако Энн надеялась, что это простые расписные вазы, за которые коллекционеры были готовы продать даже собственного ребенка. От черно-белых ромбов плитки под ногами голова шла кругом.       Энн несмело поднялась на ноги, ощупывая конечности и шею, пробуя пройтись по алеющей ковровой дорожке. Девушка часто оглядывалась назад, однако невольно отшатывалась, стоило столкнуться с более чем красноречивым взглядом на портрете.        Угрюмый мужчина с невероятно белесыми седыми волосами и бородой, чей злой взгляд почти метал в тебя недовольные проклятия, возвышался над всем здесь. У него был ровный тонкий нос, чуть загнутый книзу. Пожалуй, из-за последней детали казалось, что человек этот ханжа, однако те же пропитанные холодным раздражением глаза уверяли: до лицемерия седому мужчине нет дела — только высокомерие и вечная агрессия.       Тень Винтер следовала за ней по пятам, иногда раздваиваясь, стоило приблизиться к иному источнику света, но щекочущее нервы чувство не покидало.       Пожилая леди на соседнем портрете не была столь категоричной и злобной, как предшествовавший ей портрет, — ее-то черты изобразили плавными, но до ужаса противными и морщинистыми. Казалось, за складками обвисшей кожи невозможно узреть даже глаза и тонкой линии поджатых губ. Впрочем, было видно, что уставшая и измотанная дама, пытается улыбаться. Создавалось впечатление, что неподвижный портрет дрожит, как и дряхлые руки старухи.       Энн уставилась было на очередной портрет, будто не срисованный с человека, но заключивший в себе часть его души, когда шаги ее неожиданно прекратились и когда сперва изумленный, а после испуганный взгляд вперился в бюст с пустыми глазами. Шелковые локоны обрамляли нежный овал лица и чуть спадали на высокий лоб, улыбающиеся глаза и вечно приподнятые в удивлении брови, полуулыбка, вселяющая безграничное спокойствие, — кто-то будто оторвал голову Марисы Винтер, после пряча ее под гипсовой оболочкой. Однако пугающим было даже не поразительное сходство бюста с лицом матери или талант скульптора, а то, что статуэтка эта имела нечто особенное: из одних плеч проталкивались две головы, затем переплетающиеся и срастающиеся посередине. Вмиг спокойствие с лиц Ричарда и Марисы исчезло, и Энн лихорадочно зажала собственный рот руками, осознавая, какой болью пульсирует и звенит двойной бюст. Девушка хотел сдержать собственный отчаянный голос, однако, прикрыв ладонями рот, неожиданно поперхнулась стальным привкусом — пальцы были в крови. Сердце заскребло о ребра.       Энн хотела было отойти, броситься прочь от портретов, отчего-то задрожавших и заскрипевших, пришедших в движение, однако нечто теплое ощутилось на лодыжке. Лихорадочный взгляд метнулся вниз, тут же натыкаясь на кровавую лужу, разрастающуюся и бурлящую. Силуэты переломанных рук, обтекающих кровавой массой, хватались за подол белого платья, очень быстро впитывающего алую субстанцию, стремясь утащить брюнетку в эту бездонную лужу. Когда чужая кисть дотянулась до колена, оставляя там свой жгучий отпечаток, первичное окоченение спало и Энн схватилась за тот самый уродливый гипсовый бюст. Загремев и почти затрещав, скульптура раскололась на несколько частей, разделяя сросшиеся головы, однако смотреть за этим Винтер не могла. Девушка бойко шагнула в сторону, отмахиваясь от кровавых кистей, уходя все дальше по коридору. Впрочем, на лоб попало что-то до боли знакомое и теплое — будто на вернем этаже устроили кровопускание, потолок провисал, грозясь лопнуть под давлением алой жижи, смешанной, вероятно, с частями тела.       Грохот, отчетливый и свирепый, зазвучал так, словно Темза решила выйти из берегов, затопив весь Лондон целиком. Девушка оглянулась, но после пожалела: красные струи стекали по бордовым стенам, заливая собой черно-белую плитку, сочились из-за портретов, забрызгивая рамы и урны... Даже из пустых глаз гипсовых силуэтов сочились кровавые слёзы. Однако грохот принадлежал вовсе не всему этому не инфантильному зрелищу — в другом конце коридора алые волны, ударяясь о стены, сметая все на своем пути, бушевали и штормили, ища выход и простор. Энн рванула вперед, ощущая, как потяжелело напитавшее крови платье и как вопит сердце где-то в груди.       