Наследство

      Гроза застала Марису и Ричарда Винтер с их крохотной дочерью на дороге. Лошади отчаянно ржали, прижимая уши от очередного раската грома и порываясь сбросить повозку с размытой ливнем тропы, а кучер лишь смахивал с лица теплые струи весеннего дождя. Светловолосая женщина зарылась руками в спутанные пряди каштановой непослушной шевелюры Энн, поглядывая на окошко и щурясь от очередной блеснувшей в миле молнии, и размышляла о чем-то не самом приятном — об этом говорило ее лицо.       Повозка остановилась.       —Мы не сможем добраться даже до окраин Миндена! Погода ни к черту, господин! — укутываясь в плащ, который уже никак не спасал от дождя, докричался кучер, шлепая ботинками по теплой грязи. — Разумнее будет ехать в поместье!       Ричард многозначительно поглядел на жену, словно спрашивая ее мнения. Мужчина окинул взглядом уставшую Энн, провалившуюся около получаса назад в тревожный сон, и тяжело вздохнул: выбор был невеликим.       —Едем, — заключил Винтер.       Кучер дернул головой (словно в порыве радости, что господа наконец определились) и вновь зашлепал по грязи, вскакивая в повозку. Свист хлыста был неслышным, но ощутимым для лошадей, а потому карета резко дернулась, после вновь скользя по размытой дороге. От сильного ветра ее покачивало, как и молодые кроны деревьев.       Томящиеся в сумраке дождливого вечера желтые окна мелькнули за поворотом, и кованые ворота остались позади. Казалось, здесь лес обрывается, потому как за высоким каменным домом тянулось голое поле, где порой мелькали низкие травы, прижатые ветром к земле. Далеко на холме, сливаясь с темным небом, виднелась выжженная деревня у самого озера Штайнхудер Мер, а дальше — ничего. Из окон первого этажа кто-то выглянул, и скоро парадная дверь распахнулась. Сопротивляясь игривым порывам ветра, несколько скучных фигурок торопливо подбежали к повозке.       —Мы не ждали вас, господин, госпожа!.. Вы не говорили, что приедете на этой неделе, — засвистел в шуме погоды голос черноволосого мужчины, который, кажется, без особых усилий мог достать до верхних полок любого шкафа. Заглядывая в карету, желая помочь, мужчина неожиданно растерял слова. — Позвольте... Это же...       —Герберт, не задавайте вопросов! — перебила Мариса, укутавшая дочь в собственный плащ. — Погода отвратительная, мы можем поговорить и в доме.       Черноволосый мужчина только кивнул (непривычно сердитый голос женщины послужил своего рода оплеухой), скоро провожая господ в особняк, успевая кивнуть и возящемуся с лошадьми человеку в сторону крытой веранды:       —Укройтесь от дождя, нам не к чему заботиться о поисках нового кучера.       —Мама? — послышался вялый голос девочки, свесившей голову с материнского плеча. Мариса только вздрогнула, резче обычного поглаживая дочь по волосам. — Мы уже дома?       —Да, милая, уже дома, — игнорируя взгляды прислуги, женщина, оставляя за собой мокрый след, торопливо взбежала по лестнице. — Не просыпайся, дорогая, спи...       —Я не помню этого места, — тот же сонный голос звучал чуть из-за спины, а глаза цвета морской волны заинтересованно, но сонно упирались в лица оставшихся внизу людей в однотипных нарядах, светлые стены просторного помещения и каменные лестничные ступени, покрытые темно-синим ковром. — Это не наш дом.       —Наш, — неожиданно пришел на помощь Ричард, перехватывая Энн и прижимая ее хрупкую головку к груди. Костюм был влажным от дождя, а потому девочка недовольно поморщилась, по-прежнему утыкаясь щекой в сердце отца. — Это родной дом, и когда всё закончится, Энн, мы все сможем спокойно жить здесь.       —А когда все закончится? — сонно интересовался ребенок, даже не понимая еще, что такой роскоши не увидит в ближайшие семь или даже восемь лет. — И что должно закончиться?       —Ты устала, дорогая, — шепнул голос Марисы, вновь ставший невесомым и убаюкивающим, — спи...       Снаружи грохотало и рокотало, земля содрогалась и переворачивалась, смешиваясь с молодой листвой и обломанными ветками, что скрывались всю зиму под снегом, а в особняке теплый свет охранял спокойствие и беззаботность. В комнатке на белых простынях, свернувшись по привычке в рог, теперь уже спокойно сопела Энн, не знающая, что ее ждет и почему родителей она видит так редко, оставаясь с сиделкой — ворчливой старухой с белесыми глазами. Мать и отец уверяли, что все это из-за работы — чтобы обеспечить ей, горячо любимой дочери, светлое будущее, — но Энн часто обижалась, все же с трепетом ожидая, когда они вновь вернутся в деревянный домик на окраине Миндена, дорога к которому сейчас была размыта. Девочка, возможно, хотела бы запомнить место, в котором по случайности оказалась сегодня, запомнить слова отца, но уже завтра, когда она проснулась позже полудня в своей крохотной комнате, из головы всё вылетело. Даже поездка на семейный пикник выветрилась, как глупый и неважный сон.       —Забудьте, что мы были здесь, — бросила напоследок Мариса, все так же прижимая сопящую Энн-Софи к плечу. — Герберт... Впрочем, ничего. Следите за домом.       Скоро женщина спустилась с крыльца, не оборачиваясь на прислугу, которая была заворожена визитом юного создания, определенно перенявшего дар (а вместе с ним и проблемы в будущем) матери. Последний раз они все, нарядившиеся сейчас в черно-белые костюмы, видели Энн-Софи шесть лет назад, семнадцатого февраля — в день ее рождения. Вьюга тогда была злостной и беспощадной, стремилась разбить окна и пропустить морозные белоснежные образы, любопытные до такого события, в дом. Свет пропал в особняке и тогда еще целой деревушке на холме у озера Штайнхудер Мер, а затем звонкий крик новорожденного младенца развеял напряженную тишину. Он, отскакивая от стен, расходился эхом по комнатам и коридорам, скатывался испуганным трезвоном по лестнице — Энн успокоилась только на рассвете, когда вьюга утихла.       — Она похожа на тебя, Ричард... — с невообразимой надеждой признала Мариса, усталая и измотанная. Она любовно глядела на дочь, в чьих глазах плескался океан, но мужчина сумел заметить и нотки страха на лице жены. — Возможно, ей не достанется этого же проклятия, каким меня наградила мать...       — Даже если так, мы всегда будем рядом, — обнимая женщину за плечо, обещал Ричард. — С этого момента и до самого конца.       —Ты будешь рядом, — покачала головой Мариса. Слеза скатилась по бледной щеке. — Когда... Если у этого создания проявится дар, я долго не проживу. После моего рождения мать умерла слишком быстро, стоило отцу понять, что на ней проклятие не остановилось.       —Не называй это проклятием, — тише обычного отозвался Ричард, — этот дар должен однажды спасти мир.       —Мир — конечно, — печально согласилась женщина, опускаясь на стул и покачивая колыбель. — Мир он спасет, но мы только пострадаем. "Ничего не бывает без жертв" — я знала это с самого начала, но никогда не думала, что окажусь той самой жертвой.       —Энн-Софи Винтер...— неожиданно отвлекся Ричард, стоило дитя в кроватке отчего-то закряхтеть. —Впервые фамилия оправдала себя — за окном все белым-бело. Красота...

