лес

люди боялись леса. разбросанные по низкогорьям редкие усадьбы и крохотные деревушки соединялись друг с другом сетью дорог и тропинок, многие из которых были не шире человеческой ладони. во времена осенних ливней, в зимние снегопады дороги эти были непроходимы, но в хорошую погоду, на телеге, запряжённой лошадью, в фургоне, или верхом, человек проходил и полсотни миль в день. случалось, что ночь настигала человека под открытым небом, среди зарослей кавии и дубов, среди поросших вереском болот, солнце садилось, воздух становился холодным и неподвижным, тогда человек разжигал огонь, дымил вонючим табаком, укладывался спать, развернув скатанное одеяло. после ночлега оставались консервные банки, обёрточная бумага, кусочки тряпья, хлебные крошки, осколки битой посуды. лес поглощал чужие отходы, тропы затягивались, следы от костров прорастали бледной травой, на пищевых остатках плодилась плесень. путник в лесной чаще ночью был слеп, во тьме были слышен шорох его башмаков по дороге, потрескивание фитиля в ночном фонаре, топот лошадиных копыт, хруст гравия, треск ветвей и листьев подлеска, сопение ежей, крики кожистокрылой сошки - пронзительные вопли, леденящие душу, уханье сов, возня енотов - звуки ночной жизни, которую ведут занятые своим делом зверьки. ослеплённый тьмой, он не видел ничего, кроме сферы дрожащего света, выхватывающей то паучье сплетение ветвей, то валун, то моховое одеяло на древесном стволе. восходящая луна освещала лес, делая листья серебристыми, а стволы янтарными, индиговыми или серо-стальными. суеверия пришлых, тех, кого листманы называли топтунами за громкие шаги, неряшливость, жадность и туповатость, населили лес призраками мертвецов и ведьмами, а лесные воины приобрели недобрую славу ночных огней, которые заманивали путников в гибельные болота. топтуны представляли их бледной толпой призраков,невнятно бормочущих, визжащих, лающих, гримасничающих, выпущенных на волю ночью, в сопровождении воронов, ласок и сов. бледное облачко тумана, выползающего из мшистого лога, казалось испуганным путникам стайкой голодных призраков, охочих до жара смертной крови. суеверия людей превращали листманов и богганов в фантастических существ - в болотных человечков, в лесных фей, букка-бу, в малюток-эльфов, которые прятались при виде людей в зарослях осоки, и танцевали при лунном свете на полях, вытаптывая круги среди посевов. места эти назывались кругами дьявола - внутри них трава была мёртвой, и по краям росли слизистые грибы, которые никто не ел. суматошная беготня и суета топтунов утомляла листманов, их раздражала необходимость прятаться в норках зверей и насекомых, искать себе убежище среди древесной коры как только возникал риск попасться на глаза человеку. прежние обитатели широколиственного пояса лесов и прерий с почтением относились к лесным воинам, пробираясь по лесу бесшумно, как крадущиеся звери. они звали себя разящими медведями, серебристыми лисами, спящими бизонами, плечами ветра, маленьким облаком или ночной звездой - охотники со смугло-алой кожей, с раскрашенными лицами, с волосами чёрными и жёсткими, как конские хвосты, щеголявшие в расшитых бусами и иглами дикобраза одеждах, знавшие лесных воинов, но называвшие их силами леса- могучими и всесильными, способными поднять к небу древесную стену за одну ночь, созвать всех зверей в одном месте или перекинуть через проток мост из водных растений, которые сами стлались под ноги. вдоль сурового берега великой реки, где вода зажата между ледниковыми валунами, и иной раз беснуется на перекатах злобными белопенными волнами, а деревья нависают над потоком тенистыми арками, пробирался аодх, покинувший заболоченную опушку в надежде обрести новый дом в лесном королевстве. он прошёл по ложу реки и свернул в сторону, уходя в чащу. его не привлекало служение смрадному господину, обещавшее