лес

воспоминания о родителях - смутные, неясные, будоражащие разум тоской. мать - невысокая, с лицом, как сердечко - широкие скулы и острый подбородок, с длинными косами, толстыми и длинными, словно канаты, блещущими осенней листвой, золотом степной травы, солнечным светом; таких длинных кос нет ни у кого в лесу, волнистых, как река, блестящих на солнце. отец - худощавый, стройный, яркое лицо - широкое и угловатое, тело как натянутая струна. младенец - брат или сестра, на руках у матери, он не помнит, крохотный, в кружевах и оборках, пушок на макушке - золотой, как солнечные лучи, вьющийся, шёлковый-шёлковый. да простят всеблагие боги и этот младенец его, потому что он не помнит ни пола, ни имени. сбегающее по губам молоко матери, ласки отца, невесомая подвеска над колыбелью - сверкающие капли в янтарной паутине, растворяются в водовороте памяти, скрываются под новыми воспоминаниями. прежний дом - травяное гнездо в зарослях высокой волнующегося травяного моря, отливающего то серым, то розовым, то серебристым, вспоминался через водоворот солнечных бликов как нечто бесконечно далёкое и уютное, потерянное навсегда. постепенно воспоминания о травяных холмах и равнинах, запятнанный заплатами полей, садов и виноградников - все эти воспоминания, золотисто-лазурные, как яркая картинка, исчезли, вытесненные лесом. там, в низкогорьях, прекрасно всё, что не покорено человеком - деревья, вздымающиеся на недосягаемую высоту, уходящие корнями в глубь бедной серой почвы, находящие себе там пропитание, подлесок, наполненный суетой мелких зверей и птиц, кусты колючих растений, разрастающиеся бесконтрольно, свивающиеся в шары, похожие на ведьмины космы, заросли, ставшие непроходимыми от ползучих паразитических стеблей и лиан, как будто природа тех мест никогда не узнает человека. вот мать и отец - рыжеволосые, позолоченные солнцем, стоящие на выгнутой травяной арке, у матери на руках - тугой свёрток, видно только, как золотится пушок на детской головке, и вот они, растерзанные, на моховом одеяле лесной подстилки, злой волей болотного властителя не рассыпавшиеся золочёной пыльцой, лежащие, как опрокинутые куклы. вот - маленькая женщина с разможжённым черепом. голова на хрупкой шее склонена набок, как сломленный цветок, кисти раздроблены, наружу торчат осколки сахарных косточек - бело-розовое в месиве застывшей крови, рваной кожи и мускулов. вот - труп мужчины с бумажно-белой кожей, обескровленный, обнажённый, подвешенный за обрубки кистей, сухой, как осенний лист, залубеневшие от крови волосы падают на плечи жёсткой вуалью. из расколотого черепа ползёт розово-кремовая масса мозга и струйки серебристого ликвора засыхают на лаковой красной маске безмятежного лица. сочетание крови, петель внутренностей и залитого солнцем подлеска омерзительно. трапеза хищника, настигшего жертву, не вызывает такого тошнотворного отвращения, как сцены убийств и насилия, созданные смрадным господином. она являлась ему ночью - в мишуре и блёстках, в зелёном расшитом яркими узорами и бисером платье, с яркими перьями волос, маленькая улыбающаяся женщина с кусками пурпурной воспалённой плоти вместо лица, с бездонными провалами глазниц, оживший труп идёт к нему на ватных ногах, протягивает раздавленные руки, и зовёт по имени - тихо, беззвучно, свистящим шёпотом, называя давно забытое имя. она приходила во снах много лет подряд, пока воспоминание о ней и об отце не истёрлось, не поблекло и стало не более чем скелет листа, всю зиму пролежавшего в русле ручья, и ставшего невесомым островом. не более, чем призрак прошлого, который рассыплется от случайного прикосновения. отец был более лоялен - он оставил ему в наследство звериное чутьё дорог и темноты, исчез из его жизни тихо и незаметно, не пугая его призраком ободранного трупа, прокравшегося в его детские сны. мать сменяет другое лицо - хищное и горестное одновременно, тяжёлое, позолоченное солнцем, волосы вокруг - как тёмный нимб тусклого золота. на него смотрят острые прозрачные серые глаза. зрачок - как растекающаяся точка, крохотное чёрное солнышко в бледном озере радужки. в его воспоминаниях остаётся голос - рваный, как будто его тащат по раскалённым углями и ржавым гвоздям, с усилием вырывая слова из глотки. слова ненависти и приказы, сказанные этим голосом, расплываются в воздухе синеватыми завихрениями вместе с трубочным дымом. капли дождя уходят в сосновые иглы и ковёр опавших листьев, впитываясь в них, как в губку. воздух на опушке