лес

покорная усталость красила его больше, нежели надменность и высокомерие. спокойные, неторопливые движения, кажущиеся тяжёлыми. сказывалась усталость. между бровей залегла складка, глаза запали, тени залегли под ними. отмеченный печатью тяжёлой ответственности, ронин казался старше, чем он был на самом деле. многие предпочли бы, чтобы всё оставалось по-прежнему. и чтобы ронин был прежний.глаза у него были серые и старые, точно камень. новая любовь началась для него с острого абриса спящего лица и дымно-золотых глаз, смотревших прямо в его душу. его мучила усталость - ему тяжело было находиться в мире аодха, не выпуская его постоянно из вида, и не позволять ему отдавать слишком многое другим. он плохо осознавал свои чувства для того, чтобы называть всё это ревностью. в то де время ронин достаточно ясно осознавал, что эта любовь обойдётся ему дороже, чем предыдущая, и что платить за неё он будет в том числе и ночным отдыхом. он не мог быть свободным в своих передвижениях, и не мог, как раньше, отправиться кутить с друзьями, расплачиваясь за ночное веселье утренней головной болью и угрызениями совести, и не мог привести любовника в свой дом, которого, впрочем, не было. звание генерала обязывало отказаться от ночных пирушек и беззаботности, в той или иной степени свойственной всем листманам. аодх был иной раз груб, как подгулявший работник, и непостижим, как свитки со знаниями, сохранявшимися у мудреца в самых тайных комнатах. он редко смеялся, если он смеялся вообще. когда ронин сердито посоветовал ему думать не только о небе, он рассмеялся. его было слышно слышно и в казарме, и у птиц, над вершинами деревьев плыл его смех. ронин, красный, как зимнее солнце на закате в ветреный день, махнул на это рукой. - ты не можешь меня запереть, - сказал он ронину, когда они остались наедине. - но ты бы это сделал, появись такая возможность. почему бы тебе не запереть рыжего шиана, и не посмотреть, что потом будет, ронин? он похож на грустное дитя, когда говорит с тобой. - и как же выглядит грустный ребёнок? - ты знаешь это лучше, чем я! ронину не понравился оборот, какой принял их разговор, и он замолчал. аодх делал полёт искусством, и это приносило ронину почти эротическое наслаждение. он ценил это искусство не меньше аодха, и точно так же любил скорость падения с высоты небес - в далёкой юности. возраст сделал его осмотрительным и осторожным. ценой сломанных костей после неоднократных падений. он соблазнял его средь бела дня, при открытой двери. откуда бралась такая пугающая откровенность у столь юного создания, было неясно. исходивший от него аромат тимьянового мёда и древесной коры в сочетании с холодным презрением притягивал других - в равной степени мужчин и женщин, которые вились вокруг него, как пчёлы. много позже, засыпая зарывшись лицом в рассыпавшиеся оранжевые волосы, ронин сравнивал шиана и аодха - возбуждающую покорность одного и потрясающее бесстыдство другого. но за кротостью шиана скрывалась воля тонкая и прочная, как стальной трос. он знал, что рыжий может быть ядовитым, злопамятным, злобным ровно настолько, насколько он был красив. и реши ронин привести любовника к себе при свете дня, то он бы жестоко ему отомстил. шиан умел распоряжаться теми, кто был близок к нему, не позволяя распоряжаться собой. в то же время сравнения эти были бессмысленными. невозможно сравнивать то, что по сути своей несравнимо. мандрейк знал,каким образом листманы смогли отбросить его армию с берегов реки, он знал, что мицелий гибнет в лесных пожарах - жаркое и засушливое лето с лесными пожарами, опустошавшими всё на мили вокруг уничтожили грибные кольца и плесневые грядки. желтоглазый выблядок, которого следовало бы уничтожить ещё до рождения, или прирезать, пока он лежал у материнской груди, предал его, рассказав всё, что знает, генералу листманов. мысли о ронине наполняли его тёмную душу тягучей сладостью, душной отравой, похожей на сироп наперстянки и нектар аконита, когда он начинал представлять все те удовольствия, которые ему может подарить это молодое и сильное тело. лаская когтистыми пальцами холодеющее лицо очередного любовника-листмана, угодившего в паутинные сети, хитроумно раскинутые на тропе, он наслаждался покоем осени и смрадом свернувшейся крови - острым и коричневым. он лениво слизывал засохшие ручейки с тонкой кожи, лопнувшей в его руках, как спелый плод, обнажившей розоватые мышцы и фасции, жёлтые сухожилия и зернистую подкожную жировую клетчатку, совсем тоненькую и вкусную, как слой масла на ломте поджаренного хлеба. мандрейк сунул два пальца в приоткрытый рот мертвеца. восхитительно. вот cavitas oris, святая