Наследство

      "Дорогая Энн-Софи, нам довелось встретиться лишь однажды в вашей юности, но вы должны знать, как я был рад этой возможности.       С горьким сожалением выказываю вам свое великое уважение и скорбь к гибели Ричарда и Марисы. Поверьте, мои соболезнования искренни, я страдаю вместе с вами, оплакиваю своих друзей каждый божий день, задавая один и тот же вопрос: почему же именно они?       После событий близ Миндена и разрухи в вашем доме, я могу сделать немногое, как и все из нас (враг связал нам руки, расширив свои границы и в Англии), однако прошу принять в дар моё поместье и помощь — не отказывайтесь, умоляю. Ваша мать верила, что в случае ее гибели, найдутся люди, которые помогут вам и будут рядом. Я никогда не желал рушить надежды Марисы, а уж тем более утратить доверие Ричарда после его смерти. Будьте уверены: все в поместье — ваши союзники. Даже Оливер — если вдруг он показался вам грубым.       Стоит признать, что ваша мать обладала невероятным талантом предсказания и интуицией — этой чудесной женщине удавалось отгадать всё, начиная от карт оппонента и заканчивая ближайшей гибелью родственника. Возможно, по этой причине она была беспокойна последние месяцы... Когда ваша мать впервые заговорила о Грядущем, Энн, никто не посмел усмехнуться ее словам — все лишь надеялись, что в этот раз Мариса ошиблась. Однако, после гибели моих дорогих друзей прошло больше двух месяцев... Не представляю, как вы справляетесь с этими чувствами. Я до сих пор пребываю в неверии...       Я (и даже не стыжусь этого) восхищался вашими родителями, в них были качества, которые невозможно не ценить и которые очень тяжело нынче отыскать. Мариса, чистой воды правда, была красавицей. А ее снисхождение — это ведь что-то за гранью?! С ней я мог не бояться осуждения или непонимания — она всегда была честна. Ричард же со своей пылкой прямолинейностью поражал фантазии, противореча всем привычным правилам взаимоотношений. Я как человек часто молчаливый, привыкший общаться посредством писем, увидел в вашем отце идеал, вершину стремлений. Если позволите, я создал себе кумира. И, поверьте, мне ни капли не стыдно, потому что общаться с Ричардом было для меня честью. Столь непоколебимый и целеустремленный человек, однако знающий, когда стоит отступить, — ему удавалось просчитать исход любого события за жалкие секунды. Мне не хватает моих друзей, и я молюсь за их души (вы понимаете, как это теперь важно). Я убежден, что раз уж не сумел спасти Марису и Ричарда, обязан сохранить вашу жизнь до тех пор, пока время не придет, Энн.       Что касается нашего врага... Ситуация за последние два месяца стала куда хуже, чем считала Мариса. Кажется, недруг наплевал на всякий здравый смысл и обратился-таки к кому-то за помощью... Ходят слухи, но я пытаюсь проверить, насколько они правдивы, что противник обзавелся мощным союзником и заклеймил его своей символикой. Уверен, как только вы прибудете в Англию, наши люди найдут подтверждение или опровержение данных слухов, но мы всеми силами сдерживаем пропаганду врага. Раньше он делал это незаметно, а теперь набрался уверенности... Это удручает.       Мы не сумеем помочь вам, пока вы находитесь в Германии или на территории врага, поэтому, молю, цените свою жизнь и будьте осторожны на пути в Англию. Верьте в свои силы. Если вы любили своих родителей, живите и храните воспоминания о них. Враг не знает, что вы живы, Энн-Софи, однако его осведомленность и развитие поражают — вам следует говорить как можно меньше о том, кто вы и откуда.       До встречи в Англии. Вернер Меллендорф".

***

      Энн не знала, были ли у ее родителей похороны и что случилось-таки близ Миндена, поэтому говорить о неком Вернере Меллендорфе, душевно отзывающемся о матери и отце, девушка никак не могла. Даже если бы попыталась, Винтер бы вряд ли вспомнила лицо этого мужчины, или его возраст и характер. Тем более, что виделись они лишь однажды, по его же словам. Однако слезы всё же накатились, а к горлу подступил комок: Энн было обидно, что своих родителей она помнила так же плохо, как саму себя. Она не могла даже проникнуться словами Меллендорфа, посочувствовать ему в ответ.       Вот только больше всего зацепили девушку не столько соболезнования, сколько очередное открытие: провал в памяти привел к провалу во времени. Вернер писал ей спустя два месяца после смерти родителей, а, если верить словам Оливера Уэйнрайта, искали они (неизвестно кто) ее более двух лет. Последний год Энн в забытье провела в Лондоне, не попадаясь на глаза ни союзнику, ни врагу (хотя частые столкновения с определенным гербом приводили в замешательство), а вот предшествующие поездке в Англию полтора года Винтер объяснить не могла.       Любые воспоминания о жизни девушки были обрывистыми и сложными. Возникали они в голове в моменты сильного потрясения или если Энн сталкивалась с чем-то, что очень походило на картину из ее прошлого. Осознанная жизнь Винтер началась посреди океана, на пароходе, плывущем в Лондон. Тогда Энн просто распахнула глаза, ощущая соленый воздух, видя лишь пугающую глубокую синеву воды. В кармане пальто девушка обнаружила билет с номером каюты, где остались вещи и деньги, а в голове звучал только голос незнакомой женщины. Энн Винтер чувствовал себя так, словно только родилась, хотя понятия не имела: что значит родиться.

