лес

ветер в облетевших кронах вопит, как уносящаяся прочь душа. он идёт по прибрежной чаще, по мшистым камням, под тёмной стеной вечнозелёной хвои. опавшие иголки блестят, словно эмаль. он закрывает глаза, подставляя лицо пахнущему полынью и еловой свежестью ветру. он меняет направление, и в ноздри влезает запах застоявшейся воды, гнилых растений, сернистых соединений разлагающегося животного белка - ароматы болота. вот - великая топь, в которой прокладывает себе путь извитый кишечник реки. под мшистыми кочками - обиталища богганов, тварей с холодными глазами акул, с лысыми, покрытыми пятнами черепами, слизисто блестящими телами, с кожей, холодной, как металл, с когтями на руках и ногах, хищными, длинномордыми, тупоносыми тварями с желобчатыми зубами. они свивали гнёзда, блестящие, как поваленная трава, унизывали гроздьями блестящих экскрементов веточки хилых кустарничков. они могли обнаружить листманов, пробирающихся между гнилушками, грядками грибов - вопли их были слышны совсем близко, мелькали светящиеся, как металлические диски, глаза. их вопли, пронзительные, как крики кожистокрылой сошки, льются водопадом. пол ночи они шли в переплетениях трав, мха и корней, и в столбы холодного раннего утреннего света вошли, опустив головы, скрыв капюшонами лица. за ними во влажном воздухе оставался тонкий аромат леса, теряющийся в гнилых испарениях. фосфоресцирующие болотные грибы освещают дорогу в запутанных переходах и коридорах дворца мерзостей. тонкие щупальца лучиков освещают им путь среди гниющих обломков. - я отдам тебе хранимые во тьме сокровища, - говорит болотный царь. меч дневного света пробивает липкий туман великого болота, проникает в световой колодец, и выхватывает из клубящейся тьмы растерзанную женщину с большим животом. в сернисто-жёлтом луче сидел на корточках болотный царь, ладонями охватывающий её вспухшее чрево. за пределами круга тьмы - неясные тени, одетые в рваньё паутины и прелой листвы. вот - конус болезненного света, и в нём - бледная дева-цветок с распущенными косами. она висит в воздухе, словно выловленная рыбёшка. тело сотрясается от судорог боли. большой живот кажется чужеродным, как раковая опухоль на свежем побеге. в её глазах бездна чудовищного отчаяния и невыносимой боли, она извивается в озере смертной муки, кровь пузырится на лиловых губах, зрачок расширяется, чтобы поглотить радужную оболочку, залить склеру пугающей чернотой смерти. её крик - вопль страдания, которое поглощает её тело и убивает разум, делает из живого разумного существа умирающего зверька, живущего только инстинктами. тьма подбирается ближе к ней, сковывает невыносимая боль, смерть наступает. экстатическое страдание, боль, гнев и восторг мандрейка возносят её к небесам. - боль повинуется мне. смерть повинуется мне. любая мука повинуется мне. я здесь - властелин и создатель. мандрейк плетёт паутину боли, опутывая сосуд, в котором бьётся ещё нерождённый младенец, его сын и наследник. лицо девы-цветка окружает нимб смерти. пальцы смрадного господина нежно ощупывают её живот, проверяя, созрел ли плод. он слегка сожалеет о том, что женщины листманов так хрупки. конечно, они прекрасны, как весенние цветы, ароматные, нежные, сладкие, опьяняющие, со сладкой плотью и слабой кожей, на которой его когти оставляют глубокие рваные следы, как будто он касается лепестка первоцвета, выглядывающего из вытаявшего снежного окошка. они неохотно делили с ним ложе, кричали, отбивались, рвались, умирали от ужаса раньше, чем он успевал их коснуться, раньше, чем он успевал овладеть их телами, и ему приходилось довольствоваться мёртвыми красивыми куклами со слепыми глазами. при виде этой он приходил в восхищение - ему хотелось раскрыть свои объятия для неё, она была стройна, бледна, гибка и загадочка, её волосы напоминали осеннюю кленовую листву, густые красные водоросли, растущие в ядовитых горячих источниках. он подстерегал её в тени деревьев, наблюдал за тонкой фигуркой из-под корней, при её виде его охватывала нежность и злоба, он простирал к ней руки, приглашая войти в его объятия, и в то же время ему хотелось накинуться на неё, опрокинуть на землю, разорвать, надругаться, растерзать, поглотить нежную плоть, и обратить останки в лужицу гнилых телесных соков, в островок бледной плесени. она знала, что он подстерегает её во мраке, среди трав, иногда являясь оттуда, но не боялась его, убегала, танцуя, как стебелёк на ветру, смеялась, маня его своей свежестью. он поймал