II
16 октября 2015 г., 03:30
И впоследствии Курт покончил с поисками каких-либо между ними знаков, намекавших бы на то, что их отношения могли перерасти во что-то большее. Он не чувствовал такой надобности, так как и без того получал от их дружбы то нежное, заботливое взаимодействие, которое всегда искал в отношениях с бойфрендом: без всего этого грязного нарушения сексуальных границ и абсурдных неловкостей наутро после наготы.
Курту никогда не везло в сексуальных отношениях: лучшие его разы все были формальными и на скорую руку, а худшие — оставляли его отчасти неудовлетворённым и, без сомнений, грязным. Тот, кто сказал, что секс между двумя мужчинами легче, ибо они могут просто переспать да разойтись каждый своей дорогой, был гнусным и бессовестным лжецом. Для Курта это никогда не было ни проще, ни легче, и уж точно — далеко от идеала. Курт честно не понимал, что люди в этом находили, и порой он даже задумывался, что, быть может, это с ним было что-то не так.
Уже все друзья начали на него косо поглядывать из-за того, что Курт всё ещё не воспользовался шансом да не прыгнул в постель к своему доктору, но между ними никогда не было ничего большего, и все это прекрасно знали. И несмотря на то что Блейн являлся, по сути, единственным, кто был посвящён в его самый страшный, постыдный секрет — что несказанно могло бы облегчить их сближение, — они ни разу его не обсуждали. Они с Блейном не поднимали ни единой темы, которая бы всплывала в течение его сеансов, за что Курт был ему бесконечно благодарен. Уж лучше, на взгляд Курта, они бы оставили это позади, нежели воспользовались этим как способом построить интимные отношения.
Иногда Курт начал ловить себя на мысли, что порой даже забывал о том, что Блейн и доктор Андерсон — один и тот же человек. Весьма странная деталь для пренебрежения, но это помогало процветать их дружбе — так с какой бы стати Курту жаловаться?
*
Блейн не удосужился поставить Курта в известность о своём наступившем Дне Рождения вплоть до самого его окончания, за что впоследствии получил от негодовавшего друга нескончаемую нотацию — пока последний всё-таки не сдался и не согласился на ужин в их любимом венгерском ресторанчике. Закончив свой вечер несколькими бутылками вина, они, вывалившись наружу из ресторана как раз под самое его закрытие, неустойчиво пошатываясь и используя друг друга как опору, начали во всю горланить песни, наверняка пробуждая каждого мирного жителя в соседних домах. Они не прекращали свои вопли до ближайшего оживлённого перекрёстка, где Блейн, прижав Курта к себе за талию и тесно уткнувшись ему лицом в шею, слепо словил им такси. Так как квартира Курта находилась ближе, его подбросили первым, а он был настолько пьян, что даже с трудом осознавал, как Блейн, в буквальном смысле, к нему лип. Аккуратно выпутавшись из его цепкой хватки, Курт ласково очертил ладонями его лицо и непослушные кудряшки в попытке привести Блейна в подобие порядка — что выглядело скорее по-отцовски, нежели как-либо ещё, — на что Блейн захихикал и стал покусывать его заботливые пальцы: — Это было даже круче моей главной вечеринки, — признался он. — Да? — Одни доктринёры, — объяснил Блейн, снова цепляясь за руки друга. — Солнце? — Áу? — Мне пора выходить. Блейн снова захихикал. Таксист мозолил их взглядом через зеркало заднего вида. — Оки. Люблю тебя. Ты лучший. Споки-ноки. Курт захохотал, умилённо качая головой и отступая спиной вперёд на бордюр: — Сладких снов, именинник.*