***

      —Это Каин, он проводит вас в комнату. Если вас что-то не устроит, сообщите мне, мы тут же решим эту проблему, — попросил Генрих, указывая на худощавого и угловатого слугу. Тот нелепо улыбался, глядя на брюнетку и держа руки за спиной. — Дождь понемногу успокаивается, поэтому, думаю, в скором времени мы можем ожидать визита врача.       —Я не думаю, что мне нужен доктор, — все еще неуверенно отозвалась Энн, протягивая дворецкому опустошенную чашку теплого молока. Однако пожилой мужчина только мотнул седой головой, прикрывая усталые глаза.       —Прошу меня простить, но вы выглядите очень бледной. Это никак не повествует о здоровье.       Энн хотела было объяснить, что подобная серость — особенность ее кожи, однако вовремя поняла, что переубедить дворецкого у нее не получится. Поклонившись и даже отчитавшись в имеющихся делах, Генрих скрылся за дверью, оставляя Винтер на кухне, где пахло сушенными травами. Помещение это частично скрывалось под землей, о чем говорили и полукруглые окошки у потолка, прикрытые решеткой, но сырости здесь не ощущалось. Напротив, Энн чувствовала себя как в банке со спертым теплым воздухом, который разгоняли только открывающиеся двери.       Прокашлявшийся Каин напомнил о своем присутствии, заставляя Энн вскочить со стула резче обычного. Предмет мебели тут же повалился, и слуга поторопился вернуть стул в вертикальное положение, но Винтер опередила парня, только неловко поправляя юбку платья.       —Пройдемте? — предложил Каин, указывая в сторону выхода, и девушка чертыхнулась, понимая, что ее пропускают вперед.       Сейчас Энн чувствовала себя куда глупее обычного.       Узкий коридор, предназначенный уж точно не для знати — для прислуги, — тянулся вперед, освещаемый редкими лампами у самого потолка. Энн невольно передернула плечами, закусывая губу, стоило вспомнить ночной кошмар, но бойко зашагала вперед, стремясь быстрее преодолеть столь неприятное место. Высокие ступени вели к широкой двери.       —Позвольте, — обогнал Винтер светловолосый слуга, после распахивая двери и пропуская нового хозяина в уже знакомый холл. — Пожалуйста, за мной.       У парня было узкое лицо, усеянное веснушками. Редкие рассыпчатые волосы были собраны в низкий короткий хвост, а крохотные уши никак не сочетались с вытянутым черепом. Глаза, будто вечно удивленные, огромны — Каин был откровенно безобразен, но невероятно притягателен. Непосредственность, с которой он всё делал, приводила в неподдельный восторг, а широкая улыбка тонких губ трогала что-то внутри, заставляя улыбаться в ответ. Парень просто шагал по лестнице, временами оборачиваясь на Винтер, однако самой Энн казалось, что он вот-вот сорвется и заскачет по ступеням, будто играя в какую-то неизвестную ей одной забаву.       Когда Каин провел девушку в очередной коридор, куда более просторный, Энн лихорадочно вспомнила, что именно здесь скрылся Оливер Уэйнрайт. С особым интересом брюнетка теперь вглядывалась в двери, вслушиваясь в царящую тишину, пытаясь отыскать хоть какие-то признаки присутствия блондинистого молодого человека.       —Это ваша комната, — указал Каин на прочную дверь из темного дерева, вынуждая Энн остановиться. Провернув ключ в замочной скважине, после отдавая его брюнетке, слуга включил в помещении свет. — Мы убирались здесь каждый день, ожидая вас.       Такие масштабы комнаты казались Энн нереальными — девушка с трудом сдержала невольный вздох рвущийся из груди, прекрасно понимая, что эта спальня в светлых полосатых тонах больше, вероятно, всей ее съемной квартиры. В дальнем углу комнаты наблюдалась еще одна дверь, и Каин объяснил, что спальня соединена с кабинетом.       —Позволите вопрос, госпожа? — Энн в который раз дернулась, оборачиваясь на слугу. Ей бы хотелось возразить на подобное обращение, но казалось, что слушать ее никто не станет — только кивнет, после забывая об обещании. — Где вы были эти два года?       —Понятия не имею. — Неожиданно, словно в голове Винтер что-то щелкнуло, девушка затащила светловолосого парня в комнату, закрывая дверь. — Скажи мне, что здесь происходит.       —В смысле, какие обязанности я выполняю? — боязно и неуверенно переспросил слуга, рефлекторно отшагивая назад. — Ну, я помогаю по кухне и саду, езжу в город...       —Нет-нет! — запротестовала Энн, удручаясь мыслью, что все здесь будто играют определенные роли. — Что вообще происходит? Что за враги, что за союзники, какое Грядущее? Отчего все вдруг так заинтересовались мной, нарекая чуть ли не ключом к разгадке какой-то тайны?       —О, — понятливо протянул Каин, все же вжимаясь спиной в темную дверь и шаря рукой в поисках ручки. Слуга был одного роста с Энн, но ее целеустремленность узнать ответы пугала. — Боюсь, я не могу говорить о подобном. Лучше спросите обо всем этом Генриха или господина Уэйнрайта, пока он не уехал...       —И где Оливер? — настойчиво поинтересовалась девушка, однако Каин, нажав на ручку, выскочил в коридор.       —Я... Я не знаю! Простите, — засеменив, светловолосый слуга скрылся в конце коридора, резво сбегая по крутой лестнице.