тяжёлый, процеженный через полог листвы, и золотистый, как густой сироп, полный ароматов болотной гнили и влаги. радужные сугробы мёртвых ручейников распадаются на осколки под плотными слоями паутины. дождь падает через дыры в лесной крыше, размывая очертания предметов, наполняя болото его грибковыми тайнами, заставляя расти слоёный пирог плесени на торчащих корнях и растительных остатках. на крошечном язычке огня, протянувшего нить света в полумраке, можно вскипятить три чашки голубого чая, им можно согреться, можно оттеснить влагу, пропитавшую ткань и кожу одежды. съёжившись под косыми струями, в углублении ствола, под нависающими телами древесных грибов, листманы прячутся от непогоды. ронин лежит в темноте, курит, набивая трубку ароматной смесью, смотрит на тлеющий уголёк. у воды, которой можно было бы утолить жажду, был затхлый привкус. мало ли что могло отравить крошечный водоём внутри древесного ствола, в котором не поселились вездесущие одноглазые рачки и зелёные водоросли, похожие на крохотные, набитые золотом шарики. он с привычной болью всматривается в безмятежное лицо спящего, на выбивающиеся из косы прядки. шиан сворачивается возле него, чувствуя живое тепло, под подбитым мехом плащом обрисовывается худощавое тело. глаза цвета малахита медленно раскрываются, обведённые тёмным коричневые зрачки - как бездонные пропасти. он укладывает голову на согнутую руку ронина. тепло двух тел объединяется. он знает, что шиан бежит от своей жены, скрываясь под покровом ночи в расщелине старого клёна, увязнувшего в раскисшую почву неподалёку от источающего миазмы болота, в опустевшем гнезде, предпочитая мокнуть под дождём, дрожать на ветру, выбирая общество своего командира. у большинства тех, кто вот так уходил ночью в дозор, были свои странности и отличия - кто-то потерял возлюбленную или близкого друга, пожранного богганами, утащенного в топь, исчезнувшего без следа, у кого-то отца или брата выпотрошил смрадный господин, а голову несчастного насадил на шип и оставил, как предупреждение, на границе леса и болота, у кого-то мать погибла при лесном пожаре. в ночном лесу шиан чувствовал себя увереннее, чем в обществе своей жены-феи, закутанной в серебристо-чёрные покрывала. надменная, молчаливая, гордо несущая корону пышных волос на голове, как королевский венец, она источает сладковатый яд ненависти вместе с тонким возбуждающим ароматом духов. о, она умеет ненавидеть. холодная к своему мужу, не желающая видеть его в своей постели, она умеет ненавидеть - страстно, упиваясь горьким чувством, отравляющим кровь. её непроницаемые глаза вспыхивают остывающими углями, когда она видит шиана, улетающего вместе с генералом листманов. лесные сёстры-феи отплакали её девичество, кудри, клубящиеся, как лунный свет, плавающий в воде, заплели в тяжёлые косы. внутри ясеневого дупла, в сухом тепле, ей было душно под пологом леса, она поворачивала алебастровое лицо навстречу костлявым пальцам ветров, дующих с гор. молодой супруг, пылкий, как летний полдень, после свадебной церемонии умоляющий её о близости, засыпал в одиночестве чаще, чем думали другие, видящие в фее её красоту, утончённость, но не замечающие морозного высокомерия. под серыми и чёрными вуалями она прятала от него своё тело и свою душу, сохраняя для других маску хозяйки дома - недостижимое совершенство. блистающая в свите королевы, занявшая место при дворе, в круге фрейлин, она делала всё, чтобы юношеская страсть шиана превратилась в невесомый пепел, стала терпеливым ожиданием, граничащим с равнодушием. привыкшей к обожанию десятков поклонников в ледяных залах синего дворца, ей приятно внимание мужа, восторгающегося её красотой, но не более. плотские утехи на супружеском ложе внушают отвращение, как если бы ей предлагали валяться в липкой тёплой грязи со скользкими рептилиями, сбившимися в шар по весне. он мог погрузить пальцы в её волосы - густые и молодые, обрамляющие острое лицо, как тяжёлый водопад, мог держать гладкое запястье, касаться маленькой узкой ладони - холодной и твёрдой, как кварцевый шарик, но его прикосновения проходили сквозь неё, как воздух. единственное, что он ощущал, касаясь её сухой и шелковистой, как высохший розовый лепесток, кожи - это холод, иглами проходящий через его тело вдоль позвоночника. плата за прикосновения более откровенные, более близкие - потоки слёз, дрожь, слова ненависти, горячие и отвратительные. каждый раз после этого - воспоминания о их первой