лес

бесконечно равнодушно небо. оно с безразличием порождает все виды облаков, вихревые потоки, иссушает целые области и производит чудовищные наводнения в других местах, поглощает блестящие металлические тела построенных людьми птиц, несущих в своих раздутых животах оружие уничтожения или пассажиров, небесные камни, отравленные дымы фабрик. с тем же безразличием оно принимает в себя сверкающих, как драгоценные камни, колибри с лесными воинами на спине; богганов, оседлавших ворон и нетопырей. треснувший хрустальный купол отражается в зрачках смотрящих. ветер забирает своё благоухание у ледниковых озёр и горных цветов, наполняет лёгкие свежестью. полёт опьяняет. в клубящихся туманных испарениях громоздятся закрученные винтом ветви деревьев, скелетные кроны и мёртвые стволы, хитросплетения лиан и ползучих растений. кроны леса приветствуют криками птиц и и воплями мелких животных. мир замедляется в желании, как только ронин смотрит на север. он спешивается у мёртвых стволов на скальных выступах, заросших лишайниками настолько, что они кажутся оплавленными. пышные сизые шары сladonia stellaris и кустики usnea diplotypus образуют уютное гнёздышко, защищённое от пронизывающего влажного ветра. это гнёздышко, свитое из обломков таллома лишайников, с моховыми стенами и полом, его личное убежище - место, где он может остаться наедине со своими мыслями, наблюдая за лесом. когда-то давно он показывал это гнёздышко подруге, не пожелавшей остаться с ним, чтобы смотреть на одеяло облаков, окутывающих далёкие горы, на одеяло леса в солнечных бликах внизу, на серую ленточку шоссе, проложенного топтунами, тянущегося к горизонту. сейчас в этом скрытом от посторонних местечке его ожидает аодх. с мрачным удивлением ронин осознаёт, что его любовь - плод долгих войн леса. его возлюбленный - чужой для листманов, ставший своим, влившийся в ряды армии лесных воинов. пришедший с опушки леса, родившийся на болоте в клане древних врагов его народа. его мать-фея была украдена богганами, и он вырос среди болотного зловония, страстно желающий вернуться на заливные луга, под зелёный полог крон. обуеваемый чрезмерной жаждой крови, честолюбивый, ронин ничтоже сумняшеся принял его в отряд, и чужак оправдал его ожидания. аодх не желал сохранять тайны, подсмотренные им на болотах, и в результате военная машина богганов была сломана, на краткий срок листманы получили передышку, болотный выходец неожиданно приобрёл среди листманов кое-что большее, нежели доверие генерала. рыжий шиан, надёжный товарищ и старый друг, туманно намекнул ронину, что это доверие до добра не доведёт. - привязанности делают военачальника уязвимым, - процитировал шиан выдержку из старого свитка. сидя в покинутом птичьем гнёздышке, приклеенном в развилке ветвей, они грели друг друга, обнявшись. в этом объятии не было похоти. дождь не давал птицам подняться в воздух. листманы, вынужденные в спешке искать укрытие, наблюдали за косыми струями, устроившись в пуху. птенцы никогда не покидали этого гнезда, едва уловимый запашок тления и смерти исходил от устилавшего его пуха. выводок сожрала ласка, привлечённая писком птенцов. после она сожрала и мать, отчаянно защищавшую гнездо, откусила голову птичке, выгрызла мозг из хрупкой черепной коробки, оставив трупик гнить на лесной подстилке. - в этом нет дурного. шиан приподнял бровь - генерал улыбался. - я доверяю ему так же, как тебе, - с напором говорит он. шиан поворачивает голову, подаётся вперёд, коротко выдохнув и прикрыв глаза. как будто хочет поцеловать его. ронин чувствует его дыхание у себя на лице -тёплое, пахнущее расколотым корнем сосны. он видит ржаво-коричневые пятнышки пигмента на его радужной оболочке - совсем близко. шиан прерывисто вздыхает. ронин ощущает слабые флюиды физической заинтересованности, не оформленные в мысли, исходящие от него. - должна же быть ниточка к сердцу, верно? - его дыхание постепенно замедляется, тело теплеет. шиан сонно склоняет голову к нему на плечо, греясь в кольце рук. его усталому телу и разуму нужен отдых. они сворачиваются, прижимаясь теснее друг к другу - два живых тёплых шарика в мягком пуху. шиан вздрагивает, как будто ему под одежду пробрались холодные пальцы. - прямо сейчас - это лучшее, что было, что есть, и что будет в твоей жизни, правда? - что ты имеешь ввиду? - ты закрываешь глаза для того, чтобы просто отдохнуть. на самом деле, мы обманываем сами себя. потому что каждый из нас прав - по-своему.