лес

ронин никогда не поднимал на него руку. даже голоса не повышал. его вообще никто никогда не был просто так - богганы совсем другое дело, между ними война, и раны, полученные в бою, были не в счёт. ему даже конфликтов, неизбежных среди стремительно взрослеющих подростков, счастливо удалось избежать. сейчас ронин тяжело замахнулся и ударил его по лицу - наотмашь, тыльной стороной кисти. он отлетел в сторону, ударился о стену и сполз вниз. он даже не понял сначала, что произошло. верхняя губа, орбита и скула онемели, а потом начали легонько покалывать - точь-в-точь как если бы он долго лежал неподвижно, и это место затекло и онемело. больно не было, но он точно знал, что скоро шок от удара пройдёт, и боль вернётся. по лицу потекла тонкая тёплая струйка. он потрогал губу языком - солоно. коснулся кончиками пальцев - рассечена, ранка глубокая и узкая, как щель. он боялся ронина сейчас - безотчётный страх, который он бы не смог объяснить. ронин стоял над ним, и молчал. а когда он попытался встать, то не дал подняться - пальцы впутались в растрепавшиеся волосы, он потянул на себя, вздёргивая его на ноги. было больно и очень обидно. унизительно. - ты тварь, - произносит ронин ровным спокойным голосом. - чего ты добиваешься? ты получишь то, что хочешь. прямо сейчас. шиан испуганно попытался вжаться в стену, к которой прижимал его ронин, чтобы оказаться как можно дальше от его внезапно проснувшейся злобы. медленно-медленно, одной рукой, он расстёгивал пояс, расшнуровывал штаны. а потом он прижал его всем своим весом, так, что невозможно было пошевелиться. шиан забился под ним, ощущая животный ужас. то, что происходило сейчас, не было похоже на их давнишние игры, где ронин был внимательным и заботливым, где его ласки возбуждали желание продолжать без страха, где поцелуи были безрассудные и неистовые, а ощущение бархатной трущейся слизистой возбуждало аппетит, где не было душной боли и унижения. он чувствовал, как у него встаёт - его сопротивление насилию сейчас только возбуждало ронина. от этого становилось ещё страшнее. он перестал сопротивляться, понимая, что это бесполезно. ронин беспощадно развернул его спиной к себе, заломив и вывернув руку так, что его articulatio humeri влажно хрустнул, labrum glenoidale натягивается, рискуя оторваться от края суставной впадины. боль заставляет покоряться, наклоняться вперёд, отставляя бёдра; его одежда трещит под пальцами ронина. обнажённая ложбинка спины покрывается испариной. он содрал с него штаны и грубо засунул в него два пальца. было так больно, что он задохнулся, хватая воздух ртом. он тянет его на себя, оборачивая рассыпавшуюся косу вокруг запястья, шиан пытается сделать то, чего хочет добиться от него его разъярённый мучитель, но тело сковано болезненными ощущениями, и он не может думать ни о чём, кроме своей боли. невозможно взывать к голосу разума, рваться из его рук - он не слышал его, охваченный своими желаниями. по щекам бегут горячие мокрые дорожки из-под закрытых век. ронин снова тянет его за косу, заставляя подняться. он вынимает из него пальцы, поднимает на ноги, отыскивая глазами стол, кровать, любую плоскость, на которую можно его уложить. на глаза попадается его кровать - жёсткая, как рога дьявола, узкая и неудобная. он так сильно сжимает его запястья, что шиану кажется, что косточки слишком хрупкие, а суставные связки и сухожилия слишком тонкие, как осенние паутинки, и вот-вот вся эта непрочная конструкция изломится, как на наковальне, под давлением сжимающихся пальцев. он не может не кричать, и этот крик напоминает вопли чаек на побережье - такие же отчаянные и бесполезные. внутри сухо, очень тесно и горячо, и приходится приложить некоторые усилия, чтобы вдавить себя в неподатливое сопротивляющееся тело. его собственная смазка ничуть не облегчает проникновение, но то, что он получает - дрожь распяленного под ним тела, судороги, тесноту и трение, невозможно сравнить ни с чем другим. теперь он вжимается бёдрами в его бёдра, заставляя раздвинуть ноги. его было слишком много, и их тела, оказывается, чересчур хорошо подходят друг другу. шиан чувствует острый внутренний спазм, когда член упирается внутри него во что-то, что уравнивает боль и запредельное наслаждение, заставляющее его поясницу выгнуться. этот импульс прогулялся по всей таинственной внутренней анатомии малого таза, ударил в os. sacrum, пройдясь электрическим импульсом по спинному мозгу до самого medulla oblongata, взорвавшись в мозгу маленькой осколочной гранатой. брюшные мышцы окаменели, наружные тазовые и бедренные свело судорогой, и они обрисовались под кожей, как угловатые комки. это было не так, как с женой - не было податливости плоти, не было холода, скользящих осторожных прикосновений. вместо этого - боль и тяжесть вторжения в его собственное тело, жар и тяжесть мужского тела, прижимающего его к постели, возбуждающие