***

      Энн долго просидела в кабинете, куда вели две двери. Ее не интересовал богатый интерьер и камин, мягкая софа, картины или дубовый стол, который бы она сама никогда в жизни не сдвинула с места, — Винтер была занята раздумьями, которые камнем лупили по голове, не давая даже передохнуть. После прочтения этого письма за кружкой молока, у брюнетки возникли лишь новые вопросы, но ни единого ответа. И теперь она была вынуждена бороться со всеми навалившимися разом чувствами.       Винтер никогда не ощущала своей принадлежности к высшему сословию, а уж тем более к аристократии. Даже все эти вежливые обращения дворецкого и прислуги, вычурность интерьера и блеск — всё это не наталкивало на новые проблески в памяти, но уверенно вгоняло в отчаяние. Энн усердно пробовала новые слова на вкус, надеясь, что в разуме что-то вспыхнет, позволяя вспомнить нечто важное и полезное, но все в сознании молчало, с опозданием отзываясь даже на ее мысли. Энн очень сомневалась, что ее родители могли быть знакомы с маркграфом, кем и являлся пропавший более двух лет назад Вернер Меллендорф.       Раздраженно опустив папку с документами на прочный стол, слыша разошедшийся эхом по кабинету хлопок, Винтер почти вырвалась в коридор, уверенным шагом направляясь в главный холл. По пути девушка часто дергала двери, надеясь отыскать Оливера Уэйнрайта и пребывая в более чем целеустремленном настроении, но все помещения были или пусты, или заперты.       Уже сбегая по крутой лестнице, придерживаясь за перила, Энн, заметив Генриха, собиралась наброситься с вопросами, плюя на всякого рода тактичность и вежливость, однако была вынуждена затормозить, пораженная снимающим промокшее насквозь пальто человеком.       —Мистер Блумфилд? — изумленно отозвалась Винтер, игнорируя дворецкого, о чем-то осведомляющего соседа Энн. — Что вы здесь делаете?       —Ох... — будто поперхнулся воздухом мужчина плотной комплектации. Палмер окинул взглядом просторный золотой холл с мраморным полом, а после одарил вниманием брюнетку. — Подумать не мог, что мы с тобой встретимся в таком месте, Энн.       Генрих на столь неуважительное обращение к новой госпоже только поморщился, сверля вызванного доктора настороженным взглядом:       —Миледи, вы объясните мне, что происходит? — напомнил о себе дворецкий, перекидывая мокрое пальто Блумфилда через локоть. — Вы знакомы с этим господином?       —Мы соседи, — уточнила Энн, впрочем игнорируя подозрения пожилого мужчины. — Я, признаться, в растерянности.       —Что же, господин Блумфилд, мы вызвали вас, надеясь получить помощь. Может быть, начнем? — напомнил Генрих, указывая в сторону одной из лестниц. — Леди Винтер имеет некоторые проблемы с памятью, а о вас уже говорит весь Лондон.       —Не преувеличивайте, — просил Палмер Блумфилд, и Генрих быстро согласился.       —К слову, прости Николь за столь ранний визит прошлым днем, — вдруг вспомнил упитанный мужчина, поднимаясь по лестнице. — Ее мучает бессонница после нашего переезда, и она совсем забыла о том, что другим нужно высыпаться, чтобы быть бодрыми. Постоянно меряет шагами квартиру...       Энн понятливо кивнула, признаваясь, что и сама часто не может заснуть.       —Плохой сон является одним из симптомов потери памяти, — заметил Блумфилд, опускаясь на стул напротив Энн. — Что же последнее ты помнишь?       —Ничего, — мотнула головой девушка, следя за тем, как Палмер достает из саквояжа странные блестящие предметы. — Я, пожалуй, начала жить только год назад, на пути в Лондон. До этого — пустота. Иногда события из прошлого всплывают в памяти, но они очень коротки и ни к чему не приводят...       —Ты плыла на пароходе? — принялся что-то записывать мужчина принесенными Генрихом чернилами. — Откуда?       —Германия, — пожала плечами Энн, и девушке показалось, что сосед сделал очень неспокойное лицо.       —Что именно помнишь?       —Обрывисто знаю о родителях, часто вспоминаю окраины города и... — Энн неожиданно замялась. — Никак не могу вспомнить одного человека, который временами появляется в воспоминаниях. Но у него отчего-то нет ни тела, ни голоса — только роль.       —Хорошо, может, что-то еще? — спросил Блумфилд, однако нетерпеливый отчего-то Генрих (ему будто совершенно не нравились связи девушки с соседями, существование этих самых соседей) окликнул тучного мужчину.       —Господин Блумфилд, может, мы перейдем к сеансу гипноза? За этим мы вас и позвали.       —Вы очень нетерпеливы, — заметил Палмер, все же доставая серебряные часы. — Память – очень хрупкая вещь. Восстановить сразу все утраченные вспоминания никак не получится, вы должны об этом знать, ты тоже, Энн. И я не знаю, понравится ли тебе то, что ты вспомнишь...       С особым нежеланием, будто сопротивляясь своим же рукам, мистер Блумфилд все же начал сеанс. Серебро мелькало перед взглядом, и сперва все это казалось Винтер таким глупым и до ужаса странным, однако после тело обмякло, увлекая за собой и сознание.       —Это может быть немного больно, — признался Палмер, вынуждая Генриха только удивлено поднять густые седые брови — дворецкого уверяли, что сеанс гипноза безобиден.

