лес

дерьмо твоя память. и воспоминания не стоят того, чтобы каждую ночь просыпаться в холодном поту. ты это знаешь, но ничего не можешь с собою поделать, каждый раз возвращаясь к исходному, забывая о настоящем, помня прошлое, которое не изменить, которое не вернуть, что бы там не говорили о том, будто время может лечить. твоя замёрзшая душа ничего не стоит. она летит в пропасть со лживыми проблесками огней мёртвым листом. без надежды на возвращение. беззвучно крадущаяся ночь заглянула в окно, и всё кануло во тьму. всей мебели в комнате - кресло, маленький столик, узкая кровать с придвинутой к ней колыбелью. он сидит в кресле, неуклюже выставив ноги вперёд, облокотившись на подлокотник. эта поза делает его костлявым и некрасивым. густые волосы приподняты надо лбом тесьмой. тяжёлый венец кос, который заставляет выше поднимать подбородок, делает лицо надменнее. в ночном свете не лицо - гипсовый слепок. ночь крадёт то, что хотелось бы оставить, и оставляет то, что до неё было никому не нужно. что-то стучится в окно. тук. тук. дождь гладит мягкой лапой лес, ночь медленно крадётся прочь, волочит вспухшее брюхо туч с налитыми дождём сосцами. ветер несёт запах тины и болотного газа, затхлый душок стоялой воды лезет в ноздри. тук. - баю-баю,мой малыш, тихое сердечко.. в открытое окно врывается ветер. голос тихий-тихий, колыбельная похожа на шуршание тростника - неощутимая, печальная. над колыбелью, ореховой скорлупкой, выстланной мягким пухом, лепестками, склоняется тонкая тёмная фигурка. пологом над колыбелью колышется нечто незримое, неприятное, не имеющие ни названия, ни формы, несло в себе смутное беспокойство, гнездилось во тьме. жёлтые, цвета жухлой травы, глаза аодха светятся в темноте фосфорическим блеском. силуэтом выделяются зубы, будто он собирается защищаться, как мелкий зверёк. он поворачивается, закрывая собой младенца. - красивый? - ревниво спрашивает он. спорный вопрос, на взгляд ронина все дети одинаковы, с неопределёнными чертами лиц, дымчатыми глазами, вызывающие опасение орущие свёртки. бесполезный, глупый, ненужный вопрос, на который не получить ответа. никогда. и всё же он спрашивает: - а где... - нет. её нет. он зло смотрит ему в глаза. маленький, сердитый, готовый вцепиться зубами в протянутую руку, защищающий своё. младенец спит, укутанный в пух, в тонкое кружево. над его головой потухшая лампа - колесо с частыми спицами, через которые свисают ремешки с бусинами. ронин садится на пол у его ног, и смотрит снизу вверх на тонкого рисунка лицо. на высокие скулы, на тёмные провалы глазниц с озерцами болотных огней в глубине. днём он точно так же может смотреть на его лицо, снизу вверх, когда за ним солнце. до рези в глазах, так, чтобы угловатый силуэт отпечатывался на закрытых веках. касается ладонью босой стопы - холоднее льда. - ты точно решил остаться? он кивнул. - почему ты позволяешь втягивать себя в кровавые игры? - голос его сухой, как самум, усталый и чужой. - я не могу долго быть рядом сейчас. - нет. зачем тебе это? - это мой долг. - долг? твой долг? перед кем? лесом? королевой? перед игрой, которую тебе навязали? - перед самим собой в первую очередь. - когда-нибудь, - он говорит очень медленно, как будто это даётся с трудом. - когда-нибудь это нас уничтожит. он говорит уверенно, точно зная, что будет после. осознание этого придёт много позже, когда всё закончится. ронин молчит, когда он рывком подбирает под себя ноги, зябко охватывает плечи руками, и продолжает, торопливо глотая слова: - там тьма, там ничего нет. гниль, тьма и плесень, которые идут за тобой попятам, и когда находят, то превращают в трясущиеся бессловесные слюнявые полутрупы. я не хочу возвращаться туда. ты убиваешь, чтобы жить, ронин, и чем мы, чем они хуже нас? и этим ты не уменьшаешь количество убийц. бледное тело ночной сошки ударилось в ствол возле окна. он повернул голову на звук. бабочка сложила и вновь расправила крылья. Darapsa