***

      —Вы уверены, мистер Блумфилд, что это нормально? — в который раз переспросил Генрих, следуя за тучным мужчиной, что появлялся в особняке каждое утро последних двух дней, по лестнице. Дворецкий только чуть суетливо заглядывал в лицо Палмера, ища там ответ на свое недоверие к бывшему соседу Энн-Софи. — После каждого сеанса госпожа приходит в себя все с большим трудом.       —У каждого реакция различна, — заверил Блумфилд, не оборачиваясь. Генриху казалось странным, что мужчина всякий раз стремится быстрее покинуть поместье, словно остерегаясь того, что сделает молодая госпожа после пробуждения. —Бывали случаи и хуже, поверьте Генрих.       Протягивая доктору памяти пальто, дворецкий не сводил с Палмера взгляда, всё ожидая, что гость совершит ошибку, раскрывая причину такого своего поведения. Но тот, только улыбаясь дежурной полуулыбкой, кланялся и выходил за дверь. Генрих очень жалел, что Оливер Уэйнрайт не имел чести познакомиться с гипнотизером — возможно, аристократу удалось бы разузнать хоть что-то.       —Генрих. — Тихий женский голос был способен напугать своим шелестом, но седовласый мужчина с четкой сетью морщин на лице давно привык к Фелиции Далтон, будто сливающейся со стенами в поместье. Дворецкий только обернулся, встречаясь с высокой, но сутулой женщиной, чьих шагов не было слышно даже при наличии цокающих каблучков. — Пришло письмо, как и говорил господин Уэйнрайт. От графа Фантомхайва.       —Спасибо, Фелиция, — устало отозвался Генрих, прекрасно зная, что перед этой женщиной можно не пытаться быть вычурно серьезным и спокойным. — Сделай чаю и отнеси его госпоже Винтер. Она вновь уснула. Меня сильно тревожит этот мистер Блумфилд — что-то он точно скрывает.       —Если его имя немецкого происхождения, это вовсе не значит, дорогой, что он связан с Атлантидой, — вновь зашелестела Фелиция, оставляя в белых перчатках Генриха конверт. Женщина, будто ребенка, похлопала дворецкого по плечу, после загадочно и снисходительно одновременно улыбаясь. — Мало ли в те годы было эмигрантов...       —Господин Уэйнрайт собирался приехать после полудня, проверьте его комнату, — заключил Генрих, неожиданно бодрым шагом удаляясь в центральную комнату под лестницами. — И чай, Фелиция, не забудьте про травяной чай! Возьмите ингредиенты у Маргарет — ее настойки должны привести госпожу в порядок.       Стук каблуков скрылся за резной двойной дверью с пастью льва посредине, и мисс Далтон странно хохотнула. Взмахнув краем малинового платка, который отчего-то невзлюбила Энн (он казался ей алой тряпкой на арене с быком), женщина со странной улыбкой зашептала себе под нос, загибая пальцы и направляясь в сторону узкого полуподвального коридора:       —Чай для юной госпожи, комната для господина... Поглядеть клумбы в зимнем саду — нужно не забыть, это очень важно, — напоминал самой себе Фелиция. — Очень важно.

***

      Энн чувствовала невесомые прикосновения ко лбу — они были теплыми и такими знакомыми, что девушке казалось, будто она все еще в своих воспоминаниях. Винтер была уверена: открой она сейчас глаза, наткнется на светлые локоны Марисы, ее улыбающиеся глаза и тонкие изящные запястья. От одной мысли о подобном становилось так спокойно и приятно, что улыбка непроизвольно селилась на лице. Однако понимание, бестактно вторгающееся в сознание, напоминало: родные остались где-то позади, там, куда Энн не доберется уже никогда. И сколько бы девушка не пыталась, у нее не получится дотянуться до тех далеких и по-прежнему расплывчатых дней.       До этого теплые прикосновения неожиданно стали огненно-горячими, обжигающими кожу и то, что скрывалось под ней. Энн-Софи почти подбросило вверх от жара, раскаляющего даже железо, от нехватки кислорода и от какого-то жуткого спертого внутри страха. Вдруг прикосновения стали леденяще-противоречивыми, спасая теперь от испепеляющего огня. Энн невольно вздрогнула от холода, после что-то мыча — судорога сковала сердце. Нечто мокрое опустилось на лоб, а зубы застучали, отбивая чечетку.       —Мама, — захрипела севшим голосом девушка, борясь с тяжестью век.       Слышные совсем близко шорохи, дополняющиеся плеском воды в малой емкости, вдруг перебились уже знакомым, но теперь возмущенным мужским голосом, которому по-прежнему была свойственна скука:       —Генрих, она бредит.       —Вероятно, господин, — согласился у двери дворецкий, кивая на частично удивленный взгляд Уэйнрайта. — Мистер Блумфилд заверил, что подобная реакция не предвещает ничего плохого. Он говорит, что память очень хрупкая вещь.       Энн уже прекрасно понимала, что сеанс блуждания по воспоминаниям закончен и что находится она в особняке Меллендорфа, однако не удержалась и дернулась, силясь подняться на локтях. Впрочем, чужие руки уверенно опустились на плечи, вынуждая девушку вновь повалиться в белизну постели. Множество подушек, жаркое одеяло и светлый потолок — Винтер казалось, что именно в такую белоснежную зиму она пришла в этот мир.       —Где Палмер? — прохрипела девушка, лениво стаскивая со лба холодное полотенце.       —Ушел, госпожа, — учтиво отозвался Генрих, прекрасно помнивший неодобрение Энн-Софи, требующей относится к бывшему соседу с уважением. Даже если того не хочется.       