лес

в застывших зрачках отражаются звёздные спирали света, ленты сияющей материи - арка млечного пути. в свете луны серебристой змеёй извивается великая река, вбирающая в себя влагу, которую собирает и накапливает для неё лес. под древесным пологом - тихо и влажно. королевство расцвело в лесах низкогорий аппалачей задолго до того, как на континент явились белые люди, разрушившие экостистему, вырубившие леса, чтобы проложить вены-дороги, соединившие геометрические конструкции городов друг с другом. даже в ночьньй тьме было видно, как они устремляются с запада на восток. птичьи дороги соединяли крошечное царство с остальным континентом, жизнь там была не намного спокойнее, чем в озёрном краю, или на великих равнинах, где трава поднималась до небес и бродили чудовищные звери, огромные, как горы, с горбатыми загривками, тяжёлыми головами, за которыми охотились краснокожие воины, поклоняющиеся божествам ветра, огня и создающие тотемы из звериных черепов и шкур, скальпирующие своих врагов, гордые и наивные в своей первобытной культуре, павшие перед техническим прогрессом белого человека. массивные деревья, выросшие вдоль русла сухого ручья, выпустили новые побеги, толстые, с сочной зелёной корой. вечная тревога выматывала. мрачные сырые тропы ведут в глубь леса, скрытые в чаще дубов и бальзамических сосен, петляют между болотистых долин, перекрещиваются в лунной гавани - естественном скальном образовании загадочной формы, превращённому в крепость сотнями сотен предыдущих поколений. по воле лесных королев лес обступал скальный выступ, прятал его за своими кронами, стволами, переплетением лиан и корней, тропы меняли направление, уводя людей-топтунов в другую сторону, порождая легенды о лесе ведьм, о бронзовых фигурках крохотных фей - огоньках холодного огня. они были полностью поглощены своим волшебством, пререкладывая дела внешней и внутренней политики на плечи своих генералов. тара, получившая титул от предыдущей королевы-матери, осуждала волю болотного царя и его власть над разрушениями, но не считала чем-то ужасным умение силой своей воли предавать материи форму и пробуждать к жизни годами спящие семена в плесневых кругах грибов. она полагалась на умение ронина сдерживать богганов, загнав их в топи, не давая болоту захватить новые территории, или безболезненно избавляться от малоплодородных и некрасивых уголков леса - от уродливых оврагов, раскалывающих тело леса гнойными ранами, от болотистых ручейков и селевых склонов в предгорьях, на которых не росло ничего, кроме чахлых кустарников и колкой травы. её больше заботит жизнь и цветение, на склонах пологих холмов и невысоких гор под её чарами вырастают исполинские ясени, каштаны, дубы, буки и липы, на границе её владений поднимаются древние liquidambar styraciflua, liriodendron tulipifera, расцветают в благоуханной тёмной чаще глянцевой листвы магнолиевые, carya cordiformis образует непроходимые заросли. на лугах, на илистых наносах, оставленных разливами, поднимаются тучные травы, вскармливающие травоядных животных, птиц и грызунов, которые, в свою очередь, дают пищу ожидающим в тенях хищникам. королеву наполняет восторг вылетевших за взятком пчёл, материнская забота славки, вылетевшей из гнезда на кормом для птенцов, медленные ритмы растущих деревьев и благоухание распускающихся цветов. она живёт жизнью своего леса. пикирующий ворон пробил границу лесных крон, бросившись за дрожащим комочком ярких перьев. река - чёрная, как антрацит, вяло течёт между подтопленных берегов, петляет по раскисшим лугам. вязкая грязь дрожит, когда птичка садится у самой границы воды. движимые струнами натянутых мускулов, крылья ворона с натугой месят воздух. для своего путешествия мандрейк мог выбрать любое другое существо - птицу либо кожистокрылую сошку, взгромоздиться в парадные носилки - череп хорька, опирающийся на позвонки и рёберные дуги ядовитых гадов, окружить себя сотнями лизоблюдских улыбок прихлебателей - выблядков богганов и фей. но с чем может сравниться полёт, делающий его практически неуязвимым для листманов, вездесущим и наводящим ужас на обитателей лугов и лесных крон. мятущийся, скачущий полёт нетопыря ночью, и тяжёлый, отдающий трупной гнилью - воронов. сейчас он ищет взглядом только одного листмана. глаза аспида сощуриваются, когда он улавливает в эфирном потоке