определённую власть, поскольку верность болотный царь покупал ужасом и посулами, наказывая невообразимой болью и пытками отступников. удушливый летний зной окутывал деревья и кустарники, роса высыхала до того, как успевала коснуться иссохшей земли с жаждущими ртами трещин, красноголовые мухи роились над водоёмами; солнечные лучи, проникая сквозь густую листву, обжигали, как множество мелких углей. лес ждал. гроза медленно тащила свои налитые дождём тучи через горные вершины, цеплялась за скалы, подойдя к перевалу, она ненадолго задержалась. молочная белизна постепенно заволакивала небесную лазурь. из чащи доносились крики какой-то птицы, кричавшей от жажды. обеспокоенные рептилии скользили между высохших трав. негде было напиться - вода в торфяном ручье была чёрная и пахла болотом. его матерью была цветочная фея, украденная богганами с майского луга, где она купалась в золотой пыльце, и, захмелев от светлого мёда, уснула в чашечке цветка, вывернувшего свои лепестки в неистовом стремлении к солнцу. она, эта фея, говорила очень тихим голосом, может быть, когда-то, до его рождения, она умела смеяться и петь. её руки были очень тоненькими, покрытыми нежным золотистым пушком, волосы пушистыми, цвета древесной коры и бронзы,которые ласкает закатное солнце, с чёлкой, вечно падавшей на глаза. она была прекрасной женщиной, в этом аодх не сомневался, хотя запомнил он мать вечно беременной, забитой и робкой тварью, которая дрожала от каждого звука, страшилась каждого строгого взгляда своего болотного властителя, забиваясь в тёмные углы их дома - холодной и сырой норы, вырытой землеройкой. землеройку выгнал и сожрал богган, которому досталась фея - после незатейливой игры в кости, избитая, измазанная нечистотами и многократно изнасилованная разгульной шумной толпою. богган обустраивал жилище для своей наречённой - не каждому из солдат болотного царя достаётся такая жена - утончённая, благоухающая, с мягкой светлой кожей, с гладким лицом, молодая и здоровая, а не какая-нибудь матка, с брюшком, распираемым десятками желтоватых круглых яичек, похотливая, злобная и сварливая, намного крупнее самцов, с жёсткими усиками, с огромной ненасытной пастью. днём они оставались в норах и гнилых щелях, сторожа кладки яиц и лелея бледных личинок, но стоило погаснуть последнему лучику света, как они вылезали наружу, чтобы рыскать по гнилым болотистым кочкам в поисках жертв. он убил вечно голодного зверька, жестоко искусавшего других претендентов на эту замечательную нору, а потом сожрал его на глазах у феи, разгрызая сочно хрустящие кости. он натаскал в нору змеиных и крысиных шкурок, сухой травы и мха - и это всё для его супруги, которая лежала в пещерке в конце норы с раздутым животом, ожидая ребёнка. на болоте нежная молочная кожа феи потемнела и загрубела, волосы покрылись моховой зеленью. платья из цветочных лепестков сменились лягушачьей кожей и мышиными шкурками. в лохмотьях, с растрёпанными мшистыми волосами, с тёмным лицом, она стала похожа на детёныша гоблина - такая же жалкая и дрожащая на сыром ветру, выбирающаяся из норы, чтобы погреться на солнышке, пока нет её властелина. богган, чьей женой стала цветочная дева, приземистый, с длинными сильными руками, с шишковатым туловищем и акульей пастью, избил молодую жену до полусмерти, когда она родила первенца, не похожего на болотного жителя - хорошенького младенца с ореховой кожей, бронзовым пушком волос на макушке и золотыми глазами. абсурдом было предполагать, что это детёныш боггана. сам богган, пиная фею, лежащую в крови, прикрывающую своим телом младенца, кричал, называя её подстилкой листманов, призывая в свидетели всех своих товарищей, говорил, что он заботился о неблагодарной твари, выблядка которой он бы, конечно, убил, но раз уж он существо добродушное, то пусть она его воспитывает. болотному царю нужны сильные