***

      Деревянный домик на окраине Миндена горел посреди мрака позднего вечера, как ель в Сочельник. Энн увлеченно перелистывала страницы очередной книги, принесенной матерью (Мариса сказала, что заглянула в книжную лавку после работы), а за окном шумел ветер, просачиваясь в щели меж деревянных брусьев. Девушка пятнадцати лет все чаще интересовалась у непривычно молчаливой и угрюмой матери, когда отец вернется домой, но светловолосая женщина только устало кивала, не произнося ни слова.       —Что-то случилось? — терпеливо опускаясь на колени рядом с креслом, поинтересовалась Энн. От такого настроения Марисы что-то в груди брюнетки щемило и сжимало. Поддаваясь тонким пальцам, Энн опустила голову на колени матери, прикрывая глаза, когда те же пальцы зарылись в волосы.       —Подождем отца, — тихо отозвалась женщина, вновь буравя взволнованным взглядом картину на стене.       Когда среди завывающего ветра послышались торопливые шаги, а затем скрипнула входная дверь, Мариса Винтер неосознанно подскочила, тут же поднимаясь с кресла. Женщина только отрывисто провела рукой по голове дочери, выскакивая из гостиной. Энн тревожно последовала за матерью.       —Ричард, умоляю, не молчи! — шептала светловолосая женщина. Брюнет же, как-то печально качнув головой, тяжело вздохнул. Мариса отчаянно врезалась в его грудь, тут же утопая в объятиях мужа. — Что же нам делать...       —Мама, папа? — боязно отозвалась Энн, выглядывая из-за стены. Она чувствовала, что последнее время родители напряжены и печальны, все чаще пропадая на работе в городе, но никак не могла выбраться из-под опеки ворчливой соседки, которой платили за работу сиделки, и проследить хоть за чем-то.       Мариса только вздрогнула, суетливо смахивая слезы с покрасневших щек, а высокий мужчина, напротив, поторопился к дочери. Притрагиваясь к плечу так похожего на него самого ребенка, Ричард увлек Энн обратно в гостиную. Вскоре вошла и мать.       Роковой день все приближался, как и переезд в родной дом, где теперь стало безопаснее, чем в отдаленной от цивилизации избе, но пятнадцатилетняя Энн ни о чем не подозревала. Она не понимала и сбивчивых объяснений матери, утверждающей, что в самом крайнем случае, если в Германии не останется того, кому можно будет доверять, если все друзья погибнут, Энн придется бежать в Англию. Все это звучало абсурдом, полнейшим и бескомпромиссным, потому как Мариса и Ричард, счастливые любой работе, которая позволит заработать больше денег, не могли иметь чего-то общего с опасными вещами, грозящими смертью. По крайней мере, в этом всю жизнь убеждали Энн, редко видевшую родителей вместе, — они вечно были заняты, старались ради ее счастливого будущего, как уверяла ворчливая старуха.       Взгляд Марисы Винтер был невообразимо серьезным, а ласковый усыпляющий голос истратил любые сходства с этими лестными эпитетами, приобретая стальные, но все еще дрожащие нотки. Мать, которую Энн всю жизнь считала ангелом в человеческом обличье, изменилась до неузнаваемости, да и Ричард, сидящий рядом, подливал масла в огонь тревоги своим непомерным молчанием.       —Милая моя, совсем скоро случится непоправимое. Мы с отцом не спасемся, это невозможно — Рандольф очень зол, однако ты... Ты, моё золото, всё, ради чего я живу, ты обязана выжить! Пообещай, что будешь смелой, пообещай, что не сдашься!.. — Мариса отчаянно хватала лицо вырывающейся дочери, которая и слушать не хотела бредни сошедших с ума родителей. Энн была готова убежать из дома, лишь бы не слышать пугающие вещи из уст какой-то незнакомой и чужой женщины, натянувшей на себя костюм ее матери. Энн хотелось вопить от ужаса, умоляя, чтобы ей вернули ее семью, редко собирающуюся за столом вместе, но счастливую и влюбленную.       Звонкая пощечина пришлась по лицу, оставляя на бледной коже алеющий отпечаток. Ричард только удивленно поднял густые брови, после задумчиво кивая.       —Мама... — голос брюнетки задрожал, весь энтузиазм к сопротивлению пропал, а ветер за окном становился всё настойчивее и злее. Незримые руки будто стремились распахнуть окна, выбить стекла, туша лампы и свечи, поселяя в доме темноту и мрак.       —Англия, Энн, Лондон, — тонкие руки Марисы, неожиданно обретшие нечеловеческую силу, опустились на плечи дочери. — Там есть друзья, которые помогут, если Германия станет безнадежна. Не забывай, что Атлантида опасна, ты не должна верить Рандольфу, не просто так он невзлюбил тебя. Помни мои слова и живи.       Мариса Винтер сгребла дочь в охапку, опускаясь перед ней на колени:       —Я бы мечтала, моя дорогая, чтобы ты забыла всё это, чтобы никогда не узнала секретов, которые мы с отцом скрываем, я бы желала, чтобы у тебя была другая жизнь, но... Это невозможно. Я ненавижу судьбу, но верю, что ты все исправишь. Ох, как же я хочу в это верить!..

***

      Энн потребовалось время, чтобы понять, что трясущие ее за плечи руки не руки Марисы Винтер. Энн потребовалось время, чтобы картинка перед глазами стала четкой, и светлые пятна приобрели очертания уже знакомых лиц. Генрих глядел на нее с неподдельной тревогой, успевая проклинать, кажется, господина Блумфилда, а последний не обращал внимание ни на что, сверля Винтер полным надежды и сострадания взглядом. Что-то теплое скатилось по губам, и девушка рефлекторно смахнула струйку крови из носа.       —Вижу, людям только дай повод — расхваливают шарлатанов, — недовольно заметил дворецкий, собираясь будто вышвырнуть Палмера за пределы поместья. Пожилой мужчина только протянул девушке платок, но Энн неожиданно отмахнулась, меняясь в лице.       —Прекратите оскорблять этого человека, Генрих. Ни то, что вы его не знаете, ни ваша неприязнь и положение не позволяют вам говорить в подобном тоне с людьми, которых знаю я. Если уж я теперь ваш хозяин, будьте добры оставаться вежливым, даже если для этого придется игнорировать собственные потребности и эмоции.       —Энн? — осторожно окликнул Блумфилд девушку, однако та устало поднялась с кресла. — Что вы вспомнили?       В голосе Палмера было столько тревоги, что казалось, будто он знал, что должно всплыть в памяти Винтер, будто мог читать ее мысли и воспоминания, остерегаясь последних, но брюнетка сухо заверила:       —Каждое новое воспоминание только больше путает меня, мистер Блумфилд, и я не знаю, что с этим делать. Я мало знала о родителях и прошлой жизни, однако вдруг вспоминаю, что жила довольно бедно, но счастливо, и вот! Вот уже сами мои же родители в моих воспоминаниях убеждают меня в обратном, сидя при этом посреди крохотного деревянного дома в поношенных нарядах!       Энн суматошно подошла к дубовому столу, заглядывая в письмо Меллендорфа. Все это вгоняло девушку в глубокое отчаяние, лишало любых желаний идти дальше... —Если вам или мистеру Уэйнрайту это интересно, Генрих, то я вспомнила о некой Атлантиде, которой до ужаса боялась моя мать, и о Рандольфе, о ком нелестно высказывался мой отец. Мариса и Ричард велели отправляться в Англию только в том случае, если Германия станет гиблым местом. Вероятно, первые полтора года страна продержалась под натиском того, кого ваш прошлый господин, мистер Меллендорф, называл врагами, а после я была вынуждена прибыть в Лондон. Большего я не помню. —Куда вы, миледи? — отошедший от довольно грубого замечания дворецкий, сорвался было вслед за Энн, но та только просила оставить ее в порядке, в одиночестве. Не подходить вообще! Не прикасаться! Просто оставить наконец в покое!       Смотря на распахнутую дверь, так и не хлопнувшую от раздражительного пинка, Генрих оглянулся на своего рода доктора:       —Думаю, мистер Блумфилд, ваши услуги нам еще понадобятся.       тучный мужчина только скомкано кивнул, торопясь собрать саквояж.       —Позвольте спросить, — уже более настойчиво отозвался дворецкий, — Палмер — это ведь имя немецкого происхождения?       —Прошу прощения, на улице ужасная погода, а мне еще нужно добраться до Лондона, пока все дороги не превратились в болота, — проигнорировал риторический вопрос Блумфилд. — Выход я найду сам, но верните, пожалуйста, пальто.