От небывалого землетрясения пьедесталы, вазы и урны — все сыпалось под ноги, хрустя и треща, вынуждая брюнетку скакать и спотыкаться, падая, но поднимаясь. Коридор был бесконечным, а жадная волна уже шуршала за спиной, словно насмехаясь над попытками Винтер спасти свою ничтожную жизнь в забытье и неведении. Однако та же алая волна завизжала, осознав, что впереди показалась дверь.       Энн упустила тот момент, когда начала молиться. Девушка вцепилась в ручку двери, дергая ее с такой силой, что вспышка боли прошлась от плеча до кончиков пальцев, повествуя о вывихнутом суставе. С громким, но неслышным среди прочего стуком дверь отлетела в сторону, но закрыть ее Энн уже не успела: бурлящая река крови, шипящая и плюющаяся, подхватила ее своими мощными руками, вынося в просторный амфитеатр. Уши заложило от плотного жидкого пласта над головой, легкие потяжелели от набравшейся крови, засыхающих где-то на альвеолах, а после шторм усмирился, плавно опуская измотанное тело посреди круглого зала.       Испещренные трещинами колонны, не удерживающие крыши, но подпирающие звездное безлунное небо, местами раскалывались, впрочем, продолжая стоять гордо и упрямо. Каменные ступени скамей холодили воображение, безграничное эхо тяжелого дыхания выплевывающей из себя чужую кровь Энн гудело везде и всюду, а содрогающаяся в самом центре фигура девушки выглядела крохотной и невообразимо ничтожной. Волосы Энн слиплись от крови, платье прилипло к телу, ресницы потяжелели по знакомой причине... Кровавые путы будто прилепили Винтер к мраморному белому полу, который, впрочем, был изрезан золотыми и серебряными узорами. Круги разного диаметра и ширины, остроконечные звезды, скандинавские руны, миллиарды созвездий и карикатурные картинки — всё это блестело в отражении настоящих звезд в ночном чернильном небе.       Энн подняла загнанный взгляд, не думая ни о чем, кроме спасения.       —Кто-нибудь, — взмолилась девушка, — помогите... Вытащите из этой пучины.

***

      Настойчивый стук заполнял квартиру нетерпеливостью и раздражительностью. Он, просачиваясь под дверью, скользил по короткому коридору, заглядывал на кухню, цепляясь за осыпающиеся лепестки розы, возвращался в залу, окутывая рухнувшее на ковер девичье тело, и вырывался через распахнутое утренним шквальным ветром окно. Когда порывы того же невидимого хулигана задергали за пряди волос, которые змеями заструились по полу, когда защекотали мокрые щеки, почти щипая раздраженную солью кожу, Энн подорвалась, жадно хватая ртом воздух и судорожно цепляясь пальцами за горло платья, которое мешало дышать. Еще не понимая толком, где находится, вспоминая только амфитеатр, девушка сорвалась с места, резво отползая назад, однако тут же со всей безумной силы страха врезалась спиной в буфет из темного обшарпанного дерева. Поломанная дверца ловко распахнулась, и посуда, радуясь освобождению, зазвенела, осыпаясь на Винтер десятками тарелок, чашек и блюдец. Какофония почти оглушила, и Энн, прикрывая голову руками, теперь изрезанными, повалилась на живот, поджимая губы и подтягивая к груди колени. Теперь ей уж точно не было дела до раздраженного стука в дверь.       "У меня нет для вас сахара, Николь", — мысленно прогоняла стойкую соседку Винтер, понимая теперь, что ей приснился кошмар и что до постели прошлым вечером она не дошла. Однако Блумфилд отчаянно отказывалась слушать мысли Энн, стуча и стуча, стуча, стуча...       