I
16 октября 2015 г., 03:01
— Заканчивается он всегда одинаково, — тихо и смущённо ответил Курт, нервно сцепив между собой руки и уставившись в разделявший их с доктором Андерсоном стол. — Но вот начинается каждый раз иначе.
— Хорошо; тогда, как насчёт того, чтобы вы описали мне сейчас самый последний сон?
— Да, эм, конечно. Я, эм. Я был у себя в машине, на парковке какого-то молла или торгового центра — не помню. А он был просто каким-то левым мошенником. Ну, типа, бандит, не знаю. Ну, то есть, как. Белый. Лет двадцать, я думаю? Неразборчивая мешковатая одежда. То и дело кружил вокруг моей машины, насмехался надо мной, выплёвывал всякие колкости, тарабанил по стеклу, дёргал дверные ручки. Я не помню, что именно он мне говорил — я только помню, что я был до смерти напуган. Хотел, чтобы он оставил меня в покое. Не доверял прочности дверей и замков.
— То есть, страх был единственным, что вы испытывали? — поинтересовался доктор Андерсон.
Курт замолчал, почувствовав, как к щекам приливает румянец:
— Нет. Ещё присутствовало возбуждение. То есть, интерес. Знаете, когда бывает, вроде бы, страшно, но в то же время волнительно-интересно? Типа, как адреналин? — облизал Курт пересохшие губы. — Эм… И потом — ну, как всегда бывает во снах — я внезапно оказываюсь на улице в каком-то тёмном переулке. Нигде ни души, в воздухе влажность, кругом туман. Без понятия, как я туда попал. Заблудился, совсем один. И он меня находит. И преследует. Поблизости никого, и я понимаю, что мне от него никуда не деться. И так всегда, — Курт не переставал заламывать пальцы: левой рукой правые, правой рукой левые, — совершенно точно весь на нервах. — Эм… но дальше, как и во всех остальных снах, всё заканчивается одинаково.
— И как именно, Курт? — выражение лица доктора не выдавало ничего, кроме готовности внимательно выслушать.
— Он, эм, он меня обзывает. Вначале. Как только угодно: потаскун, шлюха, смазливое личико, педик. То есть, оскорблениями, которые задуманы как специально для меня, но также и никак ко мне не относящимися? И… и я слышал всё это и раньше, но… когда он это говорит — в смысле, кричит, пока за мной гонится, — я… он заводит меня этим ровно настолько же, насколько пугает. И мне это непонятно, я не… По логике, меня это должно отвращать, и оно отвращает, но только частично, что ли?
— Всё хорошо. Вы здесь в полной безопасности. Главное — продолжайте со мной разговаривать, хорошо? Мне бы хотелось дослушать до конца.
— Как и во все другие разы, в конечном итоге он меня ловит. Это неизбежно. Мне никогда от него не сбежать. И… Это как-то даже обнадёживает? Само осознание. И когда он меня, наконец, схватывает, это словно облегчение. Как будто, я наконец могу перестать бороться — что, типа, что бы он со мной такого не сделал, это всё равно лучше, чем убегать, пока он меня догоняет, и я уже знаю, что мне от него не убежать, но всё равно куда-то бегу. Вот, и потом он… эм.
— Продолжайте, — призывающе кивнул доктор Андерсон.
— Он толкает меня так, что я оказываюсь на четвереньках. Оскорбляет меня. Смеётся над тем, как он-то знает, как сильно мне это понравится. Мол я в этом нуждаюсь, я это заслуживаю, и что это единственное, на что я вообще гожусь. Какая-то часть меня даже… в восторге от его слов. Я не знаю почему. Он не, эм… он не утруждает себя никакими нежностями или же… Не подготавливает меня, он просто берёт и… срывает с меня штаны и нижнее бельё. Затем расстёгивает свою ширинку, и у него уже… уже стоит, и я могу почувствовать его голой кожей, и… и я настолько же в отвращении, насколько возбуждён. Я прямо чувствую: тошнота вперемешку с трепетным волнением, моя кожа горит и одновременно покрывается мурашками. Он не надевает презерватив и это… заводит меня только ещё сильнее, и я без понятия почему. Кто знает, сколько бы у него могло быть болезней. Потом он на себя сплёвывает; один плевок — его слюна и мой пот — и я понимаю, что в жизни это было бы просто дико больно, но во сне этого вполне достаточно — даже более чем: как правило, я чувствую себя влажным. И затем он толкается, один толчок и… это всё: он не ждёт, чтобы проверить, а как там я, он просто начинает в меня бешено вбиваться. Руками он… одной рукой он хватает меня за волосы, а другой цепляется за плечо, и трахает — так, словно я какой-то неодушевлённый объект, созданный специально для его ублажения, — дыхание Курта сбилось, пока сам он неспокойно ёрзал на месте, не в силах поднять глаза. — Стоя вот так, на коленях, чувствуя, как моё тело содрогается от его жёстких толчков, — это по ощущением как… как будто меня накрывает долгожданное облегчение.