Примерно через час у Курта зазвонил телефон, что ему категорически не понравилось сразу по двум причинам: первая — он только собирался, наконец-то, отключиться после абсолютно на ощупь принятого душа, и вторая — не было никаких больше поводов звонить ему в такое время, кроме как если кто-либо умер или же попал в тюрьму. И, зная его семью и компанию друзей, оба варианты имели одинаково большую вероятность. Или же если кто-то всё ещё был навеселе и его не хотел отпускать праздничный дух, подумал Курт, заглянув в телефон и столкнувшись первым же делом с высветившемся лицом Блейна. Курт ужасно устал. Он мысленно надеялся, что их разговор не затянется, как бы сильно он Блейна не обожал. Откинувшись на кровать, Курт ответил на звонок: — Твой звёздный час истёк, любимый, — протянул он нараспев. — Папочке пора спатьки. Хорошо? — Не надо было отпускать тебя домой, — прозвучал слегка смазанный голос Блейна. О боги. Он, у нас, что, пьяный ворчун? И это — лишь один из многих предстоящих на каждый такой праздник ночных звонков? А что его ждёт в новогоднюю ночь — полный провал? — Я в порядке, — ответил Курт; голос его — полнейшая катастрофа. — То есть, как: чувствую себя, словно разогретое вчерашнее жаркóе, а так в порядке. Тебе бы не помешал сон. Я был на полпути туда. Уверен, это будет божественно. — Я не хотел отпускать тебя домой, — не унимался Блейн, и Курт впервые с начала их разговора заметил, что голос у него был абсолютно мрачный, гладкий, греховный и полон неясных запинок. — Блейн? Всё хорошо? Хочешь, чтобы я… набрал кому-нибудь, или..? — Курт, ты когда-нибудь просто… даёшь другим о себе позаботиться? Весь такой сдержанный. Всегда собранный, подготовленный, неприступный, безупречный, и даже… даже когда ты веселишься, никогда не позволяешь себе расслабиться. Курт яростно вспыхнул румянцем, а пульс его резко подскочил к горлу, бешено колотясь от негодования и унижения. На такое он, совершенно точно, сегодня не подписывался, и ничего не мог поделать со своей закипающей злостью как защитной реакцией на сказанные Блейном слова. Он никому не позволял с собой так разговаривать, каким бы очаровательным этот кто-то не был. — На что ты намекаешь? — потребовал Курт, даже не стараясь скрыть в голосе своих эмоций. — Иногда мне так хочется заглянуть к тебе в голову и понять, что там происходит, — низко и пугающе прорычал Блейн. Краска сбежала вниз по задней части его шеи. Курт был в абсолютной растерянности, что на такое отвечать. Он понятия не имел, к чему это всё вело, и именно это его больше всего волновало. — Запрещается затрагивать наши сеансы, — продолжил, тем временем, Блейн, не обращая ни на что вокруг себя внимания. — Но такое чувство, будто это единственная часть тебя, которую я действительно понимаю. Та часть, которая так сильно нуждалась в разрядке, что тебе начало сниться, как тебя принуждают… Курт прикусил губу. Он не был готов об этом разговаривать. Не таким образом, и, быть может, и вовсе никогда. Ему было стыдно признаться, что, несмотря на то, что сны об изнасиловании его больше на постоянной основе не терзали, оставшиеся от них воспоминания было единственным, что раз за разом успешно помогало ему доводить себя до конца, и Курт до сих пор не мог найти тому точное объяснение. Голос Блейна стал ещё более на грани, дыхание окончательно сбилось в рваные вдохи и выдохи, разрывая динамик телефона вместе с побочным шумом на заднем плане. — Я не… высмеиваю тебя, — затих Блейн на долю секунды, и Курт услышал в трубке шорох. — Я… Ты сводишь меня с ума. Твоё тело. Твой ум. Твоя душа. О боже. О господи. — Блейн, — набрал Курт в лёгкие воздух, отчаянно пытаясь определиться с наиболее эффективным способом это остановить, прежде чем всё зайдёт слишком далеко. — Ты пьян. Что бы ты… сейчас не чувствовал, это не самое подходящее время это обсуждать. — Не только это, — ответил Блейн и в самом деле пропустил один сладкий стон, прежде чем продолжить: — Малыш, ты не представляешь… с самой первой сессии… Я еле продержался. Чувствовал себя так ужасно. Ты не представляешь, как сильно я… Я едва ли не отказался. — Ты… ты сейчас о чём? — страх скрутил живот Курта в узел: одно дело — пьяные признания в симпатии — даже привязанности — это он ещё мог пережить, но вот всё вышеперечисленное в придачу с обсуждением обстоятельств, при которых они познакомились, его малость напрягало. — Мне понравилось, Курт, — жалобно выдохнул Блейн. — Одна мысль о том, как ты позволяешь кому-то пихнуть