***

      Вероятно, Вернер Меллендорф был не только необщительным человеком, предпочитающим листок пергамента и чернила живому человеку, но он к тому же не любил света — все окна в помести были задернуты плотными портьерами. Снаружи бушевал ураган, стекла, хоть и были крепкими, порой позвякивали под натиском капель, и Энн долго смотрела за тем, как выскочивший из особняка Блумфилд, торопливо засеменил к повозке, поскальзываясь в грязи. Лошади недовольно фыркали, роя копытами землю, а затем, стоило ямщику ударить хлыстом, сорвались в места, забрызгивая все жидкой грязью.       Над головой прогремел гром, вынуждая более чем удрученную Винтер нырнуть за шторы, в тепло ярких ламп, а после свет в особняке погас. Безрадостно вздохнув, девушка прикоснулась к стене коридора, чтобы не зацепиться за что-нибудь во мраке. Осторожно ступая по ковровой дорожке, девушка ощупывала редкие картины и обходила дорогие вазы, что опасно раскачивались от ее случайного прикосновения.       Энн не пробыла в поместье Меллендорфа, чье состояние ей досталось, больше двух часов, однако у нее уже сложилось впечатление, что, кроме Генриха и Каина, в здании никого нет. Даже Оливер, поднявшись по одной из крутых лестниц, пропал, затерялся в комнатах и коридорах. Не могло же быть такого, что вся прислуга скрывалась по углам, не нарушая тихой атмосферы.       Коридор закончился распахнутой тяжелой дверью, и Энн осмотрела балкон, с которого просторный холл представал как на ладони. Чуть выше ее головы посреди помещения висела огромная хрустальная люстра, привезенная, вероятно, из Европы. Капельки хрусталя тревожно звенели, сталкиваясь друг с другом, а белый мрамор во мраке казался серебристым. От сверкнувшей за окнами молнии, холл озарился яркой вспышкой, даря серому лицу Энн карикатурный окрас, а после все вновь потонуло во мраке.       Фигура Генриха, отличающаяся в темноте накрахмаленной рубашкой и белыми перчатками, замельтешила у входных дверей, напоминающих ворота, и, стоило хриплому, но глубокому голосу дворецкого воскликнуть: "Зажечь свечи!", как десятки фигурок засуетились, высыпаясь из дверей, выскакивая из-под обеих лестниц. Прислуга в темных нарядах, как заколдованные игрушки в Рождество, заполняла просторный холл. Казалось, услышав бой курантов, убедившись, что хозяева спят, они зажгли желтые огоньки, показываясь друг другу, перешептываясь о чем-то. Теплый свет окутывал золотистые стены и непринужденные пейзажи в рамках, а оставшиеся по ошибке открытыми портьеры кто-то задернул. Множество теней, раздваивающихся и искаженных светом свеч, скользило по полу, после отражаясь и на стенах.       —Господин Уэйнрайт! — отозвался голос дворецкого, и пожилой мужчина остановился у подножья лестницы. — Сегодня свет вернуть не получится — гроза чрезвычайна мощная. И, если позволите, я был бы против отпускать вас в такую погоду. Останьтесь.       —Где Винтер? — послышался скучающий голос Оливера, и Энн с любопытством уставилась на мужчину, облокотившегося на перила одной из лестниц. Костюм, сковывающий тело, куда-то пропал, и светловолосый мужчина обозначался в темноте просторной рубашкой с пышными манжетами. В свете свеч лицо Оливера казалось даже добрым и снисходительным.       —Госпожа просила не беспокоить ее, — объяснился дворецкий.       —То есть, Генрих, вы не знаете, где Энн-Софи, — задавая риторический вопрос, заключил Уэйнрайт. — Она довольна странная, так что вам лучше найти ее, пока девушка случайно не разбила один из сервизов.       Вероятно, Энн стоило спуститься и дать о себе знать, но раздражительность и обида велели вернуться в один из коридоров на втором этаже, заглядывая в любую из комнат. Винтер ведь, в конце концов, просила оставить ее в покое.       Прочная дверь поддалась легко — она была не заперта, — и Энн огляделась в темноте. Глаза, привыкшие к полумраку еще в доме Памелы Смит, где электричество часто сбоило, зацепились за очередной камин, широкий диван и кресла, окружающие низкий столик. Брюнетка осторожно прошлась по ковру, опускаясь напротив пустого очага. Задернутые портьеры не пропускали света, но раскаты грома доносились отчетливо. В коридоре послышались тихие и торопливые шаги, кто-то заглянул в комнату, но, вероятно, не заметив девушку, вернулся в протяженное помещение.       Перешептывания за стеной были еле слышными, но маловажными. Брюнетка только устало улеглась на диване, опуская голову на руки. Напольные часы, чей маятник действовал так же гипнотически, как серебряная вещица Палмера Блумфилда, успокаивал разум, и Энн часто возвращалась к идущим длинным стрелкам. Скоро одна из них, самая короткая, застыла на отметине шести часов вечера. За окном прогремел гром и дождь сильнее ударился в стекло от косого ветра.       Энн думала о том, что появилось в памяти благодаря стараниям господина Блумфилда. Она, хоть и не знала всей картины целиком, но прониклась паникой себя пятнадцатилетней, ощутила то чувство загнанности и потерянности. Она была готова разрыдаться прямо сейчас, осознавая, что начинает узнавать и вспоминать родителей только когда они уже мертвы (у нее нет шанса заговорить с ними, просить совета), но сил не было даже на слезы. Девушка не знала ни того, что случилось в Миндене, ни того, где находился ее родной дом, ни того, почему Германия стала гиблым местом, — пароходы до сих пор ходят туда. И, к сожалению, Винтер понимала, что никто не спешит ей раскрывать секреты. Более того, она поняла, что никто толком не знает, с какой великой радости именно она, Энн-Софи, стала ключевой фигурой.       