Винтер удрученно вздохнула — она хотела передать с господином Блумфилдом письмо для Памелы, но мужчина исчезал каждый раз, не прощаясь и не говоря, придет ли завтра.       — Тебе нужно прийти в себя, — отчего-то грубо заверил Оливер, вынуждая Энн осознать недавнюю ошибку: прикосновения блондина она приняла за материнские руки. — Граф Фантохайв ждет визита.       —Нежная, — пробубнила Винтер, вынуждая Оливера неосознанно склониться, — нежная кожа.       —Боже, — поднялся с края постели мужчина, отдавая смоченное полотенце Генриху, — сделайте что-нибудь. В таком состоянии она никуда не поедет.       —Зачем куда-то ехать?— игнорируя недавние действия Уэйнрайта, велящие лежать и не дергаться, Энн все же села в постели, свешивая ноги. Ей сейчас было совершенно не до новых знакомств — хотелось разобраться с воспоминаниями, с каким-то даром, названным матерью проклятием. Возможно, Мариса говорила о предсказаниях — Энн-Софи уже столкнулась с чем-то подобным, но предотвратить смерть Томи, похороненного без церемонии и чести на Лондонском кладбище, не сумела.       Недавний вопрос Энн вынудил Оливера повременить со стремительным удалением из комнаты.       —Вернер Меллендорф передал тебе не только особняк, не только состояние. — Девушка до сих пор не знала, как ей реагировать на столь широкий жест от друга родителей. Она пока старалась не думать об этом — голову занимали сеансы с Блумфилдом. — Он пропал около двух лет назад и, собственно, работу его некому было выполнять. Однако, поздравляю, теперь его обязанности легли на тебя. До бывших коллег Меллендорфа дошел слух, что на его пост кто-то пришел. Не всем предстоит узнать, что это правда, однако графа Фантомхайва игнорировать нельзя.       "Везде есть подвох", — подумала Энн безрадостно, отдавая себе отчет, что всем здесь плевать на то, что она понятия не имеет, чем занимался Вернер.       Неожиданно взгляд Оливера неодобрительно сузился, и темно-зеленые глаза, цвета увядающей травы, покрытой, вероятно, инеем, окинули Винтер суровым взглядом. Обернувшись на дворецкого, мужчина вяло поинтерсовался:       —Генрих, она всегда столь капризна? — спрашивал Уэйнрайт так, будто девушки и вовсе не было в комнате. Получая сдержанный и усталый кивок, блондин зашагал к брюнетке, удивленно следящей за ним. — Как бестолковый ребенок.       Подобное сравнение оскорбило Энн, и девушка настолько осмелела, что была готова запротестовать, однако Винтер успела заметить некоторую черту в движениях и настроении Оливера Уэйнрайта. Хоть мужчина, казалось, пребывал в обычном своем частично раздраженном и разочарованном состоянии, проглядывалась в его поведении лихая угроза. Он вновь опустился на край кровати под пристальным подозрительным взглядом Энн-Софи.       —Леди Винтер, — от подобного непривычного обращения со стороны Уэйнрайта Энн почти передернуло и подкинуло, вынуждая неосознанно отползти куда-то в подушки, — вы знаете, что делают с непослушными детьми, которые вечно капризничают и лезут туда, куда не следует, не понимая, что могут навредить самим себе? — Не дожидаясь ответа, блондин заключил: — Их либо шлепают, либо контролируют каждое действие, вечно находясь рядом. Не вынуждайте меня становиться вашей сиделкой и наказывать за каждое неповиновение.       Энн прошибло холодным потом. С какой-то надеждой девушка поглядела на дворецкого, ища спасения, но Генрих притворялся, что ничего не замечает, почти свистя что-то себе под нос. "Везде есть подвох", — вновь пронеслось в голове брюнетки. Стоило Оливеру наклониться, вынуждая Винтер почти вжаться теперь уже в спинку кровати, как бледные обычно щеки залились румянцем, а сердце рухнуло в пятки.       —Что Вы думаете об этом, леди Винтер? — почти мурлыкал Уэйнрайт. Он походил на сытого кота, живущего в поместье многие годы, знающего, где и когда появится очередная мышь.       Энн бы стоило дернуться или попытаться что-нибудь ответить, но ступор сковал тело. Девушка даже не заметила, как обе ладони мужчины оказались уперты в изголовье кровати, не давая теперь пошевелится или сбежать. Она была загнанным в ловушку зверем, на которого уже капала слюна хищника.       —Что-то не так? — томный и опасный тембр неожиданно стал наигранно-невинным, как и взлетевшие светлые брови мужчины. Прохладная ладонь пустилась на лоб Энн, которая все же чертыхнулась, втягивая шею в плечи. — Ты вся покраснела, может, температура?       Неуверенно девушка качнула головой. На самом деле Энн была уверена, что что-то с ее телом точно не так: узлом сковало органы, и дыхание все не желало восстанавливаться. Темные глаза Оливера, невероятно контрастирующие с пышными светлыми ресницами, не давали покоя.       Неожиданно Уэйнрайт отпрянул, прекращая концерт:       —Тогда поторопись, я не нанимался в няньки.       Уже ошарашенно следя за мужчиной, покидающим помещение, Винтер заметила странную улыбку, еле видную, на лице блондина — он точно был самодовольным временами.       —Что это было, Генрих? — изумленно протянула Энн, все еще глядя на захлопнувшуюся темную дверь. Переведя взгляд на седого старика, девушка наткнулась на искреннее непонимание.       —О чем вы, госпожа? — поинтересовался дворецкий, и Винтер отмахнулась.       "Бесполезно все это", — подумала она, поднимаясь с постели.