её, полный вожделения, унёс в своё тайное логовище, в гнездо, свитое из стеблей травы, устланное мехами и шёлком, усыпанное лепестками. там он сделал её своей, и время, которое мандрейк провёл, греясь в объятиях девы-цветка, было полно сладостной неги и успокоения. она кричит, пожираемая острой болью, она погружается в бездну страдания, обрывающего ускользающее сознание и замедляющее сердцебиение. под полупрозрачной кожей пальпируется нечто чудовищное - толстая, кольчатая тварь свила гнездо в её животе, разорвала матку, и уже пожирает роженицу изнутри. её кожа покрывается холодным липким потом, черты лица заостряются, превращаются в маску бесконечной боли и ужаса, конечности мелко дрожат, пульс вытягивается в нитку. новое движение твари под кожей ломает хрупкий позвоночник. её торс лопается, как созревшая споровая коробочка мха, вопль окрашивается красным, и она захлёбывается своей пузырящейся кровью. как будто отвернули кран, и клокочущая артериальная струя бьёт, шипит, обрызгивая всё, образовывая на полу странный абстрактный рисунок - словно ребёнок, балуясь, размалевал всё алыми чернилами. на шее набухает сиреневатый бутон, лопается, и расцветает - липкое багровое жало выглядывает из-под кожи между os. huoideum и незаметным у женщин cartilago thyroidea. мандрейк сталкивается взглядом с листманом. под оранжевыми бровями - зелёные глаза с коричневыми ободками, бледная веснушчатая кожа светится в темноте. похожесть угловатых, тонких лиц. его - и девы-цветка. впрочем, все листманы чем-то похожи. жар его ненависти похож на тяжёлую раскалённую плиту, от которой исходит слабый аромат тёплой земли. это как сигнал, что пора заканчивать начатое. между стеблями тростника сидят птички с серо-зелёным оперением и серебристыми концами пёрышек, доносится унылый вой ветра. мандрейк смотрит на птичек, но не видит их, потому, что его мысли блуждают между ужасающими возможными действиями. заросли терновника, тинистое русло умирающего в болоте ручья, наплывы красной и жёлтой растрескавшейся глины таят в себе незримую угрозу. у смрадного господина множество соглядатаев, но их глаз недостаточно, чтобы охватить такие обширные владения. не мигая, тяжёлым взглядом, смотрит шиан на мандрейка. его разум был настроен на острое восприятие, а тело - на преодоление физических ограничений. ничтожной доли мгновения хватает мандрейку для того, чтобы оценить возможного противника. этот - будет драться до последнего. мандрейк не может не восхищаться смелостью рыжего засранца, проникшего во дворец мерзостей с другим - темноволосым, темнокожим, с глазами, как полированные гагаты, замершем между скользкими выступами. мандрейк умеет ценить своих врагов, он ценит их не меньше, чем удовольствие, получаемое им от разнообразных пыток, которым он подвергал пойманных листманов. алая горячая капля падает ему на лицо. мандрейк поворачивается к агонизирующей женщине, подвешенной на бесцветных тяжах паучьего шёлка. пора. кольчатое дёргающееся тело с жёсткими щетинками разрывает мягкую кожу. мандрейк нежно разводит края разрыва, опускает лапы в глубокую рану на животе. в лицо ударяет запах крови, кишечного содержимого, желудочного сока и желчи - редкое благовоние внутренностей. вот - сокровище. хитин блестит от крови и околоплодных вод, личинка судорожно свивается в руках мандрейка, её жаберные трахеи слипаются, и мандрейк торопливо опускает отпрыска в заранее подготовленный сосуд - беличий череп, наполненный тёплой водой. личинка успокоенно сворачивается в своей колыбели, чувствуя безопасность. её родитель нежно проводит лапами по телу той, кто выносила его драгоценного сына - жалкому, мокрому, раздавленному трупику, оплывающему кровью и кишечным содержимым. от былой красоты осталась только опустевшая, уродливая оболочка. коричневые косы волос, перемазанные в свернувшейся крови. мандрейк касается рукой босой стопы девы-цветка. крохотные тонкие ноготки - синюшные, конечности ледяные, лёгкое тельце окоченело. мандрейк испытывает мгновенную боль утраты, сменяющуюся сожалением, которое вытесняет слепое обожание родителя, держащего на руках долгожданного наследника. шиан ощущает свой пульс, барабанными ритмами отдающийся в ушах. дыхание кажется слишком громким - на смену душераздирающим воплям приходит оглушительная тишина. звуки падающих где-то капель кажутся громом. мандрейк вскидывает голову и принюхивается - хищник, вышедший на охоту, учуявший спрятавшуюся жертву. в смраде свернувшейся крови, дерьма и