святых, вот скользкая мякоть tunica micosa oris, нежная и очень гладкая, уже застывшая, теряющая свою упругую пластичность. вот мягкость нёба и нёбные валики. вот края зубов. его всегда восхищало уходящее тепло мёртвого тела. он не мог понять, что же делает живого живым, и что такое уходит из тела перед смертью, делая его холодным, неподвижным субстратом для грибницы плесневых грибков и кормушкой для паразитов и падальщиков - если трупик был достаточно большой для этого. стоило сердцу листмана или феи остановиться, как их тела начинали растворяться в воздухе, превращаясь в золотую пыльцу. крутящийся столб светоносной пыльцы поднимался в небо, на этом всё заканчивалось. очень красиво, но так скучно. болотному царю были по нраву сцены гниения. разлагающиеся тела животных и птиц привлекали его внимание, но этого было мало для удовлетворения его изысканного вкуса. благодаря его чарам с телами листманов происходили те же посмертные изменения, что и с телом, скажем, полёвки, гаечки, или зайца. их лёгкие переставали втягивать воздух, сердца биться, мозг умирал, и тела коченели, застывая со скрюченными пальцами и полусогнутыми локтями и коленями, как будто они принимали позу защиты. после, когда трупное окоченение разрешалось, они снова становились восхитительно податливыми, с восковой кожей, покрытой бледными, сизыми и багровыми пятнами. с любопытством первого профессионального патологоанатома, древнеегипетского жреца анубиса, анатомировавшего трупы людей, мандрейк отмечал, что расположение пятен на трупах зависит от положения тела, а их окрашенность и насыщенность напрямую зависит от способа умерщвления жертв и её кровопотери. он чрезвычайно гордился своими познаниями. после всегда наступало разложение, на животе и под кожей проступала сетка сосудов с гнилостно изменённой кровью, кожа облезала, лица чудовищно искажались, раздуваясь от газов, глаза вылезали из орбит, а язык выпадал изо рта в уродливой пародии на шутовскую гримасу, зажатый между чудовищно раздутыми губами. иногда смрадный господин убыстрял все эти процессы, и труп разлагался менее, чем за сутки, оставляя тёмные кости в лужице чёрной жидкости. можно было поразить кричащего от боли лесного воина гнилью, и наблюдать, как заражённая конечность отекает, раздувается, покрывается синими пятнами, как сползает тончайший слой кожи, как дно раны становится сухим, её края отёчными, мышцы приобретают вид и консистенцию варёного мяса, как хрустит подкожный жир, наполненный газовыми шариками, следами жизни бактерий, смертоносных и своенравных, которых мандрейк не всегда мог подчинить своей воле, но которые жили и в лесной подстилке, и в болотной растительности, и в гниющих остатках,которые есть даже среди праздничного великолепия цветущего луга. обычно они кричали, пока хватало сил. потом жар, поразивший их тела, и отрава в крови заставляла замолчать. и после кратковременной агонии всё заканчивалось. он забавлялся, целуя листмана, забирась языком в холодный рот, касаясь искусанного языка и разорванных губ, ощущая стеклянистые края ран, привкус рвоты, желчи и тягучие нити слюны. надо отдать должное этим двум - ронину и его рыжей зверушке. листманы высокомерны и слепо верят россказням своих королев, говорящих о том, что гниение это смерть. на самом деле всё живое, в том числе и зелень лесов, просто-напросто паразиты, питающиеся мертвечиной. если бы не власть болотного царя, они бы захлебнулись в своих отходах. у ронина хватило ума понять, что без гнили и разложения лесу неоткуда будет брать пищу, и он взял себе ученика, передав ему все свои знания. за это знание нельзя было не уважать. мандрейк ценил умных противников и своих давних врагов. их было не слишком много в силу определённых обстоятельств. его ненависть к ронину - изысканный, обжигающий пряный напиток, который он пил, не торопясь, наслаждаясь крайне своеобразным вкусом. он бы с не меньшим удовольствием высосал все телесные жидкости генерала. с таким же удовольствием он бы вторгся в его рот языком. или запустил руки в расколотую грудную клетку, сжал и вырвал ещё бьющееся сердце. он был практически уверен, что теперь желтоглазый выблядок знает о зависимости леса от циклов роста и гниения, что делало предателя в его глазах ещё отвратительнее. как мог этот паршивец, рождённый и вскормленный на благословенном болоте, предать своего господина и повелителя? перед глазами стоял ронин с его кривой ухмылочкой, говорящий о смраде мандрейка, который заставляет даже его придворных лизоблюдов воротить носы. не смотря на всю неприязнь к ронину, он не мог подавить своего любопытства. желания найти объяснение - откуда