Девушка отчаянно поглядела на собственную руку, понимая, что в порыве отчаяния зашвырнула кольцо мистера Хоггарта, которого знал и Оливер Уэйнрайт, в шуфлятку громоздкой тумбы. Там остались, к тому же, письмо и карманные часы с одинаковой символикой. Теперь Энн была уверена, что карета чуть было не наехала на нее не случайно — в воспоминаниях мать говорила об Атлантиде. Герб же (вряд ли это совпадение) тоже строился вокруг заглавной буквы алфавита.       Когда в коридоре стихли любые звуки, а поиски Энн, вероятно, продолжились в другой части особняка, девушка поднялась, подходя к окну. Удручающие темные портьеры через силу были одернуты в сторону, пропуская темный сумрак неба, затянутого тучами, в комнату. За окном была сплошная стена дождя, бесконечного и стремительного — капли почти отскакивали от земли, ударяясь о почву впервые. Мрачные деревья, чьи почки только распускались, дрожали от холода, а лошади в конюшне, заметной из этого окна, буйствовали и волновались.        Неожиданно взгляд Энн выхватил темный силуэт из водяной стены: по саду поместья шаталась незнакомая фигура, то заваливаясь на клумбы, то падая в фонтан. Незнакомец явно не был из числа показавшейся недавно прислуги — через черный ход на улице показался уже знакомый брюнетке Каин. С фонарем в руках светловолосый парень, кажется, окликал забредшего в частные владения человека.       Шум дождя был оглушительным, но даже он не сумел похоронить дикого вопля слуги, чью голову более не скрывал капюшон плаща. Фонарь разбился, тут же потухая, а Каин бросился к двери черного хода. Однако, стоило ему рвануть назад, поскальзываясь в грязи на дорожках сада, как незнакомец вцепился в руку, не желая отпускать. Каин будто боролся с ночным гостем, ввергшим его в неподдельный ужас, а затем отчаянный вопль повторился — чужие зубы сомкнулись на шее. Кусок плоти зачавкал во рту сумасшедшего, что бродил по саду, а все тело Каина содрогалось в конвульсиях, пульсируя и подскакивая в грязи. Кровь забрызгала фонтаном, стоило незнакомцу оторваться от хрупкой шеи, и уже через несколько секунд плечи, руки и одежда были окрашены в алый. Гримаса боли сковала вытянутое лицо слуги, а обычно огромные глаза сейчас выкатывались из глазниц, угрожая лопнуть.       Забывая о глупой игре в прятки, проносясь мимо кого-то из прислуги и чуть не слетая кубарем по лестнице, Энн Винтер отчаянно рвалась куда-то вперед, не разбирая дороги. Не волновало даже сбившееся дыхание — девушка боялась, что единственным свидетелем этого ужасного происшествия окажется она одна. В голове застыло эхо пронзительного крика Каина, и это, пожалуй, гнало лучше хлыста.       Узкий коридор полуподвального этажа остался позади и Винтер почти выбила плечом дверь, тут же валясь со скользких ступеней в грязь. Струи дождя осыпали тело сотнями ударов, будто желая оставить синяки, а грязь отпечаталась на руках и лице. Ледяной дождь намочил одежду за доли секунды, а волосы прилипли к шее и спине, продолжая скелет своими переплетениями. Струи закрывали обзор, и Энн почти отплевывалась от воды, поднимаясь с каменной дорожки. Не видя, куда идет, девушка споткнулась обо что-то податливое и мягкое, после вновь утопая ладонями в грязи. Повалившись вниз, Винтер столкнулась с огромными глазами Каина, такими же безжизненными и потухшими, как у фонарщика из той зимней ночи.       Энн-Софи знала, что слезы могут быть болезненными, но она не подозревала, что они могут рассекать кожу. Содрогаясь над телом малознакомого человека, свидетелем чьей смерти стала, девушка, задыхаясь от всхлипов, болезненных, как у бездомной собаки, подползла к телу слуги, неожиданно обхватывая и прижимая того к груди. Крик сливался с громом и сверкающей все чаще молнией. Энн будто отчаянно пыталась согреть мертвеца оставшимся в ее теле теплом, поделиться с ним жизнью...       Сердце Винтер пропустило несколько ударов, прежде чем она услышала шаркающие шаги совсем близко за своей спиной. Обернувшись, она успела ужаснуться: нечто, похожее на человека, но разлагающееся и гниющее двигалось в ее сторону. Отчаянный вопль Каина стал вдруг понятен, а Энн ощутила себя так, словно по пояс ушла под землю — конечности не двигались, игнорируя приказы мозга, и каждая клетка заполнялась страхом.       От трупа смерило, и уже трудно было понять, почему слезятся глаза цвета морской волны: то ли от жуткой вони, то ли от скорби. Впрочем, оторваться от ужасной картины Энн вынудило чертыхнувшееся в ее руках тело Каина. Опустив взгляд, девушка... Винтер явственно почувствовала боль и то, как теплая жидкость вырвалась за пределе телесного сосуда. Мертвый слуга, будто подражая своему убийце, вырвал кусок плоти из тонкой девичьей шеи.       "Даже мертвые предают", — пронеслось в голове Энн, понимающей теперь, что благими намерениями вымощена дорога в ад: она хотела спасти Каина, а тот убил ее. Кроме сожаления, ощущалась вина перед родителями и Памелой Смит. "Я все же не нашла разгадку", — мысленно извинилась Винтер.       Всё вдруг потеряло всякий смысл, и брюнетка рухнула во мрак.