***

      Маргарет — местная кухарка, разбирающаяся к тому же в травах — напоминала бочонок: у нее не было талии, и сама она была невысокого роста — еле доставала Энн до плеча. Седые пышные волосы в вялом пучке, подрагивающем при очередном тяжелом шаге, чередовались с редкими темными волосинками, шея давно спряталась в плечах и за вторым подбородком. Губы Маргарет были тонкими и потрескавшимися до такой степени, что напоминали сухую землю, морщины же испещряли лицо. Голос женщины был скрипучим, брови часто съезжались на переносице, и Маргарет кряхтела, пытаясь дотянуться до одной из полок, где прятались какие-то банки или веники сухих растений. Кухня была ее личной обителью — Каин говорил, что женщина не любила, когда кто-нибудь что-то переставлял. Порой она сердилась и на Генриха.       Толстые пальцы помешивали ложечкой зеленуоватую воду, над которой поднимался пар, а затем остановились на лбу чуть отстранившейся Энн:       —Госпожа, вы очень дерганная в последнее время — нервы подводят, — констатировала Маргарет, почти вталкивая кружку в руки Винтер. — Выпейте, это поможет расслабиться. Возможно, вы уснете, но дорога до поместья Фантомхайвов долгая — сон пойдет на пользу.       Спать Энн не любила — из-за этого она теряла даже ту тонкую грань ощущения реальности, — однако отвар выпила, морщась от кислого вкуса.       —Так-то, — довольно заметила Маргарет, переваливаясь с ноги на ногу. — Вам бы стоило отложить сеансы с господином Блумфилдом на какое-то время...       —Нет, — довольно резко возразила Винтер, перебивая женщину. Замечая чуть оскорбленный вид кухарки, Энн поторопилась перевести тему. —Маргарет, кто такой граф Фантомхайв? Господин Уэйнрайт не очень его жалует, судя по всему.       —Вам бы стоило спросить об этом самого господина, но, — отмахнулась женщина, — он все равно бы не ответил. Мистер Уэйнрайт уважает графа, но не может избавиться от неприязни, надиктованной... Впрочем, думаю, вы сами поймете: граф Фантомхайв немного необычен, он вовсе не выглядит как человек, занимающий его пост.       —Пост? — переспросила Энн. — Вы говорите о титуле графа?       —Ох, вы, верно, совсем ничего не знаете, — то ли намекая на немецкие корни, то ли на потерю памяти, всплеснула руками Маргарет, затем понятливо кивая. — Графа называют Цепным псом Королевы Виктории — он контролирует весь криминал Лондона и выполняет поручения Ее Величества. И справляется с этим, к слову, отлично...       —И с чего же Оливер мог невзлюбить Фантомхайва? — удивленно уставилась Винтер на кухарку. В голове брюнетки никак не складывалось целой картины: блондин, кажется, никак не относился к криминальным организациям и шайкам.       —Они познакомились по долгу службы, — выдохнула Маргарет. — Это точно не соперничество, но говорят, граф бывает довольно высокомерен и дерзок. Господин Уэйнрайт не терпит таких людей.       —Долг службы? — зацепилась девушка за незнакомые слова. — Они работали вместе?       —Вы совсем ничего не знаете, — снисходительно вздохнула тучная женщина. — Господин работает на Ее Величество, Оливер Уэйнрайт — один из рыцарей Британии и приближенный Ее Величества Королевы Виктории.