я и сам не знаю, как у меня получается целовать её, говорить, что я её люблю, и слышать, что она со мной несчастна, глядит мне в глаза, и говорит, что совсем не любит. мы, конечно, миримся, и я забываю, делаю вид, что забываю, как забывал пол-года назад до этого, и, знаешь, живу, как будто ничего не было. не так уж всё сложно, правда? и жили они долго и счастливо трогает больше только тогда, когда они умирают раньше, чем успеют друг друга возненавидеть. шиан смотрит на него через пелену полусна. но голос - злой, обиженный. - я даже привязанность к своему дому не могу объяснить. почему нам настолько мало себя, что для удовлетворения нужен ещё кто-то один? - это ревность или неприятие? - чтобы кто-то с тобой лёг, нужно больше, чем просто желание? его вопрос - обезоруживает. оставляет беззащитным. он молчит, не зная, что ответить. аодх держался в стороне от других, доверяя ронину. испытывая долю симпатии к рыжему офицеру. другие листманы относились к чужаку с прохладицей. не скрытый завесой тайны, искренний, аодх был тем, кем он был, и ронин мог с ним держаться непринуждённее, чем с другими листманами. прошло время, и они стали тайными любовниками. шиан, знающий всё, молчал. на то у него были причины. глубокая привязанность к ронину, окрашенная тонкой, позабытой ревностью, не позволяла раскрыть чужую тайну. он хранил это случайное знание, как споры ядовитого гриба, которые никогда не должны попасть на питательный субстрат и прорасти. тоненькая девочка-жена, оставляемая в уютном гнёздышке в глубине леса, источала сладкий яд завуалированных намёков, говоря, что он слишком привязан к своему командиру. эта привязанность может быть неприличной, говорила она. он ждёт его, свернувшись среди покрывал и пушистого меха, тёплый, зовущий, пахнущий луговыми цветами и летним дождём. оба ведают о тайном счастье украденных мгновений, уединяясь в моховом гнёздышке на крыше леса, или спрятавшись в скальном распадке. - ты лучше неба, - говорит ему на ухо аодх, пока ронин пробирается ладонями под его одежду, расстёгивает рубашку, штаны. его руки - твёрдые и холодные, они скользят по коже, оставляя пылающие дорожки. он спиной прижимается к нему, ощущая через слои одежды его жар и твёрдость. подняв руки, он расстёгивает одежду, переступает через мягкий холмик кожи и смятой ткани, оставаясь обнажённым. - расскажи мне о смерти, - шепчет он ронину. он седлает его, охватывая ногами талию, сползая ниже, касаясь обнажёнными ягодицами налитой плоти. сильно сжимает его бёдра своими. ронин выдыхает через стиснутые зубы. - зачем? - лес, - он упирается тонкими зачернёнными татуировкой пальцами ему в грудь. его голос - сумрачная мелодия - он умирает. расскажи мне о смерти, ронин. ронин смотрит на него снизу вверх. в руках аодха - широкая тесьма. заглядывая ему в глаза, он стягивал его запястья - не больно, это была часть игры. на шее аодха - повторяющиеся тонкие линии татуировки, уютно сбегающей в fossa supraclavicularis minor. как будто его шею охватывает ошейник. его тело пахнет приятно. возбуждающе. густой янтарный тимьяновый мёд и шалфей. он распускает волосы, рассыпающиеся по плечам, взмахом головы отбрасывает их с лица. - я знаю. он наклоняется над ронином, целуя его безволосую грудь, живот, длинным горячим языком прокладывая себе путь вниз, чередуя мягкие прикосновения губ с яростными укусами, так, что ронин слегка опасался за свою, так сказать, сохранность и целостность. - ночь - беззвёздная пустота на краю мира, - говорит ронин. аодх прикрывает длинные яшмовые глаза, слушая то, что ронин годы назад прочёл в свитках годовых колец, источенных жучками и временем. - в её лишённых глубинах, в живой тьме, нет времени. она смотрит на тебя через чёрные воды болот, через сплетения гниющих стеблей паразитических растений, через клубящиеся гнилостные испарения великих болот. - на мгновение он замолкает, втягивает воздух сквозь сжатые зубы. аодх болезненно кусает его сосок, спускаясь ниже. - эта ночь поглощает всё, что она сотворила, порождая новое из разрушенного. он прижался губами к исцарапанному плечу, рука скользнула вниз, пальцы запутались в волосах на лобке. огладили член - неторопливо, сверху вниз. он забавлялся с ним, играл, как девушка играет с ручным зеркальцем, теша тщеславие. - после, - голос ронина бесконечно усталый, - не будет ни леса, ни болот, ни великой реки, наша война закончится. нас поглотит пустыня, созданная топтунами. в свитках колец памяти есть не только то, что происходит и что произошло. война не может быть бесконечной. аодх нанизывает себя на его жёсткий стержень, двигается вперёд-назад. его тело - сверкающий бронзовый мост. ронин стонет, не имея возможности прижать его к себе. он не видит, но чувствует, как острые ногти погружаются в его живот, оставляют пылающие полосы. он дрожит, прекращая свой натиск, и снова седлает его, медленно, не спеша, поворачиваясь на этот раз спиной. ронин ощущает некоторое разочарование. из тела слаженно двигаются навстречу друг другу. у них так мало времени на уединение, вспоминает он. ворон камнем падает с неба, его силуэт тёмным пятном отпечатывается на сетчатке. всадник в плаще из шкуры нетопыря смотрит вниз. глаза аспида высматривают добычу - листмана, рискнувшего