***

      Шею саднило, словно после сна в неудобной позе. Лениво и без особого желания открыв тяжелые веки, Энн столкнулась с циферблатом напольных часов, чей маятник по-прежнему успокаивающе ходил из стороны в сторону. Девушка удивленно похлопала ресницами, теперь уже подскакивая на диване и рассеянно оглядываясь по сторонам: платье сухое, портьеры задернуты, шея... цела.       —Ох, вы все это время были здесь? — послышался шуршащий голос женщины, вынуждая брюнетку резко обернуться. За ее спиной с метелкой для пыли стояла женщина. — Меня зовут Фелиция, госпожа, Фелиция Далтон. Я работаю в этом поместье уже более пятнадцати лет. Рада встречи с вами.       Женщина была до неприличия худощава — кости проглядывались даже через темный наряд горничной. Тонкая шея бесконечно тянулась вверх, впалые щеки и глаза отбрасывали тень на вытянутое вечно удивленное лицо, а редкие каштановые волосы, собранные в тугой пучок, будто оттягивали кожу, не давая морщинам появиться на лице Фелиции. Несмотря на свой карикатурный внешний вид и режущий по глазам розовый платок, огибающий острые плечи, Далтон сдержанно улыбнулась. От подобного жеста по спине Энн прошел холодок.       —Вас все ищут, — заскрежетала женщина, любовно поглаживая спинку мягкого дивана. Фелиция была высокой, но вечно сутулила спину, отчего во мраке комнаты выглядела пугающим торшером с черепом вместо здорового лица. Ее шелестящий голос, пробирался куда-то внутрь, холодя фантазию. — Решили сыграть в прятки, госпожа? Дело хорошее, но вам ведь не десять лет, да и время неподходящее...       Казалось, Далтон видела в Винтер маленькую леди, которая заигралась с игрушками. Энн казалось, что Фелиция вот-вот потреплет ее по голове, однако тиканье часов отвлекло, напоминая о чем-то ужасном, что должно произойти совсем скоро.       Игнорируя женщину, сливающуюся с мраком своими темными кругами вокруг глаз, брюнетка почти выскочила из комнаты. Дыхание вновь перехватило, прямо как пару минут назад, однако теперь лестница не пустовала — десятки удивленных взглядов устремились в сторону несущейся прочь Энн-Софи. Прислуга только расходилась в стороны, пропуская новую хозяйку вперед. Брюнетка лихорадочно пыталась вспомнить, куда бежать теперь, однако крепкие руки неожиданно перехватили за пояс. Девушка дернулась так, словно пыталась сломать собственный позвоночник. Извиваясь, как змея в пасти собаки, Винтер чертыхнулась, вырываясь из хватки мужчины.       —Каин! — проорала брюнетка, замечая в конце узкого полуподвального коридора знакомый силуэт с фонарем в руках. Слуга дернулся, резко оборачиваясь на голос, а затем, будто радуясь, что его имя запомнили, довольно заулыбался несущейся в его сторону девушке.       —В сад кто-то забрел, нужно попросить его уйти или предложить помощь, госпожа, — объяснился Каин, указывая на дверь черного выхода, — может, человеку нужна помощь.       —Не смей выходить! — без стали, но с истерикой ревнивой жены воскликнула Винтер, вынуждая слугу удивленно отшатнуться в сторону на столь звонкий приказ, ударивший по ушам. Безобразное лицо слуги вытянулось еще больше, а узкий рот скрутился в колечко.       —Простите? — изумленно отозвался светловолосый парень. — Но Томи уже вышел, я должен ему помочь...       —Томи? — озадаченно переспросила Энн, когда знакомый вопль донесся из-за двери. Так же, как в прошлый раз, этот крик застыл в голове протяжным эхом, отскакивающим от стенок черепа.       Удивленный взгляд Каина уставился на девушку, скривившую лицо в гримасе разочарования — она ошиблась. Грубо отталкивая слугу в сторону, игнорируя его вопрошающий взгляд, Винтер распахнула дверь. Косым ветром тут же намочило подол платья, и капли звонко отскакивали от каменных ступеней. Брюнетка только закрыла рот ладонью, видя склонившийся силуэт мертвеца над светловолосым парнем, — девушка решила, что погибший в ее сне является Каином из-за знакомого цвета волос, однако она даже не подумала о том, что кто-то другой может опередить парня. Она спутала судьбы, не сумев отличить правды от домысла...       —Позови кого-нибудь... — невольно слыша чавкающий звук, еле заметно отозвалась девушка. Вглядывающийся в испуге в стену дождя слуга только замычал, нерасторопно и сбито, вынуждая Энн рявкнуть. — Сейчас же, позови кого-нибудь!       —А, да! — дернулся Каин, убегая по коридору и часто оглядываясь. Интуиция вопила об опасности, а ноги несли в холл особняка.       Взлетая по короткой лестнице из полуподвального этажа, цепляясь носком туфли за порог, слуга распластался на мраморе. Выпущенный из рук фонарь зазвенел, после разбиваясь. Неуклюжий тут же подскочил, суматошно оглядываясь на все еще ошарашенную неожиданным появлением новой госпожи прислугу, а после вперился взглядом в Оливера Уэйнрайта, чье лицо теперь даже в свете свечей не казалось добродушным, — Энн сумела разбить блондину губу, чертыхнувшись в его руках.       —Мистер Уэйнрайт! — задыхаясь и чуть не валясь к ногам аристократа, воскликнул Каин. Генрих только одарил парня недовольным взглядом, как бы напоминая, сколько раз он говорил быть менее эмоциональным. Дворецкий протягивал Оливеру платок. — Господин, там миледи!.. И Томи с каким-то незнакомцем в саду! Господин, госпожа велела!..       Договаривать Каину не пришлось — стоило Уэйнрайту услышать о каком-то незнакомце, как он, даже не переглянувшись с побелевшим Генрихом, поторопился к распахнутой двери.       —Винтер! — грубо, но с какой-то тревогой окликнул Оливер девушку, что по-прежнему застыла у черного входа.       Подол платья полностью намок, темнея, однако важнее заторможенного и пустого взгляда Энн был ползущий по ступеням человек. Он хрипел, насколько можно было услышать, и скоро Уэйнрайт заметил, что человек, собственно, был мертв. Он был настолько плох, что не походил даже на сифилитика. —Отойди, — велел похолодевший голос мужчины, и Энн послушно скрылась за его спиной. Взгляд ее был туманным, но слезы не появлялись. — Кто там, в саду?       —Это... Томи? — вспоминая слова Каина, отозвалась брюнетка. Она хотела спасти слугу, считая, что неуклюжий безобразный паренек погибнет этим вечером, однако не спасла того, кто действительно был в опасности.       "Мариса обладала невероятным талантом предсказания. Она отгадывала все, начиная картами оппонента и заканчивая смертью кого-то знакомого", — вспомнились строки из письма Вернера Меллендорфа, оплакивающего родителей Винтер, и Энн тяжело вздохнула, после не выдыхая.       —Он, вероятно, мертв, — заметила девушка, вызывая удивленный взгляд Оливера, который поглядел на нее как на умалишенную. Впрочем, метнув взгляд на медлительного мертвеца на ступенях, Уэйнрайт засомневался: стоит ли винить Винтер.       —Генрих, подайте шпагу, — замечая торопливые шаги прислуги, что следовала за дворецким, приказал блондин, и металл тут же блеснул в его руке. — Даже если он мертв, ему придется умереть вновь.       Прежде чем лезвие шпаги с идеальным равновесием и позолоченным эфесом воткнулось в гнилую голову трупа, что-то серебристое мелькнуло в темноте, смешиваясь с каплями дождя, и полакомившийся плотью незнакомого Томи ядовитый гость прекратил попытки взобраться по каменным ступеням черного хода. Бардовые струйки давно остывшей крови скатились по лысеющему черепу, и темная фигура мелькнула среди деревьев, что осталось незаметным для всех, кроме Оливера Уэйнрайта.       —Фантомхайв дал о себе знать, — заключил аристократ, захлопывая дверь. Он оглядел столпившуюся прислугу и грубее обычного велел расходиться. — Генрих, проверьте почту, вероятно, дворецкий графа прогуливался здесь не просто так. А ты... — Оливер только устало вздохнул, смахивая с лица намокшие пряди волос и глядя на девушку. — Найди себе безопасное занятие.