***

      —Луи умрет в конце, решив, что перерождение все же существует и Кольет не обманул его, — изрекла наконец Энн, устав наблюдать за однотонным лицом Оливера, который час листал страницы тяжелой книги в дорогом переплете. Вероятно, она была из частной коллекции.       После рассказа Маргарет Винтер начала замечать то, чему ранее не придавала значения: шпага при блондине с позолоченным эфесом, двое сопровождающих-пажей в явном облачении солдат, вычурная строгость самого Оливера. Он, пожалуй, походил на рыцаря — насколько могла судить Энн.       Однако теперь девушку интересовало не положение блондина, а его сдержанный взгляд, пропитанный холодной агрессией и недовольством. Отрываясь от страниц, громко хлопая книгой, Уэйнрайт уставился в лицо девушки:       —Ты, вероятно, любишь все портить. — Взгляд зеленых глаз пронизывал подобно иглам, от которых невозможно было увернуться. Теперь Винтер пожалела о сказанном недавно. Девушке вспомнилось обещание Маргарет, говорившей о том, что Энн, скорее всего, проспит всю дорогу из-за отвара, и сейчас брюнетка мечтала неожиданно провалиться в сон.       Вдруг лицо Уэйнрайта вновь сделалось безразличным:       —Впрочем, книга все равно скучная. Пустая трата бумаги.       —Автор был разочарован, работая над ней, — отозвалась Энн, чуть заинтересовывая блондина. — Разочарован в себе или окружающих. Этим разочарованием почти пропитана каждая страница — вы разве не почувствовали?       Оливер сощурил взгляд.       —Уверена, пребывай я или вы в таком состоянии, как автор, книга пришлась бы по вкусу. Единственное, что пугает, — успех издания. Работа разошлась со всех прилавков с завидной скоростью — сколько же людей разочарованы в чем-либо?       —Пугает? — цепляясь за одно слово, переспросил Оливер. — Что вы знаете о страхе, леди Винтер?       Обращался мужчина к Энн подобным образом только по особым случаям: или был недоволен, или ему было весело.       "О страхе я знаю куда больше, чем о собственной жизни, — хотела сказать брюнетка. — Это почти что равнозначные понятия: страх и моё существование". Впрочем, удержалась, только пожимая плечами. Оливер тоже потерял интерес.       Что Энн знала о страхе? Лучше бы не знала ничего. Порой девушке было даже смешно от своей беспомощности и трусливости. Каждое чувство Винтер, будь то радость или счастье, переполнены подозрением на подсознательном уровне. Живя, она постоянно дрожит: спит — боится не проснуться, заводя знакомства — боится, что забудет лица, гуляя по городу — боится что-то вспомнить. Вспомнить то, чего лучше было бы не вспоминать.       Уже очень давно Энн продумывала свои действия, редко поддаваясь спонтанным решениям. Если она собиралась идти в город, то предупреждала Памелу Смит, надеясь невольно, что хозяйка квартир после позаботиться о неприятностях. Теперь же, с переездом в поместье Меллендорфа, стало в какой-то степени проще. Может быть, ОЛивер был прав, говоря, что Энн походит на ребенка: за ней действительно нужно следить.       А всё это началось в конце позапрошлой зимы, когда девушка, кажется, заново родилась.

***

      Я была в темноте. Всепоглощающей, гулкой и осязаемой темноте, которая, кажется, прилипала ко всему, с чем сталкивалась. Эту темноту можно было даже назвать чернотой — мрак без единого просвета или намека на него не был пространством, не был помещением, не был чувством. Он существовал за гранью, и находясь в его окружении, я не могла понять: открыты у меня глаза, закрыты ли? Я не знала, что такое "глаза".       Телесной связи, тела, у меня тоже не было. Я только догадывалась об этом на построившемся секундой ранее подсознательном уровне — казалось, что-то во мне, разрушенное ранее, восстанавливалось, пробуждалось. Голос, мой собственный, но звучащий где-то не здесь, пугал до дрожи. И, пожалуй, дрожь стала первым, что я явственно ощутила.       "Что такое темнота, можно ли ее ощущать?" — спрашивало что-то внутри-снаружи-над-вокруг меня. "Где я и почему не знаю этого?" — отзывалась та же неопределенность. Однако стоило собственному голосу задать вопрос "Кто я?", как все развалилось и разрушилось — меня почти вытолкнуло из мрака в место, более отвратительное и прискорбное. Создалось ощущение, что у меня был шанс избежать этого болезненного перерождения — в котором тело обретало кости, обрастало мясом и мышцами, покрывалось кожей, — но я оказалась так любопытна, что обрекла себя на своеобразные муки, называемые людьми жизнью.       Ветер, вода, глаза — я узнала значение этих, кажется, слов, в следующее мгновение. Поднявшиеся, как занавес, веки открыли вид на нечто синее, волнующееся,а затем спокойное, что отделялось от неба на линии горизонта четкой полосой. В лицо ударил соленый воздух, щипая потрескавшиеся губы, и я вспомнила значение боли. Боли физической.       Душа теперь была заключена в тело, обрела осязаемую оболочку: ноги, руки, туловище, голова... Но всё это не волновало и не беспокоила — бесконечное море было куда более притягательно и опасно. Оно врезалось в корабль, отчаянно стремясь потопить судно, плескалось в круглые окна и билось в стекла. Где-то оно было темным, где-то — светлым, а исчезающая пена вырисовывала странные и бессмысленные узоры.       Когда в голову врезались чужие голоса, топот ног и шум все более волнующегося моря, я узнала, что такое "слух". Признаться, болезненная вещь, заставившая в первые секунды разжать ладони, отцепляясь от металлического борта, и невольно присесть, зажимая уши.       —Мисс, вы в порядке? — чужая ладонь, опустившаяся на плечо, прошибла тело болью, словно кожного покрова у меня и вовсе не было, а человек прикасался к обнаженному мясу. Я, кажется, дергалась от все новых и новых знаний, которых где-то набралась прежде, а затем всё прекратилось: звуки больше не били по голове, чужая ладонь не разрывала плоть, а свет и цвета не ослепляли. — Вам не нужен доктор?       —Где я? — хрип вырвался из горла, еще не обследованного и сухого, и матрос странно повел плечами, все же мирясь с чужими причудами. — Где я?       Указав рукой себе за спину, на светлый корпус судна с крупными буквами, он отозвался с некоторой гордостью:       —Пароход "Немая Мария", мы на пути в порт Лондона, пересекаем Дуврский пролив.       " Лондон, Энн, Англия! Там друзья, они помогут, найди их в Англии и не смей возвращаться в Германию..." — зашипел в голове незнакомый голос, вынуждая оглядеться по сторонам в поисках говорившего. Я собиралась спросить, слышал ли матрос этот голос, но мужчина, заслышав странный звон, убежал прочь. Появились новые вопросы: кто такая Энн, Англия и Германия?       Стоило сделать первый шаг, чтобы понять — управлять телом сложно. Будто шлюпку, меня швыряло из стороны в сторону, а ветер отчаянно дергал за волосы. Люди на верхней палубе следили за подобным с изумлением и толикой презрения. Кто-то перешептывался.       —Господа, возможен шторм! Следуйте указаниям экипажа и отправляйтесь в свои каюты! — неожиданно объявил посторонний голос, вынуждая отчего-то всех запаниковать и почти торопливо столпиться у дверей. — Прошу, не кричите! Будьте разумны и сохраняйте спокойствие! —Мисс, ваш билет? — спросил очередной человек в уже знакомой форме. Я собиралась было пожать плечами, стесняясь пользоваться голосом (язык заплетался как у ребенка, не позволяя выдавить из себя даже приветствия), однако рука рефлекторно нырнула в карман пальто, самостоятельно протягивая матросу билет. — Вам вверх по лестнице, каюта "217". Проходите, не задерживайте остальных!       Подгоняемая частыми невольными толчками, я все же остановилась у небольшой двери. Ключ нашелся там же, где был билет. Что-то будто ударилось о корпус судна, потому как корабль накренило, а свет замерцал. Вскрики вновь жадно впились в голову, расходясь эхом по черепной коробке, а затем всё прекратилось: только перезвон хрустальных люстр слышался вдалеке. Шторм все же начался, и я быстро скользнула в каюту, чей номер виднелся на билете, хлопая дверью от напряжения.       Круглое окно было прикрыто легкими занавесками, незаметно качающимися из стороны в сторону. Они легко пропускали свет, выходя даже не на палубу, а сразу на водную гладь, которая стала сейчас тревожной и взбунтовавшейся, а потому можно было увидеть затянутое тучами небо. На одинокой постели покоился небольшой саквояж из темной кожи, а на полу распластались после недавнего наклона судна два чемодана. Вероятно, вещи были моими, но неуверенность не позволяла вот так просто рыться в сумках. Я глупо обернулась, словно могла отыскать за спиной хозяина чемоданов.       В саквояже оказались деньги и одинокий документ, говорящий что я — Энн-Софи Винтер, рожденная (шутка, что ли?) семнадцатого февраля одна тысяча восемьсот семьдесят первого года в Германии. Французская газета на столике оповестила о новостях города Кале, откуда плыл пароход и о дате — двадцать восьмого февраля одна тысяча восемьсот восемьдесят седьмого года. Должно быть, мне шестнадцать лет, однако понять, куда они пропали, я не могла — не было ничего, кроме черноты.       Было страшно. Но не из-за того, что творилось с судном или за иллюминатором — страшно от полнейшего незнания. Становилось понятно, что знаю я два языка — страны откуда уехала и куда направлялась, — но с обуревающими чувствами справиться это не помогло. Скоро я узнала, что слезы такие же соленые, как ветер над морской водой. Я прекрасно понимала, что не могла родиться только что — младенцы выглядят иначе, — однако ощущала себя именно таким образом.       "Даже птенцы, вылупляясь, встречают своих родителей, — звучал в голове обиженный голос, к тому же запуганный и удрученный. — Почему я столкнулась только с мраком?"       Без знания прошлого, людей из этого прошлого, без знания самой себя, я плыла куда велел голос в голове. Я даже не могла представить, кем была раньше. Казалось, я могла оказаться убийцей или же жертвой. Я не помнила, кому принадлежат эти эмоции, эти чувства и слезы, это тело, но я явственно ощущала разочарование и скорбь. Наверное, только они были моими, настоящими и родными, даже привычными.       Саквояж, два чемодана и документ — не больше, не меньше. Уже сходя с парохода, я вновь услышала голос, велящий отправляться в Англию.       Лондон был заснеженным и холодным. Вокруг была белизна и серость, перемешавшиеся с грязью. Прохожие куда-то торопились и оставались неприветливы. С тех пор в Лондоне ничего не изменилось...