же ронин добывает свои знания. и понять, каким образом он сумел подчинить себе всю армию листманов, по сути не шевельнув для этого даже пальцем. над тёмными вершинами деревьев гулял холодный ветер. колол лица ледяными иголками. снег с дождём чередовались друг с другом, лесные дороги раскисли, и по ним с натугой ползли извергающие клубы вонючего дыма машины с гусеницами вместо колёс. они волочили ободранные тела деревьев. королева слышала их несмолкаемый крик - древесные души визжали и скрежетали, они лопотали непонятные слова жалоб, жалуясь королеве на свою судьбу, сожалея о своей смерти. ночи, туманные, слепые, с холодной белой луной на небе, предвещали несчастья. вместе с ними приходили ужасные слепые души животных, освежёванные, трясущиеся и коченеющие на промозглом ветру. все те души, которые больше не смогут родиться. полная луна была предвестником ужаса, пробуждая древний вечный страх темноты. она служила напоминанием о том, что добрые дела не совершаются ночью, и о том, что это время отдаётся тёмным силам природы - силам гниения, смерти и увядания, без которых невозможно продолжение жизни. жизнь была подчинена фазам луны и ночным приливам, дикие животные охотились, жили, рождались и умирали в соответствии с этими циклами, растения расцветали и давали плоды, симбиотические организмы лишайников выбрасывали споры. благодаря магическому плодородию королев горные вершины, негостеприимно расчёсывающие небо доломитовыми и базальтовыми пиками, обретали мантию из раскидистых деревьев и густого кустарника. весной луга и подлесок покрывались гроздьями розовых, жёлтых, голубых, белых и пурпурных бутонов, разливающих своё благоухание.королева замыкалась в себе, улыбаясь своему генералу - с весёлой беззаботностью,каждый раз избегая серьёзного разговора с ним. откладывая на потом. - ты слишком подозрителен, ронин, - говорила она. её маленькие тёплые пальчики касались его запястья - жилистого, широкого, и ладони - жёсткой, как подошвы его сапог. она улыбалась ему - всегда, с первого дня их знакомства. улыбка не менялась. королева тара скользила рядом, касаясь его невесомыми жестами, улыбалась, дразнила, дурачилась. ронин делал вид, что принимает правила её игры. в конце-концов, войну не назовёшь женским занятием, и если королеве угодно проводить своё время, вытаптывая круги на полянах в сакральных танцах, во взращивании побегов, в разговорах с цветами и шитье нарядов со своими фрейлинами, то разве он будет препятствовать? королева оставалась недоступной, как мшистые и лишайниковые заросли на горной вершине недоступны для человека. как и множество поколений королев до неё, тара избегала говорить о равновесии, зная о нём, но предпочитая склонять чашу весов в свою пользу. точно так же она не посвящала своих верных в эту тайну. она обвивала его тонкими руками, и это мимолётное объятие приносило невыносимую муку раньше. он точно знал, что её ручка утонет в его ладони. и что её волосы шелковистые, как самые нежные лепестки цветов, и что она больше не купается в пыльце, но пахнет, как цветок - пряно и сладко. от этого запаха он сам раньше хмелел, как жуки с ониксовыми панцирями и халцедоновые пчёлы, копошащиеся в глубоких чашечках под полуденным солнцем. на бледном лице ронина - печать предательства. заострившиеся черты, длинные тени легли на веки, лихорадочный блеск глаз. след долгих бессонных ночей. он не может оставаться пылким рыцарем королевы вечно. она чувствует запах чужого, исходящий от него. он говорил одно, но делал другое, деля жёсткое ложе с желтоглазым. он не может принадлежать ей. нет ничего вечного - всё, что растёт, обязано умереть в свой срок. его любовь - юношеская, горячая, трепетная и нежная, как птенцы куропатки, замерла и покрылась пеплом. её глаза подёргивались осенним льдом, когда она смотрела на ронина и этого мальчишку. замечала то, что не замечали другие - пальцы, задержавшиеся на долю мгновения дольше, чем требовалось, прикосновения, слова, которыми они обменивались. она повторила ему слова шиана - но в более деликатной форме. он не услышал, или сделал вид,что не услышал. она повторила слова феи, злые, сердитые, сказанные сгоряча. его привязанности выглядят странно. неприлично. слишком вызывающе. взгляд ронина полоснул её блестящим лезвием. она хорошо знала этот взгляд. он ничего не стал говорить королеве, но она видела, что он уже составил план действий. он кивком подозвал шиана. велел ему собираться. фрейлины окружили королеву кругом магического благоухания. прекрасные, в цветочных платьях, с мерцающей кожей и распущенными косами, они казались созданными из лепестков, невесомого пуха и звёздного