Скукожившись на полу, желая, чтобы все звуки, звучащие сейчас набатом, растворились и исчезли, брюнетка тихо содрогнулась, глотая слезы. Ей хотелось звать мать, скуля о дурном сне, хотелось довериться мудрости и силе отца, который бы утешил и пообещал, что всё плохое забудется, стоит ему оставить на бледном лбу дочери влажный и горячий поцелуй. Энн так хотела вернуться в прошлое, которое хоть и было туманным, но манило своим спокойствием и любовью, что девушка не заметила и того, что входная дверь под натиском стука отворилась. Суматошные шаги в паре с раздраженными и четкими застучали по полу, а затем хриплый вздох миссис Смит окутал Винтер теплыми объятиями, как и руки Памелы.       —Что же с тобой происходит, моя девочка... — покачивала, как дитя, хозяйка квартиры Энн, вцепившуюся в ее одежду мертвой хваткой и не желающую отпускать. Миссис Смит только шептала нечто обнадеживающее на редкие тихие всхлипы, порой поглядывая на вошедшего с ней человека, что изначально застыл в непонимании у коридора, а теперь прошествовал к окнам. Вероятно, дребезжащие старые стекла раздражали не меньше ожидания, а потому молодой мужчина резко захлопнул их, впрочем, тут же оборачиваясь на вздрогнувшую Винтер, зажавшую уши.       —Кажется, сегодня не лучший день для беседы, — угрюмо заключила Памела Смит, усаживая Энн на софу и вытаскивая запутавшиеся в темных волосах кусочки фарфора. Струйка крови стекла по лбу девушки, и женщина бодро смахнула каплю, тяжело вздыхая. Раньше владелица дома, конечно, натыкалась на повалившуюся в коридоре девушку, не сумевшую даже закрыть входной двери в квартиру, однако никогда еще кошмары не оставляли на теле Энн следов. — Она, как видите, не в лучшем состоянии.       —Ей стоит показаться врачу, — отозвался меланхоличный голос, который, впрочем, не спрашивал разрешения у Памелы Смит.       Появившийся утром в кабаке хозяйки молодой человек, уж точно походящий на блестящую брошь среди мусора на помойке, одним своим видом разогнал постоянных посетителей заведения, довольно уверенно направляясь в сторону барной стойки. "Я ищу леди Энн-Софи Винтер", — уверенно сказал блондинистый мужчина, смотря в самые глаза хозяйки, к тому же сверху вниз. Памеле пришлось пораскинуть мозгами и напрячься, чтобы не выронить из рук излюбленную курительную трубку, но женщина, все же справившись с сомнениями, кивнула, зазывая знать за собой. Они долго провозились под дверью той самой Энн-Софи, а затем пришлось спуститься за запасным ключом — звон посуды показался плохим знаком.       —Мы можем вызвать доктора сюда, — учтиво предложила миссис Смит, понимая, что отпускать теперь сонную девушку с незнакомцем не желает. Прямо сказать об этом она, к сожалению, не могла.       —Это займет очень много времени, — мотнул головой мужчина, стаскивая с рук темные перчатки, — я ждал достаточно долго.       Столкнувшись со взглядом женщины, он как-то понятливо вздохнул:       — Вам не стоит остерегаться: леди Винтер куда безопаснее находиться со мной, чем в столь людном месте, как безымянная улица. Вы, вероятно, знаете ее давно, тогда объясните: что заставило ее жить здесь?       —Понятия не имею, о чем вы говорите, — насторожилась Памела, придвигаясь ближе к Энн, безразличной до происходящего. Ощутив кисти Памелы, девушка послушно наклонила голову, роняя ее на женскую грудь. Отчего-то волосы вставали дыбом от монотонного, но уверенного взгляда блондинистого молодого человека. — Энн живет здесь уже год, потому что идти ей некуда.       —Вздор! — грубо заметил мужчина, брезгливо окидывая залу взглядом. Однако это не помешало ему сесть в огромное кресло, складывая руки в замок. — Ей не просто так велели отправляться в Англию. Кем вы, позвольте, ей приходитесь?       Памела Смит заторможенно посмотрела на Энн, чьи ресницы тревожно подрагивали (молодой человек только устало вздохнул), после заключая:       —Друг, вероятно.       —Друг, — повторил гость, после неожиданно поднимаясь. — Я отвезу ее к доктору. Буду ждать внизу через двадцать минут.