ночи, кровь, пот, слёзы, упрёки, как будто бы он был гнусным насильником, молчание, растянувшееся на весь сезон, пока землю не укутал снежный саван, и не ударили такие морозы, что ручьи промёрзли до дна, и на реке не осталось промоин. всё проходит, говорит мудрая гусеница ним галуу, наблюдая за коловращением сезонов в лесу, конечно всякое ожидание, и после июльской жары, после исступляющей духоты авгусна приходит мелкий осенний дождь. в соответствии с этим изречением телесный восторг и желание, которое испытывал шиан, сменились вежливой прохладицей. потом пришла ревность - её, не его. тёмно-пурпурные, тяжёлого рисунка губы складываются в злобную усмешку, когда когда она замечает ладонь генерала на плече супруга, его пальцы, медленным движением сжимающие его запястье или касающиеся незначительным жестом заплетённых в косу волос, и как шиан вздрагивает от этих прикосновений, чуть подаваясь к нему. эта ревность отравляет жизнь феи, струится по её кровотоку, медленно отравляя мозг. "став углём, который разжигает пожар, ты не можешь добиться желаемого", думает ронин, наблюдая за пляшущим язычком пламени. ронин - тоже помнил. худое детское тельце, как будто состоящее из одних острых углов, сплошные локти, рёбра и позвонки, обтянутые бледной кожей. рубашка из листьев расползалась, раскисшая под дождём, сапожки из древесной коры прохудились. под оранжевыми волосами - запавшие глаза на слишком худом лице, слишком большие на дне костяных ям, глаза голода. дитя, испачканное кровью своей матери, жмущееся к мёртвому телу, не вставшей, когда он тянул её за одежду, отказываясь воспринимать смерть; переполненное своим горем, как кувшин какой-то мутной и тёмной жидкостью. что осталось в сознании этого дитяти, которое три десятка лет назад он увёз закутанным в свою накидку, как в кокон шелкопряда? избитый и измождённый, ужасно худой, белый настолько, что сморщенное тельце светилось в темноте, ребёнок скоро оправился, окружённый его заботой, а потом вырос в красивого мужчину с волосами рыжими и густыми, как водоросли, опаловой кожей и глазами с коричневыми зрачками, навсегда расширенными пережитым и забытым детским ужасом. листманы жили на деревьях, поднятых волшебной силой королевы. ребёнком он едва понимал слова королевы, обращённые к нему - прерии были далёкими, и лесное наречие - чужим. казалось, что свет задерживается в словах кролевы, и когда она говорила, он отвлекался на спирохеты искр, исходящих от её слов. её генерала проще было понять. он был искушён в своём ремесле, не боясь никого и ничего, умея найти общий язык с летающими, ползающими и скользящими в лесу тварями. лаской, игрой и терпением он научил его воинскому ремеслу, научил сливаться с лесом в кипящих сумерках и дневном свете, находить дорогу в гибельной топи болот, в чаще, запутанной, полной ловушек и теней, негостеприимной для уроженца бескрайних степей и холмистых равнин с перистой травой, научил сражаться и одерживать победу - раз за разом, шлифуя разум и навыки своего ученика, как драгоценный камень, добиваясь немыслимого совершенства. создавая если не равного, то во всём подобного себе. он дал ему тихое имя - шиан, похожее на шорох ветра в высохшей траве. ронин заботился о том, чтобы его ученик ни в чём не нуждался, оделяя его вниманием настолько, чтобы дитя не чувствовало себя одиноким в лесной глуши. как бы ни печально для повзрослевшего шиана, ронин заботился о нём только как о ребёнке, и он ненавидел эту заботу. он сам мог справиться с любой тварью - один на один, и не боялся богганов, чувствуя, что его ненависть выросла на крови, и не было ничего, что могло бы примирить его с болотными жителями. он не боялся людей-топтунов, которые приходили в лес, ломились через кустарник, сопя и потея, тяжёлые, как древние звери в своей охотничьей сбруе, в погоне за трофеями, оставляющие острый смрад застарелого пота и табака. они оставляли после себя гнёзда пепла, полные консервных банок и отбросов, круги примятой травы и веером разбросанную лесную подстилку с кровавыми пятнами и горками скользких внутренностей там, где смерть находила их добычу - оленей и лосей, медведей с пушистой шубой, енотов, лис и волков, куропаток, индеек. высыхая, кровь становилась похожа на тончайший бурый порошок, источающий ароматы тухлого мяса, кислятины и затхлой гнили. пугала свежая и свернувшаяся кровь - животных, птиц, рептилий, топтунов, которые иногда ранились и кровоточли, как будто запасы жидкостей в их телах были бесконечны.