***

      Карету в который раз встряхнуло, вынуждая отвлечься от раздумий, и Энн столкнулась с задумчивым лицом Оливера Уэйнрайта. Мужчина упорно, словно желая что-то отыскать, вглядывался в окно, но уже через пару минут Винтер поняла, что блондин, как и она, мучился от скуки.       Оливер Уэйнрайт, как уверила себя Энн-Софи, был самым необычным человеком из всех, кого она встречала. А может, так девушке казалось оттого, что знакома она была только с завсегдатаями кабака Памелы Смит. Впрочем, думать об этом брюнетка не хотела, только кивая мыслям, превозносящим блондинистого аристократа. И стоило признать, что с каждым днем личность Уэйнрайта становилась всё более притягательной и любопытной. Энн даже думала о том, что отыскать Оливера в холле, забитом высокопоставленной титулованной знатью, будет легче простого — у него особая аура. Этот взгляд, скрывающий за строгостью невыносимую и пленяющую доброту, эта противоречивость и эта искренность... В какой-то момент Винтер поняла, что восхищается Оливером Уэйнрайтом, и понять причину подобного даже не стремилась. Возможно, ей нравилось заблуждаться.       Кроме заблуждений, Энн-Софи любила проблемы. Хотя точнее будет сказать, что это проблемы любили ее. Девушка редко принимала чью-либо помощь по той простой причине, что ей редко вызывались помочь (Памела была своего рода бриллиантом в этом отношении), но, если бы Оливер Уэйнрайт протянул брюнетке руку помощи, Винтер бы вцепилась в нее без сомнений. Она бы схватилась за ладонь, не раздумывая, вогнала бы ногти в светлую кожу и больше никогда бы не отпустила — держалась бы за руку мужчины так, будто от этого зависела ее собственная жизнь.       —Вы ведь были знакомы с Вернером Меллендорфом? — неожиданно отозвалась Энн, вынуждая задумчивого аристократа удивленно поднять брови, силясь понять: звали его или чужой голос только послышался. — В письме он говорил, что вам можно верить.       —Письмо двухлетней давности, — напомнил мужчина. Девушка пожала плечами. — И ты веришь?       Энн снова пожала плечами.       —Расскажите, что это за человек, — спонтанно отозвалась Винтер, не желая, чтобы разговор оборвался так скоро, — Вернер Меллендорф.       —Что за человек? — переспросил Оливер, неожиданно расслабляя ленту на шее. Кажется, этот аксессуар, вышедший из моды, нравился блондину больше галстуков и бантов. — Довольно странный и своеобразный — его мало кто мог понять. А может, никто и не пытался. Он был настолько непредсказуемым временами, что его исчезновение более двух лет назад не стало оригинальной шуткой или шокирующей новостью — люди только пожали плечами, замечая, что подобное в стиле Вернера.       —Значит он в порядке? — замечая сощуренный взгляд, Энн объяснилась: — Не попал к врагу в ловушку?       Настала очередь Уэйнрайта пожимать плечами, напоминая, что вестей от Меллендорфа не было с того самого исчезновения спустя два месяца после смерти родителей Энн. Молчание вновь затянулось.       —Вернер часто говорил, что ему нечего терять, — неожиданно заговорил Оливер, в конец стягивая с шеи ленту. Молодой человек будто решил, что разговор любой лучше молчания. — Вероятно, он считал, что уже достаточно утратил, и никому не удастся отнять что-то еще, потому как этого "чего-то" попросту не осталось. К тому же он безумно верил в Ее Величество, больше нас всех: без вопросов (как и следует) выполнял любые приказы, отправляясь в самые жаркие точки страны или соседнего континента. Вернер был послом, дипломатом, переговорщиком, взглядом со стороны — его называли по разному. Тебе такой работой заниматься не придется — никто не позволит.       —Вернер был в Германии? — прекрасно зная ответ, поинтересовалась девушка. —На континенте тогда была тяжелая обстановка?       Энн читала книги по истории, но никаких конфликтов сейчас вспомнить не могла. Оставалась вероятность того, что столкновение было связано с чем-то подпольным, что не афишируется и до простого люда никогда не доходит. Возможно, это было связано с зарождением той самой Атлантиды, о которой Энн догадывалась благодаря воспоминаниям и словам матери, а так же гербу. Она догадывалась, но спросить не решалась, до сих пор остерегаясь, что люди, с кем она сейчас общается, кто ее сейчас окружает, — соратники Атлантиды, и ее очень умело обманывают, вводят в заблуждение.       —Конфликт был, но его скрыли, как казалось, уничтожив на корню, — отчего-то скривился Оливер. — Никто тогда не знал, что это может перерасти в нечто столь масштабное и опасное. — Поразмышляв какое-то время, Оливер добавил: — Тебе стоит знать, что в последнее время враг оживился (хотя в последние годы умело скрывался от наших информаторов) и, возможно, знает о том, что ты жива.       —А раньше не знал? — удивилась девушка.       —Первое время и мы были уверены, что ты мертва, — качнул головой Уэйнрайт, складывая руки на груди, — после затянувшихся поисков поверили, что это правда. А затем появился мистер Хоггарт, отказавшийся от борьбы на любой из сторон незадолго до этого.       "А затем мистер Хоггарт умер", — безрадостно напомнила себе Винтер, понимая теперь отчасти, отчего поведение низкого ювелира было столь восторженным. Стали понятны и некоторые из его фраз, и даже подарок...       —Когда Вернер Меллендорф впервые оказался в Германии? — возвращаясь к началу, все еще не решаясь заикнуться об Атлантиде, поинтерсовалась брюнетка.       —Понятия не имею, — резче обычного отозвался Оливер, отчего-то кривя лицо. Казалось, дату он эту помнил наизусть, но она была ему неприятна. — Возможно, около двенадцати лет назад. Однако после этого он часто покидал Британию, ничего не объясняя ни знакомым, ни родственникам. Еще позже он начал говорить о новых друзьях.       Энн показалось, что Оливер Уэйнрайт имел обиду на Вернера Меллендорфа, причем не беспричинную. Девушка только закусила губу от досады, понимая, что спросить об этом не осмелится.       —Оливер, — неожиданное обращение вынудило мужчину изумленно и многообещающе поднять брови, однако последующий вопрос ввел его еще в больший ступор. — Враг называет себя Атлантидой?       Теперь Энн была готова выскакивать из кареты на ходу.       —Откуда? — глубоко вздохнув и помедлив, потирая теперь веки, отозвался Уэйнрайт. Он не поднимал глаза, потому как догадывался: узнать об организации Энн могла, только столкнувшись с кем-то из нее. — Ты говорила, что потеряла память.       —Мистер Блумфилд помогает пробудить отрывки воспоминаний, — скомкано отозвалась Винтер, кажется, сжимаясь в комок неуверенности, — в одном из них мама... Мариса говорила о том, что Атлантида опасна.       Оливер хотел было указать на догадливость Винтер, но та не дала мужчине заговорить, продолжая:       — За несколько дней до вашего появления в здании Памелы Смит и даже до моего похода в ювелирный магазин мистера Хоггарта я получила письмо. Меня просили дождаться некоторых перемен. Печать на письме имела определенный герб, он же был на карете, которая чуть не сбила меня за день до смерти господина Хоггарта. В ювелирном магазине, говоря с полицейскими Скотланд-Ярда я нашла карманные часы — на их крышке был тот же символ...       —Заглавная буква, окруженная сплетением цветов, и корни, — закончил за девушку Оливер, тяжело вздыхая. Какое-то отчаяние слышалось в этом вздохе. — Все принимает куда более скверный оборот.       Уэйнрайт не интересовался тем, отчего же Энн не рассказала об этом раньше, потому что теперь подобное было не столь важно — их действия были куда более первостепенной задачей. За окном становилось светлее, и Винтер заметила вдалеке огромный особняк — они уже подъезжали к поместью графа Фантомхайв.       —Кем вам приходится господин Меллендорф, мистер Уэйнрайт? — осмелев окончательно поинтересовалась брюнетка, тут же натыкаясь на суровый взгляд. Впрочем, Оливера забавляло, как бестактно и прямолинейно девушка переводит темы.       —Я его племянник, — заключил блондин без единой нотки юмора. Теперь мужчина даже не смотрел в сторону Энн, подскочившей от неожиданности на месте. — Моя покойная мать являлась родной сестрой Вернера.       Казалось, теперь Винтер была готова вцепиться в Уэйнрайта, выбивая из него признания одно за другим:       —Значит, вы тоже имеете право владеть состоянием Меллендорфов! — неосознанно Энн поднялась с места, цепляясь головой за потолок. Чуть усмиряясь от подобного неожиданного столкновения, девушка села обратно. — Оливер Уэйнрайт-Меллендорф?       —Звучит ужасно, — отмахнулся молодой человек, повязывая ленту на шее.       —Вы ведь не из-за этого держите обиду на господина Меллендорфа? —осторожно поинтересовалась Винтер, натыкаясь на какой-то резкий взгляд.       —Слишком много вопросов. Впрочем, причина не в этом.       Особняк был совсем близко.