себя на колени и овладеть тобой, меня завела. Одна мысль о том, как всё твоё самообладание, вся твоя уверенность и твой панцирь разбиваются вдребезги кем-то, кто заставляет тебя это принять. Получение того, что тебе так необходимо, пускай даже замаскированное под придуманное твоим собственным подсознанием изнасилование, я… я еле продержался до того, как ты уйдёшь; дрочил под столом, даже не расстёгивая штанов — не кончал так сильно годами. До Курта потихоньку начало доходить, что его всего трясло. Вновь переживать ту фантазию отныне его уже не отвращало: в конце концов, его мозг сам создавал подобные образы, и не вследствие какой-либо пережитой им травмы или же настоящего изнасилования — а просто как крик его подсознания о помощи и необходимости снять в жизни Курта стресс. Блейн посоветовал ему взять господство над своей повседневной жизнью и получше о себе заботиться. Это был замечательный урок. Он помог ему во многом. Но не во всём: с тех пор Курт дрочил именно на воспоминания от тех фантазий — этого он отрицать не мог. — Ты… ты что… Блейн, прямо сейчас? — у него даже язык не поворачивался спросить прямо: настолько он был ошеломлён. — Прости, — выдохнул Блейн, глотая ртом воздух; и да, прямо сейчас: Курт теперь мог отчётливо слышать ритмичное шуршание. О господи. — Я хотел — не такого: я бы никогда тебе такого не пожелал; — я… я хотел… стереть это у тебя из памяти, переименовать, открыть в другом свете, я… — Блейн затих на довольно долгое время, после чего вновь разбавил жарко накалённую тишину своим жалостливым хныканьем: — Хотел показать это тебе как восстановление собственного контроля, стоит только довериться кому-то другому возвратить тебя туда, где даже фантазии об изнасиловании могли бы сделать тебя… сильнее. И дать понять, что смысл никогда не был в самом насилии; что часть тебя, которая этого желала, ничем не больнее и не постыднее твоих других аспектов; что нет ничего страшного — нуждаться в контроле; что оно не обязательно должно быть против воли, не обязано тебя ранить или прогнуть или испортить: наоборот, оно может быть… принятием себя настоящего посредством подчинения. Это может быть нежно. Это может быть всем. Я так сильно хотел стать этим человеком — Курт, так сильно, что это причиняло боль. Оставшийся здравый рассудок Курта превратился в сплошной пульсирующий стояк. Но несмотря на то, что под тканью трусов он мучительно окаменел, а под тёплым одеялом, тяжело дыша, сгорал от жары, все эти ощущения, казалось бы, блекло отходили на второй план, и были, скорее уж, порождены ничем иным, как тем фактом, что Блейн мастурбировал прямо на том конце провода. На первом же плане Курт ощущал полное онемение и потрясение от того, какой информацией сказанный Блейн продолжал его бесстыдно снабжать; а также искренний восторг от очевидного открытия, что, оказывается, всё это время между ними было намного больше, чем Курт позволял себе допускать. Внезапно вся их дружба почувствовалась всего лишь прологом к тому, чем они занимались сейчас. И самое страшное заключалось в том, что вся ситуация ни разу не ощущалась неправильно. Напротив: всё, словно, как нельзя шло по задуманному плану. — Я не… то есть, я понимаю, о чём ты, но я не… Что, теперь, прикажешь мне делать? — Курт был способен справиться со многими проблемами, но вот незнание как поступить выбивало у него из лёгких весь дух. За этим последовала долгая пауза, после которой Блейн шумно выдохнул: — Если ты спросишь у меня это сейчас… Факт того, что разговор был телефонным, придал Курту смелости. Если бы ему что-то по какой-либо причине не понравилось, он всегда мог просто взять и повесить трубку. — Скажи, — попросил Курт, закрывая глаза и устраиваясь бёдрами на кровати поудобнее. Интерес наконец-то перевесил страх, в результате чего увеличилось внимание, уделяемое его собственной наболевшей эрекции. — Пожалуйста, скажи, что мне делать. — О боже, — выдавил, задыхаясь, Блейн. — Расскажи мне всё, о чём умолчал тогда, у