choerilus сидела, прильнув к коре, мелко перебирая лапками. она покинула кокон позднее своих сестёр и была обречена погибнуть осенью, не оставив потомства. она потопталась, поводя усиками, и канула прочь. он замолчал. в его глазах ронин видел своё перевёрнутое отражение. ночь прянула прочь от окна, отправилась бродить по окрестностям, заглянула в пустые норы, в гладкое зеркало заводей, нырнула в волглый лог, в долину, где собиралась заросшая речка, становилась болотом. жалобно закричала кожистокрылая сошка, на болоте ей ответили ночные птицы. скрёбся и сочно хрупала древесиной личинка короеда в стволе. где-то далеко смерзается лёд для его хрустального гроба, сон в котором немногим отличается от смерти. и ничего нельзя сделать. - можно тебя спросить? - можно. - почему лес наступает на болото? почему болото забирает у леса то, что раньше принадлежало ему? - он, изгнанник, задаётся этим вопросом каждый день, и не находит ответа. - на самом деле, - ронин сжимает его пальцы чуть сильнее, чем следовало. - равновесие сохраняется так, или иначе. - но война будет продолжаться. - будет. - он кивнул. вызывая дикое изумление, зрачки аодха расширились, залив чернотой склеру. две гладкие чечевицы - как два полированных камешка-гагата. ронин поднимается, садится с ним рядом на подлокотник, обхватывает рукой тонкое смуглое плечо. он прогоняет смутное чувство вины перед королевой, щемящее, никчёмное чувство, поселившееся где-то в душе. как будто он выпил кувшин горького мёда. он протянул руку, и коснулся кончиками пальцев гладких волос. в комнате пахло молоком и мёдом. и тиной. это неприятно напоминало о богганах, тварях с холодной, гладкой, липкой кожей, гнездящихся в источенных короедами пнях, копошащихся в затхлых лужах, пожирающих какие-то скользкие вонючие водоросли, присасывающихся ко вздувшимся трупам утонувших животных. на жилистых оголённых предплечьях аодха - тонкие чёрные браслеты штриховой татуировки, такие же кольца - на пальцах. он теплеет в его руках, напряжённая спина расслабляется. он приникает головой к груди ронина, прячет узкие твёрдые ладони у него под одеждой, зябко прижимается. было обидно, что его угрызения совести пропадали втуне. он воспринимает ночь - всё её тончайшие невидимые оттенки, перемещение невидимых теней, блеклые предметы неопределённой вдали формы. он обонял тончайший аромат цветов, распускающихся под луной, пряные луговые травы, смрад диких зверей и приторность пресмыкающихся, сырость земноводных и тупую неподвижность рыб. он сливался с жизнью леса. в золотых глазах Ssurnia ulula мир чёрно-белый. вот он - уложенный ронином на смятом покрывале. обнажённое тело блестит, как бронзовая струна. пальцы впиваются в жёсткие мускулы плеч, покрытая светлой щетиной щека касается скульптурной шеи. под его весом расплющиваются лёгкие, купол диафрагмы меняет кривизну, он не может вдохнуть так глубоко, как ему хочется. он обхватывает ногами бёдра ронина. это всё равно, как объезжать дикую лошадь без стремян, седла и поводьев. его тело вздрагивает, глаза закатываются, он глотает воздух, впиваясь ногтями в спину любовника, ощущая, как головокружительные спазмы захватывают ронина, как он глухо стонет, когда его внутренние мускулы сжимают набухший конец. наблюдатель погружается в чужой экстаз, пытаясь проникнуть в сознание одного, другого - безуспешно. позже, когда они лежат, обнажённые, на узкой постели, свернувшись, как две части единого целого, голова ронина покоится на его гладкой груди, пальцы медленно ласкают тяжелые пряди волос. раскосые яшмовые глаза моргают медленно и довольно. на рассвете на смену иззубренному лесному горизонту приходит небо, в которое падают лесные стражи. оно не знает границ и указанных кем-либо рамок, оно падает на них вместе со вставшим на голову миром, равнодушное и вечное. хрустальная гробница для крохотных птичек в драгоценном оперении. не оставляя сомнения в том, можно ли доверять друг другу.