Когда продолжения так и не последовало, доктор Андерсон прекратил набрасывание на бумаге каких-то пометок и поднял взгляд обратно на Курта, выражением лица ничем не отличаясь от предыдущего:
— И на этом ваш сон кончается, или есть что-то ещё?
— Вчера он закончился здесь. Но обычно он… одно знание того, что он кончит в меня, без защиты, вот так просто, накрывает меня очередной волной паники и возбуждения. Я чувствую, как он потеет, тяжело дышит, вдалбливается в меня, и мне… отчего-то мне так хорошо. И я знаю, что ещё немного, и он кончит прямо внутрь меня, и я отдаю себе отчёт в том, что это неправильно, но я никак не могу это контролировать. В плане, вся суть этих снов как раз и заключается в том, что я в прямом смысле не в силах помешать ему делать то, что он делает, когда в реальности же меня бы ничто не остановило дать ему отпор — предпринять хоть что-либо. Но во сне такая перспектива даже не рассматривается. И когда… когда он в меня кончает, я… я и в ужасе, и в экстазе одновременно, и я чувствую себя так, словно… по окончанию я чувствую себя использованным и опустошённым, но в то же время как-то правильно, как будто… как будто он был прав насчёт меня? — Курта передёрнуло, и он опустил взгляд на свои руки, что покоились на коленях. — Мне нравится, когда он меня обзывает, мне нравится, как он толкает меня на колени, как не заботится о моём удовольствии — только о собственном — хотя я и так… получаю удовольствие от того, что он делает. Во сне всё это кажется абсолютно нормальным и безопасным, но не представляю, чтобы я стал терпеть — или, тем более, получать удовольствие от чего-либо подобного в реальной жизни.
— Он по окончанию когда-нибудь с вами остаётся? Или разговаривает?
Курт моргнул, выглядя искренне удивлённым: он никогда не задумывался об этом прежде.
— Нет, — ответил он. — Нет, на этом моменте я всегда просыпаюсь, а что? Это важно?
— Могло бы быть, — послужило ответом доктора, с которым он одарил Курта ободряющей улыбкой.
— Послушайте, со мной… Со мной что-то не так, да? В том смысле, что я распинаюсь уже полчаса, а вы так ничего и не сказали.
— Наш сеанс целиком и полностью посвящён вам, Курт, — объяснил доктор Андерсон, впиваясь взглядом больших карих глаз в глаза Курта. — Я лишь хочу предоставить вам достаточно времени для того, чтобы вы могли вспомнить всё в самых подробных деталях. — Поправив свою планшетку и ручку, он вновь одарил Курта взглядом: — Это всё, или у вас будут ещё какие-нибудь дополнения? Прежде чем наступит моя очередь немного поболтать?
— Эм, нет, да, это… это всё. В общих чертах.
— Хорошо, — улыбнулся доктор. — Нет, Курт, отвечая на ваш вопрос, с вами нет ничего ненормального. То, через что вы проходите, называется фантазированием изнасилования без реального желания быть изнасилованным, что… на первый взгляд может показаться весьма странным — я не спорю, — особенно учитывая тот факт, что вы никогда не подвергались любого рода сексуального насилия прежде. Но, на самом деле, это весьма распространённое явление. Вы упомянули, что работаете… — заглянул он в свои листы, — редактором журнала мод? Наверняка, это стрессовая работа?
— Да уж, особенно в это время года, — подтвердил Курт.
— Вот. Получается, что вы работаете в постоянной суете и выматывающей среде, — затем он снова остановился, дабы повторно проверить свои пометки. — И, более того, занимаете административную должность, что требует много ответственности, — продолжил доктор, сцепив руки в замок и образовав указательными пальцами острый угол. — Подобные фантазии возникают, как правило, лишь как один из способов преодоления внутренней борьбы. Это ни в коем случае не означает, что вам бы хотелось быть изнасилованным — это говорит лишь о том, что вы бы хотели, чтобы кто-то другой временно взял контроль в свои руки, ибо необходимость держать всё под контролем целый день с утра до ночи самому вас просто-напросто выматывает. Подсознательное лишение возможности выбора в сопровождении с сексуальным удовлетворением (несмотря на то, что во сне вас насилуют, вы всё же получаете сексуальную разрядку) свидетельствуют о необходимости вашего организма снять стресс, отдавшись скрытому желанию, в котором на данный момент вы себе либо отказываете, либо не разрешаете насладиться в полной мере. Возможно, у вас не получается расслабляться по приходу домой? Быть может, вы не позволяете себе снять напряжение по выходным? Без конца проверяя почту, автоответчик, распоряжаясь подчинёнными и отчитываясь начальству? Постоянно беспокоитесь о работе и своём расписании, даже когда не обязаны?