знакомый запах - сладостное благоухание розмарина, полыни и мускуса, оставленное его желанной добычей. ему кажется, что он заметил своего личного врага - рыжего, стоящего на фоне затянутого облаками неба, обладающего вызывающей яркостью юности, волну пламенных волос, бледную кожу, подрумяненную загаром на скулах, предплечьях, там, где кончались подкатанные рукава рубашки. тусклый луч заходящего солнца подсвечивает угловатое худое лицо, кажущееся утомлённым. среди перистой травы, колышущейся под порывами ветра, его фигурка теряется. он поднимает лицо к небу - тяжёлому и безразличному. тяжёлые тучи готовы разродиться долгим дождём, под которым размокнут листья, лесная подстилка напитается влагой, и норы и переходы богганов окажутся затоплены. плесень покроет стенки тоннелей, разрастётся на опавшей листве, на косогорах появятся слизистые грядки невзрачных грибов. мандрейк ощущает в себе лес, он блуждает в его потаённых тропах, отыскивая пылающий разум рыжего, стремясь испугать прекрасное создание, заставить его сделать фатальную ошибку, обратить в бездумное бегство. он входит в сокровенные лабиринты его сознания, чтобы показать таинственные мерзости, карусель боли и похоти, щупает его мысли - тонкие, как осенние паутинки, тяжёлые, как созревшие яблоки, такие же гладкие и приятные, и внезапно натыкается на стену серого льда. как будто на него с высоты падает тяжёлое треугольное лезвие микротома. его гортань спастически сжимается, когда он осознаёт своего противника - генерала листманов. мандрейк поражён. в своей злобе он всегда стремился подавить других существ, рвущихся к господству, ненавидя тех, кто не покорялся ему, желая обладать и пожирать всё, что было прекрасно и беззащитно. только тактические ходы ронина не дают ему опрокинуть начинания листманов и превратить лесистые долины в великую топь. тени над головой становятся темнее. мандрейк невольно отступает перед яростью и натиском листмана, мысли которого - как начавшийся ледоход, вздымающиеся огромные глыбы льда в дымящейся чёрной воде. огромная неумолимая масса, не знающая усталости, презирающая любые преграды, поднимающаяся на дыбы, уничтожающая береговую линию. они ошеломляют. перед его внутренним взором предстаёт лицо ронина - застывшая маска ярости, обнажившая острые зубы. как будто он прикоснулся к собственности, которой слишком дорожит этот листман. а вот и причина ледохода. фея с белоснежными волосами, миндалевидными чёрными глазами, с губами цвета застывшей крови, с ресницами, как мохнатые крылья ночной бабочки. её имя - как шорох золотых монет в шкатулке скупца. её кожа, испещрённая золотыми пятнышками, отливает сине-зелёным. рядом с ней стоит рыжий листман, они оба идут под зарослями осенних пламенеющих цветов. она прячет черты лица под паутиной вуали. свадебный обряд, догадывается мандрейк. шиан - болотный царь узнаёт имя рыжего, держит ладошку феи в своей руке, желая ответного тепла, но не получая его. она - как тоненькая льдинка в ладони. мандрейк хохочет. что же это, генерал? ты отдаёшь выпестованное сокровище, тело которого великолепно настроено для войны, в объятия зимней феи? пытаешься породнить яростный жар июльского полудня с беззвёздной декабрьской ночью? вот - брачное ложе, устлано паучьим шёлком, нежнейшим мехом. она отворачивается от него, подставляя под неловкие, неумелые поцелуи висок, лёд её кожи жжёт его ладони. свадебное платье светится в темноте, как погребальный саван. без тёмной помады её губы бледные, как лепестки ненюфар. безразличие потрясает - как будто он касается замёрзшего водяного натёка, смотрит в полынью на реке. в глазах феи - бездна отчуждения. она отталкивает его руки и отворачивается, натягивая на себя кисейное покрывало. - я не хочу этого, - говорит она. - я не хочу тебя. её горло дрожит от подступающих слёз. по своей природе шиан вовсе не жестокое существо, спокойное, кроткое, не способное на бурные проявления эмоций. однако её отказ - оскорбителен. как будто он предлагает своей жене-фее нечто омерзительное. он оставляет её, садится на край ложа, застывает неподвижно. дождавшись, пока она уснёт, он поднимается и выходит наружу бесшумным шагом, крадётся к спящим птицам. там, наедине с собой, можно обдумать случившееся. не хочется говорить себе, что им движет обида и разочарование отвергнутого партнёра, они опаляют, как полуденное солнце обнажённую кожу - незаметно, но боль остаётся надолго. ему очень хочется, чтобы там был ронин - в казарму идти он бы сейчас не отважился. ждать утра - слишком долго. - от себя ты не сможешь сбежать, ты это знаешь? - голос шуршит, как сухой лист, царапает горло. в глубокой фиолетовой тени стоит ронин, держит тонкую трубку.