плесени завихрения розмарина и мускуса. тонкая стройка чужой запаховой метки. а вот и тот, от которого исходит восхитительный аромат сладкой живой плоти. мандрейк ухмыляется, оскаливая тёмные иглы зубов. шиан понимает, что болотный царь внёс его в личный список врагов, и то, что он может сделать с ним превосходит самые безумные мысли. и от мести его отделяет только время. злой волей мандрейка на долю мгновения их сознания соприкасаются. шиан содрогается в судорожном спазме, ощутив ртутную подвижность разума мандрейка, он видит себя отражённым в его мыслях - убегающего прочь, увязающего в гниющих растительных остатках, потом - со сведёнными от яда мышцами, увязшим в наносах тины. потом - среди нитей ползучей плесени и гнили, во дворце мерзостей. он лежит в горячечной боли. укусы и порезы пульсируют, тошнота выворачивает наизнанку. он хочет умереть, измученный болью, диафрагма превращается в стеклянный купол, межрёберные промежутки втягиваются, когда он пытается вдохнуть. в его теле недостаточно яда для смерти. он чувствует некротический дымок, расходящийся по его сосудам. боль грызёт его невидимыми, но ощутимыми зубами. над распростёртым телом склоняется мандрейк. шиан чувствует смрад разложения, исходящий из оскаленной пасти. он лижет свою добычу, оставляя дорожки слизи на бледной коже. шершавый язык снимает слой эпидермиса, оставляет широкие саднящие полосы. там, где мандрейк особо усердствует, кожа вспухает подушкой, выступает кровавая и сукровичная роса. гибкое тело под ним несёт всю тяжесть болотистой тьмы. он задыхается от смрада болотного царя, почти физически ощущая его поцелуй, длинный скользкий язык у себя во рту, вкус гнилостной слизи, забивающей гортань, чёрной слюны, смрад забивает носоглотку, ларингоспазм не пускает в лёгкие отраву, и он задыхается, тонет на суше, не в силах вдохнуть. необъятная хищная тьма поглощает его, перемалывает его самое, превращая в комок податливой дрожащей плоти, готовой на всё, чтобы избегнуть новой боли. мандрейк в восхищении. разум рыжего офицера пылает. какая сладкая это будет добыча, какая чудесная зверушка достанется ему. он обязательно приручит эту шёлковую тварь с оранжевыми косами шелковистых волос, пахнущую возбуждающе и приятно. - нет! - он заходится криком, пытаясь избегнуть ядовитых прикосновений. мандрейк хохочет, сдавливая лапами его рёбра, разрывая кожу, впиваясь когтями в оголённые мышцы. смысл существования мандрейка - насилие и уничтожение. шиан видит себя в глубинах его безумных фантазий, видит, как мандрейк овладевает его телом, раз за разом, его тело становится мокрым от пота, сукровицы, выступающей из укусов и порезов, спермы и слизи. он не шевелится, зачарованный злой волей болотного царя, когда тонкое лезвие касается макушки, он остаётся неподвижен даже тогда, когда лезвие поддевает galea aponeurotica, и скользит вдоль linea nuchae superior. сквозь транс прорвалась боль, когда лезвие резануло ниже, упёрлось в хрустнувший processus xiphoideus, мандрейк обеими руками схватился за скользкую кожу, рванул. показались стеклянно блестящие от выступившей крови фасции, натянутые сухожилия, розовые мышцы, тонкий слой мелкозернистой гиподермы. видение сменяется другим, не менее чудовищным, в котором он сидит на коленях смрадного господина, прижимаясь к нему, как женщина, на его шее - изящный ошейник, как на ручном зверьке, мандрейк накручивает на пальцы его волосы, а у его ног сидит ронин, генерал лесной стражи, прижимаясь головой к стопе, смотрит снизу вверх. и снова - вот он, с содранной кожей, лежащий на боку, окоченевшее тело покрыто засохшей кровью, как чешуйками ржавчины, пальцы ног и рук скрючены, колени и локти согнуты, смерть натягивает и укорачивает сухожилия, придавая мертвецу позу борца. секса, самого простого и вульгарного удовлетворения похоти, было достаточно, чтобы занять мысли мандрейка. с трудом он вырывается из ужасающего видения. на лбу и над верхней губой выступают бисеринки пота - фантомная боль кажется физически ощутимой. кто-то тащит его прочь, жесткие пальцы немилосердно сжимают запястье. - беги прочь, листман, - голос смрадного господина сотрясает дворец мерзостей, проникает в череп, - беги прочь, настанет день, когда я залезу на тебя, и ты будешь жалеть о том, что не мёртв. омерзение пробирает до костей, как самый промозглый из ноябрьских ветров. содрогаясь от отвращения, шиан чувствует себя вывалявшимся в слизистой грязи, как будто сам взгляд мандрейка может осквернять.