отправиться на опушку в одиночку, фею, забывшуюся на цветочном лугу в чашечке цветка, одурманенную золотистой пыльцой, не помнящую о том, что небеса могут быть опасны. на мгновение ему кажется, что в крошечной расселине, в моховом гнезде, он видит блеск обнажённой кожи, расплавленную бронзу волос. хриплый крик разрывает воздух. ворон прянул вниз, повинуясь хозяину. нет, нет и нет. разочарование отравляет мандрейка. в моховых кочках блестят ониксовые надкрылья жужелицы. мандрейк сердито дёргает поводья, заставляя птицу подняться выше. любовники на вершине вздрагивают. тесьма, охватывающая запястья, разлетается в пыль. обдирая спину, намотав на руку распущенные волосы возлюбленного, он сбрасывает его с себя, накрывает его своим телом, вдавливая в покрывало, сдавленно ругается. испуг, неожиданность, напряжение ронина, его рывок заставляют внутренние мышцы аодха спастически сжаться. бёдра становятся ватными. оргазм разрывается внутри его живота. он брыкается под ним, царапается и кусается, кричит от волнами охватывающего его наслаждения. он закрывает его рот поцелуем-укусом, воспламеняясь от скользкой горячей слизистой, чувствует струйку крови, бегущую по подбородку, когда аодх вцепляется в него, до хруста сжимая челюсти. он упивался его близостью, непередаваемым ощущением своей плоти в чужом теле. собственный оргазм ошеломляет, обрушивается приливной волной, затопляя всё его существо. жёсткие пальца сминают гладкую кожу предплечий. он запрокидывает голову, и кричит в равнодушное небо. дыша, как загнанный зверь, ронин прижимается мокрым лбом к его плечу. перед глазами - сизые лепестки кровоподтёков, багровые следы ногтей. на затылок ложится узкая прохладная ладонь. касается нежно, неощутимо. - если бы ты должен был убить меня, чтобы насытить жестокость, - аодх улыбается, - я бы не сопротивлялся тебе. - я бы этого не сделал. аодх укладывает усталую голову ему на грудь. слышит, как бьётся его сердце, как ритм постепенно выравнивается. ронин медленно ласкает тяжёлые пряди его волос, пропускает их между пальцами. ощущение струящегося шёлка в ладонях успокаивает. время, украденное ими, потраченное на соединение, на уединение, кончается. саднят и щипают от попавшего пота царапины, подсыхая, стягивают кожу, оставляя неприятное ощущение скованности. мандрейк сидит в тронном зале дворца мерзостей один, прижавшись узловатой спиной к челюсти хорька, подножию своего трона. морщинистые веки подрагивают, закрывая глаза аспида. кошмар очерчивает его своим кругом. он олицетворение лесного божества смерти. чудовище, обтянутое слизистой шкурой, покрытой бархатистыми на вид плесневыми пятнами. лицо перестало быть лицом - нос изогнулся гнилушкой, тонкие губы обнажают бесцветные длинные рыбьи зубы. лапы сжимают изъязвлённый смолистыми натёками посох. он сидит, вытянув на полу палки ног. стопы упираются в обезглавленное тело с расколотой грудиной, с ворохом багровых внутренностей. что-то тёплое блестит на полу - кровь, выпущенная из молодого тела, окоченевшего у его ног. он поднимает отсечённую голову. на застывшем лице - маска безмятежности, тёмно-бордовые губы сложились в полуулыбку божества, обнажив бледные дёсны и ровные зубы. под зелёным шлемом - ворох пшеничных волос. неторопливо он смахивает чешуйки свернувшийся крови с высоких скул, с носогубного треугольника. болотный царь умеет ценить красоту. голова в его руках - прекрасна. застывшие черты совершенны. он оставит себе на память тонкую кисть с раздавленными тёмно-фиолетовыми ногтями, оставит белые звёзды зубов, может быть, прядь пушистых волос. в самом конце его любовники молчаливы и безучастны. иногда мандрейку нужен отдых от тусклых деревьев, густого аромата лесной подстилки, тусклых болотных цветов. отбросив голову, он пошёл прочь через кучки гнилой древесины, грибную пыль, смешанные с помётом нетопырей и дохлыми жуками, спустился к илистым холмикам болота. он полон воспоминаниями о мужчинах, которых подвергал изощрённейшим пытками, как они умирали, захлёбываясь кровью, и их боль наполняла его силой и восторгом; вспоминает женщин, которых брал, и их крики и сопротивления, разжигающие его волю и желание. он наслаждается флюидами медленной, неумолимой смерти, господствующей на его болоте. скоро лес будет принадлежать ему. он низвергнет королеву тару, наденет ошейник на её верного пса, и многократно расширит и приумножит свои владения. мандрейк думает, что тогда у него хватит сил поработить герцога ста озёр и его край. это будет.. великолепно. великие равнины превратятся в величайшую топь, и почти шестая часть континента утонет в зловонной слизи и торфянистой топи. мысли наполняют его сладострастием, мечты туманят разум. царство аспергилл, слизистой плесени, которому служит лес, поставляя мёртвые древесные и животные тела на пиршественный стол смрадного господина.