***

      Много вопросов зародилось в голове Энн, когда она оказалась в кабинете графа, однако и много ответов появилось. Например, девушка поняла намеки Маргарет: глава семьи Фантомхайв был ребенком, потому о нем и отзывались как о дерзком и высокомерном человеке, потому его и недолюбливал Оливер Уэйнрайт. Причина же, по какой тот же Оливер уважал графа, стала понятно, стоило последнему заговорить — низкорослый мальчишка, худощавый до ужаса и проглядывающих сквозь одежду костей, был непоколебим и слишком уж настойчив. С ним невольно приходилось соглашаться.       Однако больше самой личности графа интриговало Энн другое — дворецкий Фантомхайва. "Добро пожаловать в поместье семьи..." — замурлыкал черноволосый мужчина, подавая руку на спуске из кареты, однако Винтер прошибло ледяной волной. Она даже забыла вежливо улыбнуться, только раскрывая в неподдельном непонимании рот. Дворецкий смерил ее в тот раз незаметно прищуренным взглядом, однако тогда-то вторая волна с отколовшимися кусками ледника ударилась в грудь Энн-Софи — глаза дворецкого напоминали цвет дорогого вина, но еще больше походили на оттенок запекшейся крови.       Оливер Уэйнрайт был красивым, даже граф для столь юного возраста обладал определенными привлекательными чертами, однако красота дворецкого была иной. Бледная кожа, похожая на мрамор в лунном свете, пушистые ресницы, придающие отвратительным глазам выразительности, четкие черты и рассыпчатые волосы в правильной прическе, где волосок был приглажен к волоску, — дворецкий Фантомхайва был воплощением пугающего и несуществующего идеала. Энн была готова вопить о том, что таких людей просто не бывает! Само естество Винтер отчего-то противилось общению с черноволосым мужчиной, которому уж точно подходил мрачный, как смоль, фрак.       Мрачным было и поместье Фантомхайва (сад был таким же пугающе идеальным, а особняк именно мрачным). Когда двери распахнулись перед Энн, девушка была готова отступить назад: масса темных цветов и их оттенков свалилась на голову тяжелой атмосферой, в которой утопала всякая радостная мысль. Винтер показалось даже, что в какой-то момент день сменился ночью — обернувшись же, Энн-Софи заметила находящееся в зените солнце. Сложилось впечатление, что поместье графа полностью оправдывает его фамилию.       Кроме того, Энн заметила, что прислуга в этом доме скрывается куда более искусно — кроме дворецкого они с Оливером так никого и не встретили.       Фантомхайв долго говорил с Оливером "о делах насущных", как выразилась Энн про себя. Они упоминали Королеву Викторию и Артура Рэнделла (с кем Винтер невольно столкнулась), цепляли парой слов китайскую мафию и гиблый район Лондона, где собирались бедняки. Когда речь зашла о безымянной улице, скучающая прежде Винтер напряглась. Впрочем, вскоре она выдохнула — дом Памелы Смит, как обычно, никого не интересовал.       —Что является первостепенной вещью для меня и Ее Величества, — неожиданно впиваясь васильковым взглядом в брюнетку, напомнил граф, — так это деятельность Авроры.       После подобного замечания Винтер была рада, что спросила Оливера об Атлантиде — будь иначе, у нее бы вновь появились сомнения и вопросы: Аврора тоже могла иметь подозрительный герб, в конце концов.       —Не думаю, леди Винтер, что вы забыли о столкновении с ночным гостем так скоро, — будто нарочно всколыхнул неприятные воспоминания самоуверенный мальчишка, глядящий на девушку с явным пренебрежением. Даже Уэйнрайт не глядел на Винтер подобным образом. — Тем более что он убил одного из ваших слуг.       —Я бы предпочла об этом забыть, — честно призналась Энн, игнорируя нотки презрения в свой адрес.       —Существо, забредшее на территорию отныне вашего поместья, является продуктом экспериментов вышеупомянутой Авроры. Когда именно это общество сформировалось точно неизвестно, однако всё начиналось с мелочей: органы, конечности, более безобидные эксперименты над людьми. Если вам вдруг захочется, можете называть этих существ ожившими мертвецами — они ничем не отличаются.       —Зачем было доводить человека до такого состояния? — отозвалась Винтер, искренне не понимая. — Мне вовсе не кажется, что то... существо было разумным или хотя бы походило на живого человека.       —В военных целях, — угрюмо отозвался Уэйнрайт, подпирая подбородок. — Солдаты, не чувствующие боли, — о таком мечтает любое государство. Однако Королева Виктория подобных методов не одобряет...       "Или только так говорит", — подумала Энн, не рискнув высказаться в присутствии Цепного пса и Рыцаря Британии.       —В любом случае Аврора как-то контролирует продукт своих экспериментов, — заметил Оливер.       Граф Фантомхайв скривился:       —В этом вся загвоздка. Мертвое существо не забрело бы к поместью Меллендорфа по собственной воле — у него и воли-то нет, — значит кто-то отдал ему подобный приказ. Или как-то еще вынудил прийти именно к вашим дверям. У вас имеются, возможно, знакомые-медики, леди Винтер? Видите ли, само существование мертвецов вредит развитию страны, и Ее Величество это огорчает...       —Вы прекрасно знаете, граф, с чем может быть связано появление этой твари на территории поместья, — устав слушать воду, отмахнулся Уэйнрайт. — Как мне удалось выяснить совсем недавно, Атлантида давно знает, что она жива. Узнал я это по великой случайности... — Недовольство сочилось из Оливера.       —В последнем письме вы утверждали обратное, — возмутился мальчишка, сводя брови к переносице. Он только сложил руки в замок, потирая большим пальцем синий алмаз.       —В тот раз я не имел чести услышать от леди Винтер о том, что Атлантида была в шаге от того, чтобы вступить с ней в открытый контакт. Не замечательно ли? — Уэйнрайт бесился. В сторону Энн он старался не смотреть, и девушка была за это благодарна — казалось, он бы испепелил ее своим раздражением. — Они отправили ей письмо, представьте! — Это случилось до смерти мистера Хоггарта? — отозвался граф, будто прекрасно понимая раздражение Оливера. — Он ведь был вашим информатором и, в конце концов, успел сообщить о нахождении леди Винтер в Англии?       Неожиданно Оливер успокоился, возвращая лицу омрачающую пустоту и безразличие, смешанные со скукой. Энн бросило в дрожь.       —Вы были правы, подозревая, что убийцей Хоггарта является Самуэль Гейт, граф, — привычным жестом мужчина поправил на шее ленту. — Он или случайно, или нарочно оставил там свои часы.       —Я считала, мистера Хоггарта убили за частную коллекцию, попавшую к нему на днях, — безрадостно отозвалась Винтер, даже не зная, зачем говорит подобное. Впрочем, особого желания принимать в разговоре участие у девушки не возникало. — Только ее, кажется, не было в магазине.       —Какая коллекция? — неожиданно заинтересованно отозвался граф Фантомхайв, чуть придвигаясь к столу.       —Он перекупил ее у незнакомца, собирался провести оценку. Кажется, она была не особо ценной — мистер Хоггарт отдал мне одно из колец просто так, ничего не требуя взамен.       Оливер с Графом неожиданно переглянулись под пристальным и озадаченным взглядом девушки.       —Хоггарт был настоящим жлобом, Энн, — объяснил Уэйнрайт, вынуждая Винтер шумно втянуть воздух — ей он таким не показался. — Продавал безделушки за бешеную цену, временами заменяя настоящие камни на подделку. Умелую, но подделку.       —С чего же вдруг ему отдавать даром кольцо из коллекции, которую до этого он расхваливал? — то ли желая защитить имя умершего, то ли из логических побуждений поинтересовалась брюнетка. —Жлоб бы так не поступил.       —Понятия не имею, — честно признался Оливер. — Может, в этом кольце что-то и было. Где оно теперь?       —Осталось в доме Памелы...— отчего-то боязно ответила Винтер, догадываясь о том, что ее квартиру, вероятно, могли тысячу раз перевернуть вверх дном приспешники Атлантиды. Они, вероятно, следили за Энн — карета организации никак не могла оказаться поздним вечером на той узкой улице.       —Тогда, скорее всего, его там уже нет, — заключил Уэйнрайт безрадостно.

***

      —Леди Винтер! — окликнул детский, но серьезный голос девушку, спешащую выйти из кабинета следом за блондином. — Вы не потратите еще несколько минут?       —Что-то случилось? — наивно поинтересовалась Энн, даже удивляясь пропавшему из голоса графа презрению. — Нужно позвать прислугу или дворецкого?       Сиэль скривил лицо в некотором недоумении, после чуть не рассмеявшись в лицо брюнетке. Только после до Винтер дошло, что эту задачу она не должна бы была выполнять, даже если бы ее попросили. Что за чудо: перед ней сидит мальчишка, а ребенком Энн ощущает сама себя?!       —В ближайшее время мне придется покинуть Лондон и его окрестности, и нужен кто-то, кто сможет передать одному человеку письмо. В особняке Меллендорфа, если вы до сих пор не знаете, намного безопаснее, чем в Скотланд-Ярде или банке города, поэтому я бы хотел оставить это письмо вам. Человек, которому оно предназначается, заберет его самостоятельно, если вы согласитесь.       —Тогда расскажите, кто такой Самуэль Гейт, — неожиданно потребовала Винтер. Она прекрасно видела, какими эмоциями заиграло лицо Оливера при упоминании этого человека.       Удивленный мгновением раньше таким настроем гостьи граф вдруг сделался язвительно-противным, на его бледных губах поселилась неприятная улыбка, будто обещающая, что ответ Энн не понравится.       —У меня была фотография, — отодвигая ящик стола, отозвался Фантомхайв, после небрежно кидая картинку на стол. — Взгляните, это Самуэль Гейт.       —Но это Оливер, — недоуменно возразила Винтер, поднимая взгляд на графа. Она была готова признать, что над ней решили поиздеваться все аристократы, однако мальчишка мотнул головой.       —Они близнецы, — лицо Фантомхайва неожиданно скривилось, будто его вынудили съесть лимон, лимоном же закусывая, а затем привычное высокомерие вернулось. — Оливер старший из сыновей, любимец Вернера Меллендорфа. Самуэль же вечно завидовал брату, потому его причастность к деятельности Атлантиды не стала серьезным шоком — он всегда был готов идти наперекор будущему наследнику, даже если ему самому это не нравилось.       —Откуда вы все это знаете? — голос Энн дрожал. Она догадывалась о конфликте Оливера с дядей, но не могла подумать о близнеце, которого обделил вниманием Вернер, тем самым становясь косвенно виноватым в причастности второго племянника к беснованиям вражеской стороны. — Оливер бы никогда не рассказал о подобном...       —Не рассказал бы, — согласился граф, оставляя вопрос без ответа. Он опустился за стол, подвигая к девушке конверт. — Его у вас заберут в нужное время, леди Винтер. До встречи.