неистовое желание продолжать, отбросив в сторону благопристойность, упиваться болезненно-острыми ощущениями, заставляющими выть и корчиться под ним, забывая о боли. он кончил под ним, от боли, унижения, противоестественного удовольствия, подаренного нервными окончаниями, обманутыми и перегруженными, но зато как - всё естество раскрылось навстречу, принимая всё, что ронин мог ему дать. шиану было безразлично, слышит ли их кто-нибудь. судороги его оргазма ронин принял за новую попытку освободиться, и стиснул его ещё сильнее, впиваясь пальцами и ногтями в податливую кожу. ронин не мог не чувствовать его внутренней спастической дрожи, продолжая вбиваться в него, как одержимый, пока сам не содрогнулся в оргазме. он некоторое время не двигался, продолжая прижимать его к кровати всем своим весом. злоба, застилавшая глаза, рассеялась, уступив место раскаянию. он касался виском его виска, слушая дыхание - рваное, хриплое, как будто что-то душило его. шиан не шевелился, молча глядя поверх его плеча в потолок, на точки древесных сосудов в кленовой толщи. глаза у него были широко раскрыты и сухо блестели. приподнявшись, ронин легко провёл кончиками пальцев по его лицу. верхняя губа треснула, в уголке рта, на подбородке, на шее - чешуя кровавых подтёков. под скулой наливалась багрянцем сворачивающейся крови гематома. кончики пальцев у него были шершавые и твёрдые, как кора. шиан дёрнулся. - отпусти меня, - тихо попросил он. на его запястьях, на внутренней поверхности бёдер, на впалом животе, на шее - тёмно-синие и багровые пятна, на запястьях - широкие ссадины и алые полумесяцы, следы ногтей в мякоти ладоней. ронин коснулся его губ. на пальцах остался ярко-алый мазок. из ранки выступила кровь - болезненно-алая, густая. капля набухла, скатилась вниз по щеке, осталась на линии челюсти. он наклонился к нему, слизывая эту каплю и запёкшуюся кровь. его язык мягко скользил по нижней губе, по подбородку, по горлу шиана - тот молча терпел его прикосновения, не пытаясь отвернуть лицо, не противясь, но и не отвечая на внезапную ласку. - отпусти меня, - снова сказал он. голос был напряжён и ломок, как струна, которая вот-вот лопнет. ронин сел на кровати, выпрямился. он молча смотрел, как шиан собирает свою одежду, как он одевается - движения замедленные, ломаные и дёрганые, как у разболтавшейся марионетки. он поднял рубашку - разорвана от ворота до подола. бесполезная тряпка. надел куртку на голое тело. пальцы его не слушались - гематомы переползали с запястий на кисти, налились угрожающе-лиловым цветом, кисти отекли. лицо было страшным - одна половина как уродливая маска, вырезанная в сморщенном яблоке, глаз заплыл, веки опухли, верхняя губа похожа на уродливый нарост. пальцами шиан расчесал растрёпанные волосы, натянул капюшон на голову. хотелось остановить его, сказать что-нибудь, чтобы загладить острое чувство вины. гордыня и упрямство не дали ему сделать шаг навстречу. шиан ушёл, сгорбившись, молча, маленький, раздавленный, ощущая себя бесконечно грязным и усталым. солнце умирало на небе мучительной вечерней смертью, окрашивая половину неба в кроваво-красный цвет. с другой стороны, там, где над лесными вершинами маячили скальные пики, оно было густо-фиолетовым. зимняя фея, наслаждаясь первыми заморозками, танцевала днём на поляне, на сухих листьях, на заиндевелой траве, её бледные волосы струились в морозном воздухе, она пела холодные песни, не торопясь вернуться домой. вместе со своими лесными сёстрами она водила долгие хороводы под лунными лучами, и там, где плясали холодные огоньки, трава вырастала гуще, темнее, зеленее, умирал мицелий, исчезали плесневые грибки и зёрна растений засыпали, погружаясь в зимнюю стужу, чтобы потом прорасти в теплеющих лучах под пляской фей, развернувшись свой хоровод посолонь. листва разлеталась под их проворным танцем, под их маленькими стопами вырастали иглы инея и тонкий ледок затягивал неспешную воду ручьёв, покрывал стоячие водоёмы. королева плясала вместе с ними, распевая сакральные песни, тонкая, как чёрная игла, распустившая косы, полуобнажённая, скрытая ночными тенями от чужих глаз, окружённая фрейлинами, собравшимися вместе с ней в полночном лесу, чтобы каждый год повторять свой танец - смерти или пробуждения, в зависимости от времени года. фею вполне устраивало то, что шиан ложился спать в другой комнате, что он не пытался с ней заговорить. вероятно, реши он уйти, она бы и этого не заметила, погружённая в свои зимние грёзы, свободная от его слов и прикосновений, решившая, что он сбежал по своему обыкновению, отправившись с ночными стражами на опушку леса, либо блуждал с ними тёмными тропами в чаще. фея ощутила запах розмарина и древесной коры, исходящий от его кожи и волос, к нему примешивался горький коричневый аромат свернувшийся крови и через этот запах смерти грубо, как нож, прорывалось