Курт прикусил губу:
— Это… очень на меня похоже.
— Когда вы последний раз занимались сексом или же вступали в любого рода половую близость с другим человеком? — полюбопытствовал доктор.
— Давно, я бы сказал. В связи с весенним выпуском у меня совершенно не хватало времени на свидания.
Доктор Андерсон кивнул:
— Лично я бы посоветовал вам, Курт, выделить для себя свободное от работы время. Я не говорю об отпуске, потому что этот выбор лежит строго за вами, и далеко не каждый может просто взять и устроить себе каникулы. Но… возвращайтесь домой по окончанию рабочего дня вовремя. Отключайте телефоны и компьютер. Придумайте какие-нибудь занятия, сосредоточенные на уходе за собой. Горячая ванна. Сериал, который вы уже давно хотели досмотреть. Качественная еда. Быть может, посмотри́те какой-нибудь фильм или же проведите время с другом или родственником. Старайтесь, по мере возможности, отвлекаться от своей работы на как можно долгий промежуток времени. Побалуйте себя честно заслуженными, свободными от стресса часами.
— Никакого совета по поводу свиданий, док? — поддразнил Курт с улыбкой. Ему уже полегчало и неловкость немного отпустила, но он просто не мог удержаться и не подерзить. В конце концов, он всё ещё нервничал, а всем было прекрасно известно, что именно так Курт Хаммел себя вёл, когда нервничал.
Доктор Андерсон расплылся в ответной улыбке, и на долю секунды в его глазах блеснул не такой уж и безразличный огонёк:
— Это, боюсь, решать только вам. Хотя я должен признать, что идея звучит очень привлекательной, — устремил доктор взгляд в сторону, проводя языком по нижней губе. — Приходите ко мне через две недели, и, если ваше состояние никак не улучшится, мы подумаем насчёт того, чтобы прописать вам лёгкое снотворное. Следите за тем, какими способами вы расслабляетесь: какие из них помогают, а какие не очень; чтобы мы могли обсудить это с вами на следующем сеансе.
Курт закивал, чувствуя себя… лучше, но теперь — отчего-то взволнованно, что, как Курт понимал, было в порядке вещей и вполне ожидаемо:
— Хорошо. Спасибо вам, доктор Андерсон.
Улыбаясь, они пожали друг другу руки. И на этом его сеанс закончился.
*
Лечение творило чудеса; Курт прислушался к совету доктора Андерсона и нашёл для себя время, даже несмотря на неустойчивое супер-занятое рабочее расписание. Вследствие чего за несколько месяцев изматывающие сны об изнасиловании и противостоянии сами собой отошли на задний план. После этого Курту довелось встретиться с доктором ещё только пару-тройку раз — каждый последующий сеанс короче предыдущего — и, несмотря на то, что Курт успел слегка запасть на своего привлекательного и столь полезного ему терапевта, всё размеренно шло своим чередом и вскоре их совместное время естественно подошло к концу. К началу летнего сезона Курт был снова в состоянии смотреть на свои проекты свежим взглядом, а голова его вновь была ясна. Даже если временами он частенько мечтал о докторе Андерсоне перед сном (когда идея для нового дизайна или же решение старой задачи никак не давали ему покоя), утопая в своей простейшей благодарности и далеко не «простейшей» симпатии. Курт правда надеялся, что ему можно было простить его маленькие офисные докторские фантазии хотя бы по той причине, какое типичное они были клише: кожаная мебель, греющее и пропитанное мужской энергией тёмно-красное дерево, ясные карие глаза доктора Андерсона, его уложенные кудри и такая манящая улыбка. Идеальная мечта, которой всегда можно было предаться перед сладким сном или же во время скучного рабочего дня. В чём Курт однажды и признался, напившись вместе с девчонками-коллегами, которые в ответ долго хихикали, затем долго его поддразнивали, заставив Курта раскраснеться и неоднократно закатить на них глаза, потому что он-то знал, что они всё понимали, но, тем не менее, просто не умели пропускать подобные признания без единого подкола. — Позвал бы его на свидание, — сказала одна из них. — Бож, как будто все на свете — геи. Если бы всё было так просто, — ответил он. — Да и подумай: я был его пациентом. Не трэш ли.*