воины, и если это отродье выживет, то будет служить своему господину - так же, как и сам богган, так же, как и другие, рождённые на болоте. детские воспоминания не были радостными - со своими братьями и сёстрами он играл на земляном полу, одетый в шкурку грызуна, чумазый, как и другие дети, сопливый и полуголодный. сколько он себя помнил, в норе всегда ужасно пахло - острый запах плесени, кислый гнили и шкур, чад жареной рыбы, смрад жабьих испражнений смешивались с болотными миазмами, проникающими снаружи. запомнилась мать, почти всегда - с большим животом, передвигающаяся на отёкших ногах, и толпа разновозрастных ребятишек, ковыляющих за нею, цепляющихся за юбку. аодх запомнил пинки и руки, отбрасывающие его как помеху, запомнил ругань боггана, который, набражничавшись с собратьями, являлся в нору, распространяя скверный запах браги. ребёнок, который привык вдыхать миазмы болота и зловонные испарения богганов, ребёнок, привыкший утолять голод кусками со следами плевков, ребёнок, который умывался со своими братьями и сёстрами из грязного ведра - если он вообще умывался, вырастал красивым существом, как вырастает прекрасным цветок, выброшенный садовником на навозную кучу - вопреки всему. в этом всём не было упрёка аодху. он не знал усталости, под гладкой, без единого порока кожей скрывались мускулы из вязкой стали. у него было изумительное здоровье, терпеливость и упорство, граничащее с упрямством. к семнадцати годам он стал воином, принеся присягу верности болотному царю, и перебрался в казарму. дома - в осклизлой вонючей норе, его ничего не держало. маленькая фея умерла родами, силясь подарить ненасытному муженьку пятнадцатое иди двенадцатое по счёту чадо - аодх не помнил, сколько у него было братьев и сестёр, кто-то умирал, потом появлялся новый младенец, и считать было бессмысленно. богганы считали своим тоненького мальчишку, темнокожего, как будто слепленного из стоялого дикого мёда. с закрытыми глазами аодх мог найти дорогу в запутанных коридорах смрадной крепости, окружавшей дворец мерзостей - оплот власти болотного царя. пожалуй, единственное, что он любил в этом мире, был полёт. падая в бездонное безмятежное небо, хотелось кричать от переполнявшего его счастья. полёт давал ему призрачную свободу от власти мандрейка, приковывавшего своих подданных незримыми гифами плесневых грибов к разлагающимся древесным стволам и моховым кочкам болота. полёт опьянял, наполняя лёгкие синим ледяным благоуханием. закрывая глаза, он падал в бездну неба, мечтая вырваться из порочного круга служения болоту. полёт приносил аромат нагретого солнцем луга, запах спелых ягод, цветущих трав, янтарной смолки, нагретой солнцем листвы, зимой и осенью раскисшей серой лесной почвы и преющих листьев, нарастающего по ночам льда, талой воды - всего самого красивого и лучшего, что было в мире. поднимаясь над вершинами деревьев, он видел тёмные купы деревьев, над которыми осенним утром кружили стаи птиц, прилетающих на кормёжку, скальные выступы далёких гор и ленты дорог, проложенных людьми. по дорогам ползли пышущие жаром воняющие бензином механические чудовища, собратья которых под чутким руководством людей вгрызались в лесное тело и плоть скал - это называлось ''добычей полезных ископаемых'', ''заготовка леса'', а раны, нанесённые аппалачам - выработками, открытыми карьерами и шахтами. много раз он летал наперегонки с листманами - по тайному, обоюдному договору, скоростью и мастерством решая, кто в этот раз останется с победой. он ощущал острое щемящее чувство, которое было сродни сожалению, когда приходилось сражаться с лесными воинами и убивать. в придорожных канавах среди смятых сигаретных пачек, пластикового мусора и ржавых банок из-под напитков оставались следы их сражений яркие крохотные перья колибри, блестящие маховые перья воронов и сов, черепа ласок, пух, косточки