***

      Становилось дурно от мысли, что где-то бродит человек с таким же лицом, как у Оливера. Энн не могла не думать о подобном, но отлично знала: об этом она не заговорит даже под угрозой смерти, только не о близнеце Уэйнрайта. Винтер отчаянно уговаривала себя забыть о том, что Сиэль открыл ей эту тайну. В какой-то момент брюнетка даже пожелала, чтобы новая амнезия вытолкнула все это из головы.       —Оливер, что за человек граф Фантомхайв? — предприняла попытку заговорить Энн, но блондин даже головой не повел, не обратил никакого внимания. То ли его тревожил Самуэль, убивший Хоггарта, то ли информированность Атлантиды. Сложно было сказать, поэтому Уэйнрайт и не говорил.       Беседа в кабинете затянулась, и солнце, занимавшее пиковое положение, теперь скатывалось за горизонт. Сумерки лениво опускались на землю, а легкий туман вдруг стал струиться под мощными ногами лошадей, подобно сквозняку. Прощальные лучи осветили верхушки деревьев и далекое поле, а после спрятались, передавая всю власть в руки тьмы. Энн передернула плечами от подобного, невольно прислушиваясь к гудящему совсем близко филину и порой фыркающим коням.       Двое людей, вечно сопровождающие Оливера Уэйнрайта (Энн заметила подобное при первой встрече на безымянной улице), вероятно, всегда были столь молчаливы, потому как их голосов Винтер ни разу не слышала. Она знала только, что одного из них зовут Роджер, и подозревала, что Роджером являлся более крупный мужчина с широкими плечами и крохотными глазами, которые дополнялись и не выглядели смешно, пожалуй, только из-за густых тяжелых бровей. Ко второму солдату Оливер обращался редко, будто признавая, что он был нужен просто для декора.       В стенку кареты неожиданно постучали. Вероятно, стук этот значил больше, чем могла подумать Винтер, потому как обратил на него внимание даже серьезный Оливер. Рука блондина целенаправленно скользнула к шпаге, и сам он поменялся в лице. Взгляд Энн был красноречивым.       — Что происходит? — послышался неосознанно приглушенный вопрос девушки, когда лошади замедлили бег, после вовсе переходя на шаг и останавливаясь. Стоило очередному стуку раздаться за спиной Винтер, как Оливер, вцепившийся в оружие, схватился и за брюнетку. Характерный звук падающего тела показался в напряженной тишине оглушительным, и Энн невольно вонзила ногти в шею Уэйнрайта, срывая маячившую весь день перед глазами ленту.       Слабый свет восходящей луны проникал сквозь окошко кареты, и в его свечении глаза цвета морской волны сияли как никогда, зрачки же Оливера дейсвтительно покрывались инеем, придавая взгляду туманности. Однако если блондин был удивлен отпечатавшимся полосам на шее, алеющим и теперь кровоточащим, то девушка напоминала испуганного кота, способного в такой момент на любые действия защиты (Оливер был готов признать, что волосы Энн встали дыбом, цепляясь и за заклепки на его манжетах). То ли перепугалась девушка из-за непонятных перестуков, то ли оттого, что Уэйнрайт нависал сейчас над ней, почти хвастаясь превосходством в силе. Лихорадочно Энн вспоминала все совершенные в отношении блондина ошибки, пытаясь понять, за какую из них ее собрались казнить, возможно, прежде унизив.       —Боже, — тяжело вздохнул мужчина. Если бы не ситуация, в какой они оказались, он бы рассмеялся, слыша этот быстрый стук девичьего сердца. — Ничего я тебе не сделаю.       Винтер явно не поверила. Только ногти теперь не впивались в шею блондина. Осторожно Уэйнрайт прикоснулся к бледной и дрожащей руке Энн-Софи, вынуждая девушку чертыхнуться, а затем приложил палец к губам, прося молчать. Губы Оливера были коралловыми, и Энн думала теперь лишь о том, почему она думает об этом в такой момент.       Из-аз запрета на голос, брюнетка слушала. К какому же изумлению ее привел вывод, что она не слышит ничего. Ничего, кроме звуков ночного леса — казалось, всё застыло в ожидании, напряженном и тягучем, как неудавшийся компот или даже кисель.       Стук повторился в третий раз, однако Энн пришлось признать, что в этот раз стучали в окно. Девушка многозначительно посмотрела на Оливера, будто думая, что мужчина оглох, но брови последнего съехались к переносице, а тело блондина теперь походило на литую статую — таким напряженным он отчего-то казался. Донесшийся после голос был не знаком Винтер, но она почему-то была убеждена, что принадлежал он не Роджеру или другому безымянному солдату.       —Дамы и господа, мы знаем, что вы там, — кареты, в конце концов, не ездят просто так, да еще и по лесу. Не стесняйтесь, выходите! — тембр был рычащим, как у крупного хищника, но сам голос вызывал невольную неприязнь. Хотя, вина была не столько голоса, сколько манеры вести разговор. Точнее, ее отсутствие. — Не заставляйте нас ждать: чем быстрее мы начнем делить ваши драгоценности, тем быстрее отпустим вас домой. Правда, добираться придется на своих двоих — повозку и лошадей мы тоже возьмем. Уж больно хороши!       —Это не простые грабители, — неожиданно и противоречиво отозвался Оливер, все еще вынуждая Энн распластаться на полу кареты. — Точно нет.       Вдруг переползая на одно из сидений и прижимаясь к обитой тканью стенке так, чтобы его не увидели, Оливер тихо постучал о дерево. Одного удара хватило, чтобы солдаты, скрывшиеся на крыше повозки еще в самом начале, открыли огонь. Уэйнрайт быстро вернулся на пол, прижимая темноволосую голову к груди, частично лишая воздуха, но не давая закричать, а несколько отверстий в деревянном каркасе все же появилось. Кучер, вынужденный до этого поднять руки, отказываясь от поводьев, вцепился в последние, заставляя напуганных лошадей рвануть вперед.       —Что происходит?! — откровенно кричала Винтер, отчаянно цепляясь теперь за руки Оливера. Минуту назад она была готова бежать от него без оглядки, теперь же не желала отстраняться вовсе. Это мешало. Будто ребенок, девушка захныкала, прокусывая губу до крови.       Звонкая пощечина привела в сознание, вынуждая глаза Энн остекленеть, после приобретая привычное чуть взволнованное спокойствие, пропахшее угнетением.       —Не то время, чтобы истерить, — будто извинился за красный отпечаток Оливер. На мгновение девушке показалось, что так Уэйнрайт отомстил за три красные полосы на своей шее.       В очередной раз карета остановилась, и Энн вытащили наружу, почти дергая за руку. Это был Роджер, который, не дожидаясь возражений, усадил девушку на одну из лошадей, уже свободную от упряжи, после держа шпагу блондина, вскочившего на ту же лошадь. Наверное, среди выстрелов за спиной Винтер позабыла о страхе ездить верхом.       —После того, как наберете дистанцию, удерживайте ее. На первой развилке разделяйтесь, чтобы запутать преследователей. Не дайте им последовать за нами, — бросил Оливер, после ударяя лошадь по бокам и цепко перехватывая поводья. Нетерпеливо заржав, конь дернулся, после стремительно отталкиваясь копытами от сырой земли. — Стрелять на поражение!       —Есть, Сэр! — послышалось за спиной, однако Энн уже отчаянно цеплялась за короткую гриву коня, не думая даже о том, что Оливер невольно прижимает ее своим телом к шее животного.       Винтер теперь уже не только догадывалась, но и была уверена: преследовавшие их люди наняты Атлантидой или являются ее членами.