Одним пятничным вечером, когда на дворе стоял тёплый июнь, из всех караоке-баров в Нью-Йорке, Курт с друзьями решили завалиться в тот же самый, который, волею судьбы, выбрал со своими друзьями доктор Андерсон. Курт был уже навеселе, а доктор Андерсон как раз только закончил распевать во всё горло эмоциональную песню P!nk. Будучи слегка подвыпившим, Курт выпалил сразу же, как только его узнал: — О боже, это он. Лишь спустя несколько не относившихся к его признанию реплик, один из друзей Курта, наконец, к нему обратился: — Доктор? На что Курт кивнул, перед тем как осознать, какую же большую он совершил ошибку, подтвердив сею информацию. Ведь прежде, чем он мог понять, что происходит, три пары рук живо толкнули его к барной стойке, когда взгляд доктора Андерсона так во время метнулся вверх и встретился с его. — Курт! — воскликнул тот радостно, расплывшись в широкой белоснежной улыбке. — Привет! Боже, вот это совпадение. — Доктор Андерсон, осмелюсь предположить, — искристо улыбнулся Курт, пожимая с ним руки. — Ой, ради бога, давай на «ты». Я ведь тебе больше не доктор. На секунду воцарилась неловкость, пока Курт не подал баристе сигнал сделать Блейну рефил его напитка, после чего они живо вовлеклись в абсолютно обычную, нормальную беседу о самóм баре, о том, как они вдвоём когда-то мечтали стать артистами, и о том, как Курт поживал всё это время со дня их последнего сеанса. Блейн был просто до тошноты очарователен. К концу вечера они сидели так близко, что их колени оказались в буквальном смысле зажаты друг между другом, а локти едва не соприкасались на столешнице барной стойки. Курт хохотал так звонко и так долго, что бока его начало сводить, а Блейн, каким-то образом, сумел напиться даже похлеще Курта. Всё было так легко, одурманивающе и размыто — настолько идеально, насколько могла быть нетрезвая беседа с практически чужим тебе человеком. Подперев голову покоившейся на барной стойке рукой, Курт был на грани того, чтобы сморозить какую-нибудь глупость — как, например, попросить у Блейна его номер телефона или предложить ему спеть что-нибудь дуэтом, — как вдруг Блейн окинул взглядом дисплей своего мобильника и произнёс: — О боже, как поздно. Прости, не хочу от тебя вот так сбегать, но я правда засиделся. Должен был поехать домой часа два назад. Значит, его дома дожидался парень? Муж? Жена? Собака? — Чёрт, извини, не хотел тебя задерживать, — теперь он чувствовал себя глупо: конечно, Блейну хотелось домой. Курт задержал его уже на добрые несколько часов, а Блейн навряд ли собирался так долго тусоваться с каким-то из своих бывших пациентов. — И нет нужды высылать мне чек: я готов поплатиться сейчас. Блейн рассмеялся и, накинув на себя куртку, приземлил на барную стойку несколько купюр, более чем покрывавших все выпитые ими за сегодня напитки: — Я бы не пошёл на столь крайние меры, Курт, — проговорил он, не переставая улыбаться. — Увидимся тут, тогда, как-нибудь в другой раз? — спросил Курт неуверенно, из всех сил стараясь не выдавать через голос своей надежды. Он бы хотел сделать первый шаг, но не чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы взять вот так прямо и спросить. Он мог вполне себе заблуждаться по поводу их химии. За этим последовала крайне непонятная минута сомнения: прекрасные глаза Блейна на секунду будто сфокусировались на чём-то вдали; но вскоре он, очевидно, собравшись духом и поборов некий внутренний конфликт, спохватился: — Да, давай. А вообще, эм. Давай я, лучше, позвоню тебе заранее, чтобы мы с тобой выбрали песню, которая бы не опозорила нас окончательно на сцене? — предложил он, медленно и заманчиво расплываясь в улыбке. — Отличная идея, — согласился Курт; облегчение было буквально написано у него на лице. И так они обменялись номерами.*