чужое. тяжёлый аромат похоти - чужой густой спермы, пота и феромонов. внутри вспыхивает уголёк потухшей было ненависти. вот он похотливо изгибается, прижимается низом живота к его паху, лицо яркое, глаза полузакрыты, лихорадочный румянец лежит на щеках, дыхание неровное. вот надменное лицо генерала, его ладони ласкают покрытые золотыми пятнышками предплечья, бёдра, распускают волосы. отвратительное зрелище. её верхняя губа брезгливо изгибается, она усилием воли отгоняет настойчивые видения. "боги, боги, чем я вас так прогневила?" думает фея. её покрывала сливаются с тенями, когда она уходит прочь, к своим лесным сёстрам, забывая о супруге, ищущем утешение в чужих объятиях. солнечный свет коснулся вершин деревьев, упал на бледное лицо, уродливо раскрашенное кровоподтёками. спящий застонал и глубже зарылся в серебрящиеся простыни. рядом никого нет. нет привычного холода мраморной кожи, нет морозного дыхания и ледяного аромата, исходящего от струящихся кос феи. от этого было почему-то тоскливо. он привык просыпаться, слушая чужое дыхание. в дверь настойчиво постучали. - меня нет, уходи, - проговорил он, прислушиваясь своему голосу. снова настойчивый стук. как будто топчется крупная ночная бабочка по тонкому листу. шиан тихо выругался, и пошёл открывать. ронину было неуютно на крыльце из коры. лес, пятнистый, освобождённый от массива листвы, пышный, как шапка ноздреватой пены, расстилался под ногами. окна в доме были закрыты - значит, жены-феи рыжего нет, а с ней ему не слишком хотелось встречаться. от феи исходил аромат ненависти, которую не заглушали тонкие духи и её собственное благоухание. она смотрела на него, опустив мохнатые ресницы, и её взгляд был похож на раскалённые стрелы - такой же злобный и пылающий, пронзающий насквозь. у этих стрел был зазубренный двурогий наконечник, застревающий в ране, и вынуть его, не разрезав плоти, было нельзя. эта ненависть-ревность, хрестоматийная, иррациональная, не находила для ронина объяснения. дверь приоткрылась - очень медленно, ровно настолько, чтобы можно было впустить солнечный луч, но невозможно было увидеть, кто за ней стоит. шиан долго смотрел на ронина, на его мокрые волосы, ставшие совершенно седыми, на его руки, комкающие плащ. ронину казалось, что он сейчас или расплачется, или захлопнет дверь перед ним, разразится потоком ругани - это было бы правильным. наконец он отступил в сторону. - проходи. голос у него был тусклый, хриплый и невыразительный. длинные яркие волосы спутались и висели вдоль лица, как мокрые водоросли. за сутки опухоль спала, синяки проступили под тонкой кожей - чудовищно яркие, как чернильные пятна. он взял в ладони жилистые узкие запястья, изуродованные его же прикосновениями. - шиан... - начал он. тот смотрел на него спокойно и безмятежно, в глазах было прощение. он увлёк его на ковёр, сжал больные виски ладонями, отвёл от лица длинные волосы. голос сочился медленно, как густая кровь умирающего из лезвийного пореза. притянув его к себе, ронин обнимал тощее тело, скрученное из одних жил, лёгкое и тёплое. не смотря на то, что произошло, не смотря на всю мерзость и боль насилия, шиан находил успокоение в его руках - глубинная память воскрешала давние воспоминания о том, как хорошо и надёжно было, когда ронин брал его на руки, как тепло и уютно ему было сейчас. ронин в эти мгновения ненавидел себя за свою слепую ярость, за боль, которую он не смог удержать внутри, обернувшуюся агрессией и насилием. всепрощение и спокойствие шиана было чудовищным. как катализатор он вбирал в себя его ярость, оставляя взамен свои спокойствие и отрешённость. он ласкал мягкую кожу на плечах, ощущая напряжение там, где под ней проступали синяки. шиан не двигался, позволяя ему гладить себя, играть со своими волосами - накручивать длинные мягкие пряди на палец, потом встряхивать, так, чтобы получился тугая медная спираль локона, медленно раскручивающаяся под своим весом. их мысли соприкасались - тяжёлые и медленные сейчас, как ледники, двигающие со своей массой гранитные валуны и пробивающие в брюхе гор глубокие долины, мысли ронина, и серебристые, прохладные, сонные, как река подо льдом - шиана. они объединялись, образуя завихрения, и река брала своё начало высоко в горах, питаясь от ручейков, стекающих с ледникового тела. ронин лежал рядом, обнимая шиана, если бы кто-то мог сейчас посмотреть на них, то поза ронина казалась бы защитной и собственнической. он лежал, касаясь щекой волнистых волос шиана, и думал - моё. он протянул руку, и убрал волосы с его лица, с закрытых глаз. что сейчас могло сниться шиану, что происходило за его закрытыми веками, что находило отражение в его спящем мозгу, кто рождался и умирал, какие призраки трогали его за плечо, нашёптывая то, что видели они, заставляя стонать во сне? ему казалось, что он тоже может увидеть сны другого сновидца, того, с кем он был связан.