лес

столбы синего света льются на землю, превращая лес в кафедральный собор. колоннада - белые стволы. аркбутаны и контрфорсы - ветки и оголённые корни. вот нефы и трансепты, пересекающие тропинки с куполами переплетённых крон. знамёна - клочья тумана. могучим хоралом звучит ветер в ветвях. заупокойная литания по отжившему своё лету. рябит мелкая трава на просеке. над болотом поднимается зыбкий туман, вспухают на поверхности пузыри газов, чавкает трясина. на ольховом пне - скелет лисицы, скалящий безглазый череп в вечной усмешке. это - замок господина гнили мандрейка. проклятое место. в трухлявом пне сотни и сотни ходов, просверленных древоточцами, в остатках гнилой плоти лисицы - те же переходы, проеденные жучками-могильщиками. бледная плесень поднимает свои стрелки на останках живого, скользкие грядки грибов растут на мёртвых корнях. кто скажет, что у болотного господина нет вкуса? эстетика ему не чужда. мандрейк считает себя тонким ценителем красоты. кто, как не смрадный господин, способен оценить боль и ужас, восхититься гниением, увидеть утончённую прелесть кровавого праздника боли и отвращения? что может быть лучше того восторга, который испытываешь, наблюдая, как живое существо переходит от разумного к безликой вещи? вот и его собственность - муха в паутине отчаяния. мандрейк любил цветистые фразы не меньше, чем истязать и мучить живых существ. вот - его новая игрушка, жертва, принесённая на алтарь его богов-близнецов - похоти и жестокости. сверкающая зелёной обёрткой ламинарного доспеха, скрывающего под собой доступное тело. сейчас эта игрушка завёрнута в шёлковые пелены паутины, и напоминает куколку, внутри которой скрывается восхитительная бабочка. мандрейк чувствует себя гостем, которому подали изысканное блюдо. он вышелушивает листмана из доспеха с обезьяньим проворством, разрывает полотно и кожу одежды, оставляя его на мгновение, скорчившегося, страдающего от боли, пытающегося безуспешно прикрыть наготу. он упирался и кричал, потом - хрипел, разевая окровавленный рот. на его коже вспухают рубцы и раскрывают беззубые рыбьи рты глубокие раны, плачущие кровью. блеклая фигурка обмякла, пришпиленная к стене в позе отчаяния - руки подняты и раскинуты, голова опустилась на грудь. вокруг тонких запястий обвиваются толстые тяжи паутины, скорченные в пароксизме пальцы скребут терновые шипы, прошившие ossa metacarpalia. это искусство - прибить ладонь таким образом,чтобы не повредить ligg. intercarpalia palmaria et dorsalia, и, самое главное, оставить нетронутыми все глубинные и поверхностные мышцы, сухожилия и связки, сделав руку живым препаратом. конечно, есть множество способов продлить страдания. есть множество способов договориться с пленным, который, уступив боли, не слушая доводов разума, будет согласен на многое. мандрейку нравились гибкие тела листманов, попадавшие в его руки, утрачивающие сходство с живым существом, покрывающиеся кровью, сукровицей, сочащейся из множества порезов, но тела, блещущие обнажённой кожей, покрытые испариной животного ужаса, нравились ему не меньше. но, к сожалению, никто из них не переживал его изысканий. по крайне мере, надолго. - о, что это у нас? - он поднимает когтем опущенный подбородок безымянного листмана. лицо застыло маской безмятежности утратившего разум, между оскаленными передними зубами - кончик языка, закушенного в судороге боли. - ты уже не рад тому, что зашёл в гости? вздёрнутый на вывернутых плечевых суставах, листман упирается в пол скрюченными кончиками пальцев. мышцы голени и стопы напряжены до предела, сухожилия натянуты струнами. под ногами на полу - лужица кровавой рвоты. бронзовая фигурка без одежды слабо светится в лучах тусклого солнца. мандрейк не любит дневной свет, но без него не добиться столь притягательного зрелища. тонкий луч очерчивает мокрую жалкую фигурку, делает кожу золотой, а волосы пылающими начищенной бронзой там, где их не покрывает кровь. больше всего он вожделел увидеть в своём логове этого ублюдка, генерала листманов, надменную тварь, являющуюся ниоткуда с отрядом, чтобы вновь и вновь разрушать старательно возводимые мосты из плесневых грибов и колец опят, пожирающих ещё живые деревья. увидеть, как он будет улыбаться ему радостной улыбкой оскаленного черепа, белоснежными зубами в кулаке окровавленных дёсен. превратить его в собственность, которая будет принадлежать ему, только ему. растерзать, замучить, вырвать ещё бьющееся сердце и швырнуть в ненавистное лицо. он не знал, чего ему хочется больше - разорвать ронина, расцветить бледную кожу на спине кровавыми ремнями ран, украсить сине-багровыми кровоподтёками, превратить его плоть в слизистую кучку гнилых мускулов и внутренностей, либо заставить его сидеть у своих ног, положив голову на колени. на худой конец, он готов был довольствоваться своим вторым