кожистокрылой сошки, обрывки меха; оставались ломаные пластины от ламиллярного доспеха листманов и грубое оружие богганов. генерал листманов - высокий сероглазый мужчина с волосами цвета волчьего меха, был его кумиром. он обладал умением избегать ненужных жертв среди своих, и одерживать победу малыми силами, появляясь из ниоткуда. небо, пурпурно-багровое, как огонёк, зажатый в ладони, выцветающее в ультратоны невидимости на закате, с солнцем, зловещим, как желток насиженного яйца, налитый тёплой кровью, радостное и безмятежное, со снопами рассветного света, с кафедральными ярусами грозовых фронтов, холодное, прекрасное, как равнодушный любовник, принимающий всех, но остающийся безразличным к каждому, кто в него погружался, было его страстью. аодху казалось, что если у него отнимут крылья, если он окажется в подземелье, вдали от бездонного неба и полёта, то умрёт - быстрее, чем от лап болотного царя, решившего сделать его своей жертвой-игрушкой. он предал своего господина, отправившись в глубь леса. мысль о том, что он будет всегда сражаться с листманами, была противна. он перешёл на сторону врага, чтобы не сражаться с теми, к кому стремился - кровь его матери и неизвестного отца была сильна и звала на заливные луга и под кроны деревьев. он вышел из кружевной тени навстречу листману с острым лицом и буйной светлой гривой, заплетённой в косы, выбивающиеся из-под шлема. неподалёку ревело скоростное шоссе, серебристая четырёхполосная артерия, рассекающая тело леса на неравные части - от иссохших прерий на горизонте, до корявых горных вершин. листман не хотел драться с тощим и заморенным ребёнком, оказавшимся достаточно смелым для того, чтобы отправиться в одиночестве в такое долгое путешествие - пешим, без запасов воды и продовольствия, в одуряющую жару конца лета, когда трава и подлесок вспыхивали под палящими лучами. вдали от болота, в звенящем сосновом бору, противном болотным жителям своим жаром, он был один - и богганы никогда не забирались в горы так далеко, опасаясь потерять связь с обширными топями, в которых они черпали свою силу . он накормил его и дал напиться - он видел мумийное лицо и сморщенную кожу бродяги, лицо с карстовыми провалами глазниц - вода чёрного торфяного ручья мало подходила для питья; в иссохшем августовском лесу не было влаги, не было даже росы, которой можно было бы утолить жажду. - ты не слишком похож на боггана, - сказал он парнишке в несуразной одежде. под шлемом из птичьего черепа сверкнули лисьи глаза - жёлтые, как жухлая трава, как мёртвые листья. он не стал стрелять в оборванца в доспехах из кожи рептилии и рыбьих зубов, поступив более мудро - отведя бродягу к своему командиру. рыжий, как осень, командир слушал его, по-птичьи наклонив голову к плечу и чуть запрокинув назад. мальчишка определённо не лгал, говоря, зачем он пришёл в лес. он его помнил - точно так же, как сам мальчишка помнил ореховый хлеб, которым его когда-то накормил лесной воин, наткнувшийся на детишек, гревшихся в лучах тусклого осеннего солнышка. среди охапок мха и стеблей травы спал, свернувшись калачиком, бродяжка - выходец с опушки леса, как сказали ронину. грязные бронзовые волосы юноши были коротко острижены, лохмотья пахли гнилью, и из-под них выглядывали тощие руки в синяках и разбитые колени. лицо было тонкого рисунка, странно скроенное из острых углов и мягких изгибов. ни грязь, ни обмётанные губы не могли помешать рассмотреть черты его лица. остро кольнуло позабытое чувство, которое он приказал себе забыть - когда при виде чужого лица возникает ощущение падения и краткой замедленности времени. возникло - и было безжалостно смято сознанием. глупая и беспечная надежда, что поднявшийся нежный росток умрёт без пищи, засохнет и сморщится прежде, чем эта липкая лоза - рождающаяся любовь, расцветёт и даст плоды. память открыла