***

      —Надеюсь, милая, даже в таком состоянии ты поняла, что этот человек не наша ровня, — словно собирая дитя в долгий путь, отозвалась Памела, на скорую руку забирая непослушные волосы девушки в низкий хвост. Сейчас движения женщины были пропитаны непривычной и даже пугающей суматошностью, и Энн не могла не глядеть на это с толикой изумления — миссис Смит даже во время шторма была спокойнее коров в Индии. — Даже представить не могу, что ему потребовалось от тебя, но прошу, будь осторожна и подбирай слова. Если разговор зайдет о ком-то из моих постояльцев, лучше скажи все, что знаешь. Иначе проблем на всю жизнь не оберешься...       —Миссис Смит, простите, — тихо отозвалась Винтер откуда-то снизу, после оборачиваясь на женщину. — Вам снова пришлось тратить свое время...       Памела же, скривив лицо в одной эмоции, после отдав мышцы лица во власть другой, отмахнулась:       —Я потратила на тебя столько нервов, что еще парочка погоды не сыграет, однако... — многозначно заметила владелица дома, закрывая входную дверь квартиры. — Дело этого молодого человека серьезное, потому что ждал он долго. Поверь, очень долго. Мне лично он ничего не говорил и не рассказывал, но кажется, кое-что о твоем прошлом ему известно. Или ему что-то нужно от тебя, или, милая, тебе нужна его помощь.       Погода Лондона, кричащая о начавшейся весне, куда-то исчезла, и улицы превратились в нечто жутко-серое, каменные здания и дороги пропитались влагой, а запах сырости заставлял редких прохожих, убегающих от ветра и моросящего дождя, подтирать сопливые носы. Шляпы срывались с голов, уносясь в сторону крутых крыш, лошади еле тащили повозки, сопротивляясь мощным порывам, а где-то за городом тучи отчаянно заполняли небо, разрастаясь и увеличиваясь в масштабах. Стекла тоскливо дребезжали в оконных рамах, магазины даже не открывались, а бездомные граждане ютились на крыльцах старых домов, прижимаясь друг к другу в попытке добыть хоть немного тепла. Посреди этой промозглой картины желтый свет ламп казался спасительным очагом и даже маяком надежды.       Оливер Уэйнрайт предстал перед Энн в образе неподвижной статуи, буравящей тяжелым и осмысленным взглядом вид вымершего за окном города. Костюм его был вычищен, рубашка с аккуратными манжетами била по глазам своей белизной, а роскошная брошь на ленте, сдерживающей острокраевую горловину, казалось, собирала в себе весь свет кабака, после приумножая яркость и рассеивая его по углам. Когда два зеленых глаза блеснули в полумраке заведения, Энн Винтер ощутила вторую волну неуверенности и страха: она понять не могла, что нужно столь необычному человеку, подавляющему одним только взглядом, уверенным и околдовывающим в некоторой степени, от нее, ничтожной и незаметной по сравнению с ним.       Молодой человек ничего не сказал, увидев Энн. Он только одобрительно кивнул, разворачиваясь в сторону выхода. Девушка неуверенно обернулась на Памелу Смит, не зная, как стоит поступить, однако женщина указала в сторону светловолосого незнакомца, впрочем, нервно закуривая трубку. Явный представитель аристократии (о чем повествовало его издевательски идеальное лицо) только притормозил у выхода, как бы дожидаясь нерасторопную Энн.       Дверь привычно скрипнула, и порывом ветра ее должно было снести в сторону, как и покосившуюся от неожиданности Винтер, схватившуюся за собственные волосы, что взметнулись вверх, руша любую прическу, однако рука молодого человека придержала ручку, не позволяя деревянной панели сорваться с петель.       —Ближайшие дни, вероятно, погода будет столь отвратительной, — недовольно выплюнул мужчина, обращаясь то ли к Энн, озирающейся на пустую безымянную улицу, то ли говоря с самим собой. — Пойдемте.       —Куда? — не торопясь вкладывать ладонь в руку незнакомца, осторожно поинтересовалась девушка. Ей не хотелось начинать беседу с вопросов, однако она знала, что ничего не понимает и уж тем более не знает. — Я вижу вас впервые, не сочтите за грубость...       —Я ведь тоже не встречал вас прежде, — незаметно пожал плечами молодой человек, впрочем, даже бестактно сжимая руку брюнетки, веля подобным образом идти следом, — мы в равном положении, если вас это беспокоит, конечно.       Энн растерялась и не нашла что ответить: впервые ее доводы парировали так умело и безапелляционно.       Прикрывая от ветра своей высокой вытянутой фигурой и широкими плечами, свойственными фехтовальщику, неожиданный гость проводил Винтер через всю улицу, после указывая на карету:       —Если вы не против, нам стоит продолжить разговор внутри. Не думаю, что беседа, перебиваемая ветром и отвратительным мелким дождем, будет хоть немного привлекательной.       Впрочем, ответа молодой человек не дожидался — один из пажей открыл дверцу крытой повозки, пропуская внутрь. Энн не знала, как ведет себя знать, как ее представители общаются между собой и направлено ли подобное недовольство лично в ее сторону, однако девушке казалось, что светловолосый мужчина довольно раздражителен, хотя лицо его чаще оставалось неподвижным и спокойным. Он был одним из тех, чьи эмоции умело скрывались за маской равнодушия и пустой скуки.       Нежный оттенок кожи, которому завидовала лично Энн, походящая на болезненного пациента дешевой клиники, где никак не удается найти нужное лекарство или средств на него, исключительные черты лица, красивые, но до ужаса противоречащие норме, нос с еле заметной горбинкой, очерченные скулы и коралловые нежные губы — всё это было пропитано каким-то неземным блеском. Мужчина опережал Винтер в росте чуть больше, чем на одну голову, а движения его хоть и не были грациозны и элегантны, но обладали необъяснимо притягательной рваной манерой, часто смешивающейся с вальяжностью и медлительностью. С одинаковым успехом, казалось, светловолосый аристократ мог заинтриговать и женщину, и мужчину.       Энн, остерегающаяся залезать в карету, считающая, что после подобного дверь ловушки захлопнется окончательно и ее тело найдут где-нибудь в канаве через пару месяцев, впрочем, не могла не признать, что внутри было куда уютнее, чем там, под моросящим противным дождем, не намачивающим, но раздражающим. Стоило девушке сесть напротив неожиданного собеседника, у которого, как говорилось, было к ней дело, ладони непроизвольно сжали ткань юбки — Винтер нервничала.       —Что-то не так? — устало выдохнул мужчина, расслабляя ленту на крепкой шее. Его темные зеленые глаза смотрели требовательно, но безопасно. Опустив взгляд, молодой человек вновь вздохнул, однако с каким-то пониманием. — Позволь помочь.       Энн, вероятно, по привычке была готова дернуться, выскакивая в дверцу, однако спина уткнулась в мягкую обивку, а руки блондина аккуратно обхватили бледную ладонь, пострадавшую из-за разбитой посуды, умело затягивая бинт.       —Я понимаю, чего ты остерегаешься, но это напрасно, — пряча выбившиеся концы марлевого материала, неожиданно предупредил мужчина, — я не причиню ни физического, ни морального вреда.       Лошади зафыркали где-то снаружи, однако Энн не могла этого слышать. Ощутила девушка, что карета пришла в движение, только когда колеса подскочили на яме.       —Моё имя Оливер Уэйнрайт. Мы не знакомы, однако я сотрудничаю с людьми, чьи имена тебе известны. У нас общая цель, будь уверена.       