Задуманное ими караоке так и не состоялось, что Курт нашёл весьма ироничным. Зато состоялась уйма других вещей, таких как совместный обед, кофе, кино и походы на фермерский рынок. Они редко затрагивали тему их работы и совершенно обходили вопрос, являлись ли эти их вылазки свиданиями, но Курту и не хотелось торопить события и тот день, когда настанет время им об этом поговорить. Блейн просто был вежливым, а ещё не настолько уж его и старше, а ещё совершенно неприхотливым. А ещё невероятно красивым. Вот это, как раз-таки, было очень сложно забыть. В конце концов они-таки собрались своими двумя компаниями друзей для совместной пьяной тусовки, но Курт и Блейн, как всегда, под конец всё равно оказались где-то в собственном маленьком мирке, обсуждая свои интересы с размашистыми жестами и высоким звонким хохотом. Друзья Курта один за другим знающе закатывали на него глаза, а Блейн от своих друзей то и дело получал тычки локтем. Словно все кругом были куда более вовлечены в процесс построения их дружеских отношений, нежели они сами, о чём ни один, ни другой в упор не желали говорить. Они просто довольствовались шансом узнать друг друга поближе, поражаясь, как много у них на самом деле было общего, включая в себя тот факт, что они выросли совершенно неподалёку друг от друга и каким-то образом — несмотря на то, что соревновались друг против друга в разных хорах — умудрились так никогда и не познакомиться. И это до тех пор, пока одним вечером Курт, провожая Блейна взглядом, пока тот уходил на танцпол к другому парню, не осознал, что, быть может, они были недостаточно ясны между собой насчёт своих ожиданий от их отношений. Не то чтобы он рассматривал Блейна как свою собственность — это скорее, он как и не свою собственность его не рассматривал. И созерцание того, как тот открыто пользовался предоставленной ему свободой, оставляло на душе Курта неприятный осадок, к которому тот готов не был. Но это не всё. Паренёк не представлял из себя ничего особенного. Но вот то, как крепко Блейн удерживал его за шею и всем телом в нём растворялся, кидало Курта в необъяснимый жар и посылало по телу непонятное желание. Из всех встречавшихся ему людей, Блейн, наверняка, был самым последним из тех, кого Курт бы мог счесть пугающим, но сам факт того, что всё тело Блейна, казалось бы, полностью контролировало тело партнёра всего лишь одной рукой на чужой шее, не могло не завораживать. Когда в баре стало слишком душно, Курт прижал прохладный, запотевший стакан из-под своего коктейля к ключице, позволяя сформировавшимся на стекле капелькам и холодному глотку помочь ему освежиться. С пылающими щеками он не мог отвести взгляда от того, как тот высокий паренёк обмякал в руках Блейна, стекая по его телу и мягко утыкаясь ему коленкой между ног. Танец не превращался в грязный, но и не оставался невинным, и к тому моменту, когда Блейн возвратился обратно к Курту, последний уже успел залпом осушить три стакана. Картина никак не покидала его головы: пальцы Блейна обхватывают шею другого парня и властно притягивают его к себе, не давая выбраться, никуда не отпуская, даже в мыслях не рассматривая такую перспективу — что-то, на что его партнёр уж больно охотно был согласен. Курт тяжело сглотнул. — Привет, прости, — первым делом сказал Блейн, промокая лицо и шею салфеткой, вытирая проступивший пот. — Не, ничего, — отмахнулся Курт. — И он ничего, — добавил он о парне. — Узнал его номер? Курт слышал, как собственный голос сковал холод, но было невозможно оставаться совершенно безразличным. Блейн на это лишь рассмеялся, замотав головой; на щеках вспыхнул лёгкий румянец, несколько кудряшек выбились из-под его загеленных волос, спадая ему на лоб и попадая в глаза. Убирая освободившиеся пряди назад, Блейн, если и был в курсе ревности Курта, виду не подавал: — Нет, я не… То есть, обычно, это настолько далеко, насколько я захожу. — А, — ответил Курт не без скользнувшей в голосе нотки надежды. — Да и, к тому же, — продолжил Блейн, теперь в растерянности, — я провёл с тобой весь вечер, а мы так ни разу и не потанцевали. Какой я после этого джентльмен? Я должен был пригласить в первую очередь тебя. — О нет, я не танцую, как правило, — спохватился Курт, воодушевившись и, себе на зло, польщённый. — По какой-нибудь конкретной причине? — Все здесь слишком любят распускать руки, — объяснил он. — Не то, что мне нужно. — Так значит, мы с тобой заодно, — заключил Блейн, широко улыбаясь. — Похоже на то. — В таком случае, Курт, не окажите ли вы мне честь потанцевать со мною, не распуская рук? — предложил он, хитровато, но от этого не менее очаровательно, хлопая ресницами. Курт, расхохотавшись, согласно схватил его протянутую руку.