видение. он сидит на пригорке, прислонившись плечом к тёплому камню. за волнистыми далями лесных вершин, за золотым маревом, ломаная линия вершин аппалачей. тара, ещё не королева, сидит рядом, и молчит. ей лениво и жарко. он смотрит на её тёмную кожу, на гладкие, разделённые пробором волосы, на сияющие частицы пыльцы на её плече. её медовые глаза равнодушные и прекрасные, в них плавают отражённые коршуны. ''нет, прекрасная госпожа, у меня есть дела поважнее, чем влюбиться в вас этим летом''. как же неразумно были упущены те летние дни, как беспощадно время. и не вернуть, не вернуть... ''какое это тяжкое бремя - любить, какое бессмысленное. почему мы должны стремиться к кому-то другому, слиться, пробудиться, перестать быть одиноким, и после снова одиночество, смерть, снова замерзать на ветру одному. бессмысленное и жестокое желание.'' королеве пришелец не нравился. уважая мнение своего генерала, она молчала, полагая, что ронин не может ошибаться, что неприязнь, как и расположение, дело наживное. королева умела читать незримые строки в душах своих подданных, и она знала, что её неприязнь имеет прочное основание - расположение ронина к этому желтоглазому. благодаря картам, сохранившимся в его памяти, листманы отбросили богганов с берегов реки вглубь заболоченной чащи, топь сморщилась, высохла, наступило шаткое перемирие - краткая передышка в бесконечной череде сражений. богган, в чьей норе выросло чудовище, был призван к ответу во дворец мерзостей. мандрейк не прощал ошибок, и не переносил предателей. он проявил редкостное милосердие, позволив подданному удавиться на своих глазах. глядя на судороги повешенного, он испытывал необыкновенный душевный подъём, лелея свои тайные мысли. с первого дня аодх и королева тара вступили в холодную, непримиримую войну друг с другом. ронину в этой войне была отведена роль посредника, если в отношениях между этими двумя он вообще требовался. августейшая надменность не красила королеву, делая её лицо жёстким и старым - между бровей залегала грубая морщина, уголки губ затвердевали и тянулись вниз, когда она обращала свой взор на сына феи, рождённого на болоте. она рассматривала его, как редкостное насекомое, или маленького зверька, столь необычного, красивого и отвратительного одновременно. она видела тайную тьму в нём, скрывающуюся под гладкой кожей и упругой молодой плотью. рыжий шиан, воспитанник и любимец ронина, не вызывал такого отторжения. королева испытывала долю тёплого расположения к нему. кроткое, тихое дитя с пламенными волосами в своё время пришлось ей по душе. повзрослев, шиан не утратил спокойной отрешённости, воздвигая между всяким, кто желал читать в его душе и собой прочную незримую стену. тара знала о том, что происходило между ронином и рыжим - невинные объятия, по большей части,и пока что это не вызывало в ней ни отклика, ни отвращения. аодх испытывал определённую симпатию к рыжему шиану - обоюдную, строившуюся на непонимании чужой прошлой жизни. шиан не знал, что такое пить крепкий солдатский самогон, заедая его незрелыми горько-кислыми плодами, украденными в лесу, не знал презрения и брезгливой ненависти отца, никогда не видел чудовищного ежедневного насилия над маленькой женщиной с полудетским тельцем и не делил постель с тремя братьями, зарываясь зимой поглубже в кисло пахнущие шкуры и мох, чтобы было теплее; в свою очередь аодх не знал, каково это, в детстве проснуться в своей тёплой постели, и получить на завтрак чашку горячего чая и кашу со сливками.у него не было наставника, заменявшего ему отца, мать и всю семью, вкладывавшего в его мозг свои знания с любовью и тщанием ювелира, шлифующего драгоценный камень. этой непохожести было достаточно для подобия дружбы - насколько вообще была эта дружба возможна. оба получали надёжного собрата по оружию, к которому не страшно было повернуться спиной.