Естественно, понять, о какой такой цели говорил Оливер, Энн не могла. Вероятно, потому ее лицо было сейчас столь напряженным и столь откровенно глупым, но поделать с подобными эмоциями девушка ничего не могла. Она понимала, что ей стоило остановить Уэйнрайта, объясниться в амнезии, но любопытство... Этот чертов интерес вечно все портит!       —Прежде, я соболезную твоей утрате, однако с даты смерти Марисы и Ричарда прошло более двух лет. Где ты была всё это время? — В ребра что-то ударилось, и Энн одернула руки, вновь сжимая юбку платья. Всё это нужно было остановить немедленно, но теперь брюнетка откровенно потеряла дар речи. — Мне пришлось посетить Германию в твоих поисках, проверить архивы и развалины поместья близ Миндена — никто ничего не знал. Мы были уверены, что Мариса и Ричард обо всем рассказали, поэтому твоя пропажа поставила нас в затруднение. Впрочем, наши враги тоже пришли в замешательство. Ты рассчитывала на нечто подобное?       —Я...— растерянно отозвалась Энн, пряча глаза, которые теперь, однако, переполнялись слезами, — не знаю, что должна ответить.       —Извини? —переспросил Оливер, почти пытаясь заглянуть в опущенное лицо, сокрытое в тени, однако дрогнувшие плечи девушки поселили в нем первые сомнения. — Только не говори, что...       —Я понятия не имею, о чем вы говорите, о чем хотите услышать, в чем желаете убедиться. Я не уверена, что вы спутали меня с кем-то, потому что мои родители, Мариса и Ричард Винтер, дейсвтительно погибли, но я понятия не имею, как давно и при каких обстоятельствах это случилось. Я даже не представляю, как должна реагировать на ваши соболезнования — понимаю лишь, что мне очень обидно. Обидно из-за того, что я ничего не помню. Вы обещали, что не причините мне ни физического, ни морального вреда, однако только это и делаете, упорно надавливая на самое противное. За это короткое время, мистер Уэйнрайт, вы рассказали мне обо мне же больше, чем я сама могу рассказать вам.       Взгляд Оливера впервые стал более живым и двусмысленным. От изумительного открытия, молодой человек даже не спешил говорить или хоть как-то реагировать на слова брюнетки. Та же, помотав отчего-то головой, призналась:       —Я оказалась в Лондоне, сойдя с корабля в конце позапрошлой зимы. Единственное, что я знала, это голос матери, звучащий в голове (и даже осознание, что эти слова принадлежат Марисе, пришло после), велящий оставаться в Англии, и свое имя — оно было написано в документах. Из памяти было стерто не только прошлое, но даже значение многих слов: я не могла понять, почему море называют морем, а голубой цвет — голубым цветом. За год некоторые воспоминания вернулись, но, даже сложи я их, полной картины не получу. Надеюсь, вы понимаете, что все ваши слова для меня звучали совершенно непонятно.       Оливер Уэйнрайт ничего не ответил, лишь протягивая темную папку с документами. Энн собиралась спросить его о том, что всё это значит, однако мужчина уже отвернулся к окну, подпирая голову рукой.       Дорога стала заметно хуже, как и погода, и Винтер все чаще стискивала зубы, чтобы не прикусить язык на очередной кочке или яме.       —Это всё усложняет... — бормотал порой самому себе светловолосый мужчина, вероятно, о чем-то размышляя, пока девушка раз за разом лихорадочно перечитывала содержимое документов, пытаясь понять: не разучилась ли она различать буквы и слова.       —Что это? — встревоженно и с явным недоверием грубо отозвалась Энн, подозревая, что стала объектом розыгрыша или злой шутки. Она была готова швырнуть листы в лицо молодого Оливера, когда последний довольно спокойно посмотрел в ее сторону. Он вновь был непоколебим в своем безразличии, впрочем, скука куда-то делась, стоило узнать об амнезии.       —Я ведь говорил, что у меня есть дело, связанное с тобой и твоей жизнью. — Энн отрицательно мотнула головой, но Уэйнрайт проигнорировал подобное. — В этой папке документы и письмо от человека, чьим наследником при жизни ты и назначена. Он оставил подарок, и мы едим его... получать.       —Подарок?! — отчего-то подскочила Винтер. Правда, на лице ее была вовсе не радость, а какая-то гримаса нездорового абсурда. Она была зла. — Не бывает такого! Это вовсе не подарок, а поместье, да это же!.. Боже, это же какое-то сумасшествие...       Снаружи уже гремели раскаты грома и молнии чаще обычного осыпались в лес, расщепляя стволы деревьев, зарождая очаги кострища. Винтер была очень взволнована документами и нераспечатанным письмом, однако вздрогнула от очередного раската грома, прозвучавшего не вдалеке, как это всегда и бывает, а над самой головой. Боязливо девушка выглянула в окно, понимая, что мостовая давно превратилась в песчаную широкую дорогу, а серые здания сменились деревьями густого леса.       —Мы уже близко, — спокойно отозвался молодой человек, вновь будто игнорируя присутствие более чем взбалмошной и нервной в это время Энн Винтер. Если обычно люди относились к девушке как к ребенку, пытаясь разъяснить ей нечто простое и обыденное, то светловолосый мужчина воспринимал брюнетку как пустое место. Он не давал ей ни четкого определения, ни характеристики, признавая лишь, что пространство напротив него занято чем-то. Даже не кем-то.       Карета остановилась у подъезда к длинному трехэтажному зданию, чьи стены скрывались за виноградной лозой, дурно растущей в подобной местности, и густым плющом. Высокие деревья, клонящиеся книзу от ветра, шелестели вокруг, а начавшийся дождь теперь зло стучал по крыше и плечам, будто силясь оставить на коже синяки. Каменные ступени крыльца намокли, становясь отчасти скользкими, но блестящими, и ни одно окно огромного дома не горело. Энн вновь решила, что всё это розыгрыш, и кто-нибудь сейчас прогонит их, веля убираться дальше от частной собсвтенности.       Не церемонясь, но подавая девушке руку, Оливер Уэйнрайт отдал краткие указания пажам, после утаскивая Винтер вслед за собой, под крышу. Стоило молодому человеку постучать в огромную резную дверь, которая напоминала врата в древний город, как непонятные звуки (будто кто-то заводил старинные часы с заржавевшими шестеренками) смешались со стуком капель дождя, за мгновения пропитавшего всё вокруг, и двери распахнулись. Золотой свет ударил в лицо, вынуждая Энн отшатнуться, закрывая лицо руками, а молодой человек, напротив, спокойно и даже раздраженно проследовал в холл, сбрасывая промокшее пальто и отряхивая волосы от холодных капель.       —Генрих, вызовите врача, — уже поднимаясь по одной из длинных лестниц, что вели на балкон второго этажа, окликнул Оливер появившегося пожилого мужчину в фраке. — И кого-нибудь, кто имел дело с потерей памяти. Ах, да, это леди Винтер, с чьими родителями был знаком господин Меллендорф. Теперь она — равноправный владелец поместья и ваш хозяин.       —Честь для меня, миледи, — кланяясь, отозвался седой человек, после указывая на темную папку в руках девушки. — Позволите взять эту вещь?       Брюнетка еще никогда не чувствовала себя настолько не в своей тарелке. Здесь, в огромном холле, блестело и сверкало всё! Мебели было мало, но даже этот минимализм вызывал уважение и восхищение. Энн была готова развернуться, извиняясь и прощаясь со всей этой глупой шуткой, однако уверенность, с которой Оливер играл свою роль, как и дворецкий Генрих, вынуждала хотя бы попытаться во всем разобраться.       —Мистер Уэйнрайт! — воскликнула Винтер, игнорируя пожилого мужчину в белых перчатках, и стремительно проследовала за блондином по красному ковру, устилающему лестницу. — Объясните, что здесь происходит...       Энн почти взмолилась, впрочем, наталкиваясь на довольно сухой взгляд усталых зеленых глаз. Оливер оглядел брюнетку, а после, скривив губы, бросил взгляд на дворецкого:       —Генрих, я уезжаю через несколько часов, просушите пальто. — Седой мужчина только кивнул, быстро скрываясь за одной из дверей, а высокий блондин резче обычного спустился на несколько ступеней вниз, все еще возвышаясь над загнанной Энн. Он будто собирался быть резок в своих словах, однако в последний момент сжалился, решаясь потратить время. — Уверен, большинство ответов ты найдешь в письме среди бумаг, однако будь уверена: это поместье — единственное место, где ты в безопасности. Амнезия никому из нас не поможет, потому как только Меллендорф знал все мелочи плана, но он, оставив конверт и указания, касательно этого дома и прислуги, пропал. Все надеялись, что хоть ты сможешь что-то прояснить — в конце концов Мариса и Ричард затеяли эту борьбу, — но теперь мы... У обрыва.       —Ты сказал, что это место безопасно, — неожиданно и порывисто переходя на столь доверительный уровень общения, воскликнула девушка, хватаясь за рукав собравшегося оставить ее молодого человека. То, что Оливер Уэйнрайт не одернул руки, уже обнадеживало. —Но от чего оно может меня защитить? То есть есть ли в этом смысл?       —Боже-боже,— в который раз устало вздохнув, мужчина уперся рукой в бок, потирая переносицу. — Я ведь говорил о врагах, чем ты слушала? Не только я искал тебя по всем углам и кладбищам Германии, были и другие, чьи цели идут вразрез с нашими. Повезло, что один из информаторов случайно натолкнулся на тебя в столице. Мистер Хоггарт сослужил прекрасную службу.       Энн почти задохнулась, забывая об этой чудной игре в вопрос-ответ, но Уэйнрайт теперь уж точно поставил жирную точку в разговоре, оставляя девушку посреди лестницы стоять и думать обо всем и ни о чем сразу.       Ровная спина светловолосого мужчины скрылась за распахнутыми дверями одного из протяжных коридоров, а ноги Винтер отчего-то даже подкосились. Она теперь не была уверена, что хочет узнать что-то из своей прошлой жизни. Казалось, на ее плечи в одночасье свалилась какая-то ответственность, и от ее решений и памяти зависело слишком многое, чтобы просто махнуть рукой, доверчиво улыбаясь. А Оливер — он был своего рода катализатором. Теперь характер молодого человека казался Энн куда более сложным, чем в первые минуты разговора. Местами язвительно-насмешливый тон, граничащий с жесткой строгостью и непоколебимостью, — это визитная карточка Уэйнрайта, как дерзость и умело обузданная агрессия, скрывающиеся за профессиональной выдержкой. Оливер был ярким индивидуалистом с безукоризненным вкусом и прекрасными деловыми качествами. Однако темперамент его действительно являлся неуправляемым, напоминал ураган, после которого приходилось подолгу восстанавливаться и вставать на ноги, дожидаясь очередного срыва крыши. Особой любви к высшему обществу у Уэйнрайта не прослеживалось (хотя вообще было трудно сказать, нравилось ли ему что-либо), однако люди, напротив, тянулись к нему, указывая на невообразимую харизму и обаяние.       —Не хотите теплого молока? — раздался шелестящий голос за спиной, вынуждая Энн подскочить от неожиданности, бойко оборачиваясь на Генриха. Пожилой дворецкий только воспитанно улыбнулся. — Вы очень нервны, я все же сделаю вам молока. Доктор доберется до нас нескоро по такой погоде. Прошу, будьте как дома, все это ведь теперь ваше...