***

      "Моё имя Энн-Софи Винтер. Жизнь моя начинается посреди соленой воды, на пароходе, идущем в Лондон. С незнакомыми людьми и опустошенной головой, не имея ни прошлого или настоящего, ни семьи или друзей, я оказалась загнана в неизвестность. Ничего, кроме имени в документах и скудного багажа в каюте, у меня не было. Я не помнила ни Германию, ни родителей — воспоминания начали возвращаться после, намного позже моего пробуждения. Я ощущала себя заблудившемся человеком, потому что до этого момента, до того, как я раскрыла глаза, стоя на палубе парохода, ничего будто и не существовало. Я ощущала боль, способную оставлять настоящие видимые шрамы на душе и теле, валясь с ног каждый раз, когда что-то из прошлой жизни стучалось в моей голове.       Больше года я жила в коматозе, ничего вокруг не замечая, никому не веря и задавая самой себе множество вопросов. Имея единственного друга и сотни безликих жителей незнакомой страны, неизвестного мира, чужого Лондона, я мечтала о полном забвении или даже смерти — только без боли и страха. Поверьте, ничего не помнить намного лучше, чем знать лишь обрывистые части, не связанные между собой. Я мечтала открыть глаза и увидеть в зеркале незнакомого человека с пустой головой, с полным отсутствием желания жить.       Однако когда на серые улицы Лондона заглянула весна, после сменившаяся грозами и ураганами, все изменилось, перекрутилось и самоуничтожилось. Я оказалась в месте, где не должна была появляться, встретила людей, о существовании которых никогда не должны была догадаться, являясь бедной Энн Винтер, без гроша за душой. Моя былая жизнь, секреты моих родителей постучались в дверь моей квартиры раздраженно и настойчиво, и уже вечером того же дня я осознала: всё изменилось, меня нашло мое заплутавшее на страницах книги жизни прошлое. Я узнала ответы на вопросы, которые теперь хотела забыть, и очень скоро изменилась: почти ничего не осталось от Энн Винтер, живущей в вечном унынии и стремлении к смерти. Сейчас, смотря в зеркало, я вижу человека с пустой головой и слезами в душе..."       Письмо, написанное Энн Винтер самой себе, растворилось в огне трещащего в кабинете камина, как и послание Вернера Мелленорфа, скорбящее и пропитанное сожалением.