или солнечного света. - моя королева, - негромко сказал он. - мне стало известно, что одна леди ведёт себя недостойно. что она говорит, будто бы я укладываю своего верного на ложе, и живу с ним, как муж с женой. он почти с нежностью смотрел на снежную фею. его взгляд был как тяжёлый нож. он летел, и поражал в самое сердце. разговор был не долгим. фея всё отрицала. и тем не менее, он выслушал её, назвавшую всё это злобной болтовнёй. - ваше место возле вашего супруга, леди, - холодно сказал он фее. - и вы должны заботиться о его ложе, но не о моём. его слова были как плевок, упавший на носки её туфель. все присутствующие не знали, куда девать глаза. смущена была не только фея. подобрав юбки, залитая пунцовой краской, она сказалась больной, и предпочла покинуть зал с колоннами-вьюнками. её гнев рассерженной птичкой метался и стрекотал под куполом. ронин повернулся на каблуках и вышел. шиан следовал за ним по пятам, как ручной зверёк - быстрый и бесшумный. на его остром лице застыло выражение торжества. он точно знал, что ронин не знает удержу. аодх, в свою очередь, не боится людского суда. фея же, посрамлённый, затаила глухую злобу в сердце. с этого дня раздор поселился в домике на старом ясене. он молчаливым серым призраком следовал за шианом, он отравлял воздух и пищу фее. в залах со сводчатыми потолками царила тишина. точь-в-точь как если бы в доме поселился незримый покойник. в темных лесных коридорах, сохраняя молчание, он осознал, что значит быть одному. он был приговорён лежать на шелковистых простынях, рядом с алебастровым холодным тельцем жены-феи, вдыхать её запах. и чувствовать на своём лице чужое дыхание. холодное и далёкое, как полынная тропка в луговом цвету. она же обращала на супруга внимания не больше, чем на природу, окружавшую её. дубы, буки, орехи кавии, ясени и платаны получали ровно столько же её внимания, сколько получал молодой супруг, ложащийся рядом с нею, и видящий её затылок перед сном. они просто были. так же, как белки, бурундуки, олени, лоси, медведи, лани, зайцы и волки, слизни и бабочки. лёгкая краска заливала веснушчатое лицо шиана, как только он покидал свой дом, и держалась на нём, пока он снова не входил в ясеневую тень. иногда он возвращался домой крадучись, на шее цвели лепестки пиона. два-три ярких пятнышка. в такие дни фея укутывалась в молчание. получив свои минуты сладких объятий и угрызений совести, он не обращал внимания на её обиды. изменение мира, которое приносило воздействие людей, меняло саму структуру бытия. необходимо было сдерживать и регулировать враждебность богганов, кроме того, для укрощения излишнего пыла создать новые кодексы поведения. доблесть и мужество ценились по-прежнему высоко, но, кроме этого, необходимо было научиться быть незаметными. раньше люди не вторгались во владения лесного народа, уважая чужое право на собственность. ореол таинственности и ужасных сил спящей пр роды сохранял нехоженые тропы аппалачей. великие равнины, по которым медленно текли вечные реки, были освоены людьми несколько больше, чем лес. белый человек воспринимался как нечто чужеродное. как пришлая, слепая, прожорливая сила. грибница, которой всё равно на чём расти, которая опутывала своими гифами всё, до чего могла дотянуться. некоторые виды животных были истреблены, растения и птицы погибали без счёта. лесные, горные, озёрные королевства, снежные княжества исчезали, поглощаемые жадными ртами белых людей. королевы и лорды оплакивали каждую погибшую душу животного, каждую рыбу, птицу, травинку или жука, канувшего в небытие. волшебная сила иссякала с потерей владений. переселенцы - те, кто успевал уйти, передавали другим чудовищные рассказы о неразумном хозяйничании, о жадности и глупости, о безрассудстве. богганы не казались столь омерзительными в своей неуёмной жажде рядом с новыми людьми. сама природа начинала меняться. вместо зарослей каменных дубов, буковых и кленовых лесов, берёзовых рощ, на месте волнующегося моря трав и покрытых первоцветами лугов, вместо оленьих троп и пения птиц простиралась пустыня. мёртвая земля, разодранная земледельцами, дававшая в первые годы богатые урожаи, превратилась в коричневый прах. мелкую пыль, засыпавшую глаза, и поднимающуюся столбами в воздух. посреди мёртвой равнины были иссохшие реки. опустевшие чаши озёр. степное королевство превратилось в покинутые земли. надёжно защищённое горами и обширными площадями лесов и низкогорий, покрытых рощами, кустарником и высокой травой, королевство тары избежало жалкой участи быть превращённым в участок под прокладку дороги или превратиться в открытый карьер. но всё же потеряло в территории.