врагом, рыжим офицером, второй нарывающей занозой в задницах богганов. снять с него кожу, как со спелого плода, расправить, насладится сочными красками, или переломать ноги, размозжить хрупкие тонкие косточки голеней и стоп, перерезать сухожилия, и облив нектаром, бросить в муравейник. скормить осам, или утопить в болоте. или разорвать на части и пожрать, проглотить мысли о том, как сладко было бы разрывать плоть этих двоих, возбуждает. тайное желание, о котором не обязательно знать посторонним. или взять их обоих, разом, превратить тела в мокрый алый праздник запредельной боли, растерзать, пришпилить к стене, как жалких бабочек с оборванными крыльями. мандрейк улыбается голодной улыбкой. он всего-то хочет, чтобы его дорогие маленькие гости никогда его не покидали. разве он просит или желает слишком многого? он желает радости и любви, и даёт её - щедро, удабривая свои пороки чужой кровью, гнилью и телесными жидкостями. никто не может сказать, что он плохо обращается со своими гостями - он дарит им ложе - деревянные колодки, отполированные сотнями чужих запястий и лодыжек, дыбу, перину плесени и сухой мох, который равнодушно впитывает и чистое, и нечистое, потчует блюдами, которые, на его искушённый вкус, кажутся почти что чересчур изысканными - и после этого они оставляют его в одиночестве. маленькие высокомерные ублюдки. о, да, он бы надел на шею королевского пса новый ошейник - со своим именем, с шипами, чтобы заставить согнуться гордую шею, посадил на цепь. но, в то же время, так хочется добиться того, чтобы это дорогостоящее породистое животное следовало за ним по своей воле. если уж ронин и похож на пса, то скорее всего на угрюмого тощего волкодава, а не на изящную сухую борзую. он ещё возьмёт своё, не сегодня, так позже, заставит генерала листманов кричать, рыдать, умолять о пощаде... или просить продолжить? мандрейк плывёт в сладостных фантазиях. тихий стон возвращает в реальный мир - его гость, похоже, хочет покинуть гостеприимного хозяина. неблагодарный. он отвлечёт сознание от желания, которое течёт по его венам. насилие - как старый, хорошо знакомый друг и любовник, знающий все твои желания и потаённые секреты. ему есть, из чего выбрать, у него обширный арсенал самых изысканных приспособлений для утончённых пыток, хитроумные козлы, настойки, которые заставляют живое существо терять волю и разум. в его лапе дрожащее горло кажется таким тонким, косточки - чересчур хрупкими. тихо и мягко хрустит шея, ломающаяся в судорожном пароксизме, истерзанное мокрое тельце дрожит в агонии, ноги судорожно вытягиваются, пальцы скрючиваются. на лице листмана застывает маска безмятежности. мандрейк восхищается синевато-бледной полупрозрачной кожей, алой чащобой волос, тонкими чертами лица, которые он подчеркнул лиловыми мазками гематом. возбуждение ревёт в ушах приливной волной крови, и мандрейк торопливо освобождается от накидки. его нагота отвратительна рядом с пепельной кожей мертвеца. пальцами раскрывает сиреневые губы, когтями давит на стиснутые зубы, раскрывая закровавленный рот, проталкивает в него свой отросток, погружается в остывающую бархатную слизистую pars laryngea pharyngis. больше всего ему нравится застывающая восковая покорность и тепло остывающего мёртвого тела, когда партнёр уже не может сопротивляться и покорно принимает дары его похоти. в гортани клокочет и хлюпает его слизь и сперма, он рычит, царапая холодное лицо, превращая его в кровавую маску полночного балагана ужасов. орудуя тесаком, как заправский мясник, погружённый в мир сокровенных фантазий, мандрейк раскалывает грудину, выгребает губчатые лёгкие, швыряет на пол сердце, разрывает на части горячую печень, разбойничает в брюшной полости. его игрушка освобождена от всего лишнего, осталась хрупкая оболочка, блещущая розовым и алым. вот этот листман, освобождённый от бренности жизни, лежащий на спине с раскинутыми руками, как будто он вырезан из дерева, его злой волей превращённый в падаль, которая не растворится золотистой пыльцой в воздухе, а будет служить питательным субстратом для ярких колоний плесневых грибков, взращенных на гнилой плоти и свернувшейся крови. измазавшись в сгустках крови, мандрейк погружает лицо в зияющую брюшную полость, греет руки в ускользающем тепле. это его праздник, царство мерзости и отвращений. кому, как не гнилостному монарху, упиваться растерзанным трупом, рвать зубами кожу и мускулы? какая жалость, что аутолиз покроет бледную кожу зелёно-багровыми пятнами, и на ей поверхности выступит венозная сеть, полная загнивающей крови. его гости не спешат задерживаться во дворце мерзостей, торопясь покинуть хлебосольного хозяина. скоро от жалких останков останется лужица ядовитых жидкостей, и на костях поднимется яркий цветок плесени. мандрейк уходит. много листманов в лесу. и они не всегда побеждают.