благоуханный дым окутывает его, сладковатый приятный запах тлеющих в трубке листьев крадётся в носоглотку. шиан молчит, сложив руки на груди. он смотрит себе под ноги, на дремлющую птицу, на седло, на трубку, на клубы дыма - на что угодно, но не в лицо ронину. он подходит скользящим шагом. - я не могу, - говорит он ронину, ощущая ложь в своих словах. - не хочу. - подойди ко мне, - говорит он. шиан, вслушиваясь во вкрадчивый низкий голос, делает несколько шагов в его сторону, медленно-медленно. в клубящейся полутьме, возле дремлющих птиц, его рука ложится ему шею, ласково и властно надавливая на артерии. он касается его губ прохладными губами. его накрывает с головой холодным горьковатым благоуханием. шиан крепко сжимает зубы, теряясь в ощущениях. не зная, как отвечать на его прикосновения. ронин целует уголки его губ, скользит по ним языком - разожми зубы, - тихо говорит он. на мгновение шиан чувствует неожиданную тянущую боль внизу живота, горячую тесноту, мешающую сосредоточиться на чём-то одном. ощущает его язык, исследующий его рот, скользкую влагу, теплоту дыхания. он берёт его руки, кладёт себе на талию, притягивает ближе. шиан не хочет, чтобы он прекращал, он не хочет разрывать этот поцелуй. его тело - кусок податливого воска в горячих руках. ронин отпускает его, томного, горячего, желающего, чтобы то, что он делает, продолжалось. он слегка отталкивает рыжего от себя. - я покажу тебе кое-что, - говорит ему он, протягивая руку. шиан следует за ним, доверчиво, не задавая вопросов. крохотная зелёная птица молотит крыльями, вес двоих всадников непривычен, но она повинуется ласковым рукам хозяина, держащим поводья.эти руки направляют её в ночной тьме, указывают препятствия, служат её глазами в сумерках. "сюда", говорят волшебные руки, и она послушно закладывает вираж между веток. сидя за спиной ронина, шиан охватывает его талию руками, прижимаясь теснее - ему холодно в ночи без тёплой одежды, плащ ронина, подбитый мехом, слабая защита от сырого ветра. ронин накрывает его зябнущие кисти ладонью. в лесной чаще прыгает пара солнц - два круглых лучистых жёлтых огня. они движутся по запутанной траектории, раскачиваясь, но не отдаляясь друг от друга, как будто там, за переплетением древесных стволов и ползучих растений двигается чудовище, доселе не виданное листманами. за огнями тянется глухое рычание,как будто зверь пытается полоскать горло кипящей водой. звук становится громче, отчётливо слышно клацанье и лязганье латунных, стальных и медных частей тела чудовища. - что это? - спрашивает шиан. он ощущает спокойствие ронина, скрывает свою настороженность за вопросом. - машина. механизм. окутанная бензиновой вонью и парами выхлопных газов, машина останавливается на поляне. внутри - девушка с ярко накрашенными глазами и алым ртом, коротко стриженная,фривольно обнимающая мужчину, хохочущего, запускающего руки в низкий вырез её платья. - наша жестянка лиззи домчит нас хоть на край света, - хихикает девица. пальчиками с алыми ноготками она держит дымящуюся вонючую сигарету в золочёном мундштуке. на блестящее чёрным лаком крыло садится маленькая птичка - изумрудная брошка на антрацитовом теле исполинского жука-скарабея. листманы спешиваются. под ногами - сталь и слои блестящей краски, гладкая поверхность, не похожая ни на что другое. двигатель отвратительно воняет - в этом запахе чувствуется угроза, как будто маленькая грохочущая машина пожрёт весь лес. люди в недрах машины источают аромат забродивших фруктов, переработанных их организмами. они забираются на тёплый капот, чувствуя дрожь узлов и сочленений рукотворного механизма. через тонкую подошву ощущается его внутренний жар - будто они стоят на нагретых солнцем плоских камнях. механизм кажется живым - deus ex mashina, чудовище, воссозданное из мёртвых материалов, обретшее подобие уродливой жизни волею исполинов, пожирающих леса и прерии, отламывающих кусок за куском от горных тел, строящих цветущие города даже среди истыканного волдырями тела пустыни. -они создают механизмы, которые пожирают лес и осушают болото, - тихо говорит ронин на ухо шиану, держа руку на его предплечье, мягко поднимается вверх, охватывая его плечо, тёплое под тонким полотном рубашки. пальцы сжимаются, впиваясь в вязкие мускулы. шиан тихо ахает. ронин как будто утверждает этим прикосновением, что он всё же принадлежит ему. - уничтожают великую степь, раздирают её, чтобы сеять золотое зерно. этот, - он кивком указывает на пьяного молодчика, щекочущего усами шею своей подруги, - отыскал старую просеку случайно. он возит на прогулку распутных девиц в надежде, что одна из них станет его подругой дольше, чем на пару ночей. - котик, - пьяно смеётся девица, спустившая с плеч бисерные бретели. - ну, к чему мне эти наручники? мы можем делать это без обязательств, мой милый. её смех рассыпает хрустальные колокольчики по лесу. фары машины пылают в лесной темноте белым ацетиленом. - малышка, - грохочет её кавалер, - мы построим на этом лугу большой дом, для тебя и меня. он надевает на алебастровый пальчик изысканное колечко, девица шутливо шлёпает его по руке, и говорит ему: - милый, если я стану твоей женой, наш дом будет башней термитов, а ты - моим безумным учёным. слушая чудовищно замедленную человеческую речь, шиан боком прижимается к ронину. он не думает об оставленной в уютном ясеневом дупле невесте, которая отказала ему, отбросила его руки, не дала прикоснуться к своему телу. он слушает о чудовищных городах на лесной границе, о которых рассказывает ему ронин, о новых дорогах, подбирающихся к лесному массиву, о топтунах, приходящих с топорами, с упряжками могучих огромных зверей, которых раньше не знал континент. ронин шепчет ему на ухо, касаясь губами ушной раковины, атласного местечка за ухом, шеи, и от этих касаний кровь приливает толчками, заливая лицо краской, делая ноги тяжёлыми, путая мысли. он медленно целует его, от чего колени шиана подламываются, он цепляется за него, ощущая тяжесть томления. ронин ласково гладит его по плечу, по напряжённой спине, и он воспринимает это как медленную пытку, которая обещает небеса, но дарит только томительное ожидание, заставляя его тело пылать, возбуждая неумолимую жажду. он целует его тёплый рот, обнимает тонкое, дрожащее, прижимающееся к нему тело. в сухом стойле, на моховой подстилке, ронин оставляет его, подталкивает к выходу - мягко, ласково, осторожно. не прогоняя, но настаивая на его возвращении. - иди, - говорит он. - ты не можешь быть со мной до утра. иди к ней. шиан растворяется в ночи, уходит, неудовлетворённый, горячий от желания, усталый. ронин прижимает к губам трубку, вдыхает тёплый дымок. он знает, что рыжий не сотворит гнусного насилия, но надолго запомнит обиду, нанесённую феей. он остаётся наблюдать, как утренние сумерки меняют свой цвет от индигового до оранжевого и пыльно-жёлтого. прислушиваясь к ночным шорохам, он неторопливо размышляет о том, что шиана из неловкого подростка он воссоздал воином, вылепил его по своему образу и подобию, но врождённая мягкость наложила свои отпечатки. он всё же создавал его для себя, но отдал в объятия снежной девы, не ценящей столь щедрый дар. болотный царь усмехается - он и не подозревал, что генерала могут охватывать такие потаённые страсти. хоть он и считал ронина отвратительной в его гордости тварью, но всё же желал обладать этим существом не меньше, чем его рыжим протеже, и даже более, чем другими. пожалуй, они были слишком хороши для этого мира. они были так полны соком смертной жизни, так благоухали ароматами трав и горных вершин, что ему хотелось пожрать их, сделав частью себя, он будет кричать от восторга, когда овладеет этими телами - жилистыми, угловатыми, созданными совершенными. ронин беспощадно выдавливает его из своего сознания. разрядом молнии рванулся его крик, когда он ощутил ярость и силу существа, не уступающего ему в силе. ярость и раздражение ронина наполняют его холодом отвращения. мандрейк оставляет листмана, разъярённого, сжимающего ладони в кулаки. его мысли дребезжат мелким дождиком, далеко не такие громкие, как прежде. на миг мандрейк вслушивается в себя, обрадовавшись, что избавился от натиска мыслей рассерженного генерала. обретя уверенность, он движется прочь в косых лучах, спускающихся из штормовых туч, над оплывшими под дождями вершинами деревьев.