меня в офисе, описывая свои сны. Мелочи, которых постыдился. Я хочу знать. Курт сделал рваный вдох. Чувство, пробравшее его тело с ног до головы, напрочь лишило его кислорода. Блейн был прав: была уйма постыдных деталей, которые ему приходилось опускать или же описывать лишь вкратце, однако о самом унизительном факте насчёт его фантазий он никогда даже близко не заикался: — Секс в этих снах — сфантазированное мной изнасилование… — исправился Курт, снова вбирая воздух и лишь единожды взметая бёдрами вверх, прежде чем настойчиво призывая себя лежать смирно. Головка его члена начала истекать естественной смазкой, оставляя на нижнем белье мокрый след. — Это лучший секс в мой жизни, — заслезились у Курта глаза. — Я не девственник, но не думаю, что секс с любым другим человеком когда-либо доставлял мне столько же удовольствия, сколько мастурбация на эти фантазии. — О боже мой, солнышко, — всхлипнул Блейн. — Всё хорошо. Всё в порядке. Ты в порядке. — Блейн, — жалостливо хныкнул в ответ Курт, чувствуя, как бешено пульсирует член, приткнувшись к животу. — Что мы делаем? — Расскажи ещё. — Я… мне нравился страх от того, как меня преследуют против моей воли. Потому что, думаю, в глубине души я всегда знал, что это не было на самом деле… против моей воли. Я мог просто… Иллюзия была достаточно сильна и правдоподобна, чтобы на секунду стать реальностью. И мне нравилось: благодаря ей я чувствовал защищённость. И мне нравилось, как грязно и использовано я чувствовал себя от его насмешек, потому что все они вели к тому, чтобы мной завладели, и я ужасно, так ужасно этого хотел… все эти мерзости, — я кончал на них, кончал как обезумевший… — Не переставай. Курт. Прошу… Он сгорал от желания к себе прикоснуться, но что-то в голосе Блейна его воздерживало: — Всё, чего я хотел во сне, это чтобы он оттрахал меня до самой боли. Чтобы заставил почувствовать, лишив меня необходимости постоянно пытаться из себя что-то выдавить. Потому что… я не думаю, что я умел чувствовать. Умел позволить себе. Впустить кого-то. Довериться настолько, чтобы дать ему проделать такое с моим телом. Я просто хотел. Его член во мне. Его сперму. Его хватку на моей коже. Он бы ни за что не дал мне сбежать. Не оставил бы мне выхода кроме как наслаждаться. И я мог, мог наслаждаться, потому что он не оставил мне сил на сопротивление, — тяжело дышал Курт, облизывая до невозможности пересохшие губы и будучи уже не в состоянии перестать толкаться бёдрами в пустой воздух, обеспечивая своему члену долгожданное трение о ткань нижнего белья. — Блейн. Блейн, я умираю. — Так тобой горжусь, что рассказываешь мне всё это, — ответил ему Блейн, на слух прозвучав намного трезвее, нежели двадцатью минутами ранее. — Так чертовски тобой горжусь, что так мне доверяешь. Похвала заставила его член пульсировать ещё сильнее, и Курт жалобно заскулил, чувствуя, как увеличивается в размерах влажное пятно на трусах: — Страшно. Мне… Немного… Никогда не делал ничего подобного. — Я рядом, — прошептал Блейн. — Любой ценой я хотел, чтобы он меня отымел, — продолжил Курт, теперь уже лихорадочно извиваясь на постели: кожа пылала жаром, а учащённый пульс стоял в ушах. — Каждый день почти всё, чем я занимаюсь, это сплошные разговоры, и хотя бы раз я хотел, чтобы всю работу за меня сделало моё тело. И я хотел, чтобы кто-то догадался об этом без моих подсказок: почему я никогда толком во снах и не разговариваю. Иногда хнычу и умоляю его остановиться, но чаще всего просто плачу и никогда не могу понять, от страха то или от облегчения, или же и от того, и от другого. — Такой молодец, такой у меня молодчина, — бормотал, задыхаясь, Блейн. Курт понимал, что тот был на грани. — Прошу, — взмолился Курт. — Пожалуйста, хочу до себя дотронуться. — О боже, ты что, не… — Н-нет, я не… ты не говорил. — Боже, — отчаянно всхлипнул Блейн, и Курт услышал, как тот потерял остатки последнего самообладания и контроля при одном лишь осознании, что Курт покорно его дожидался, даже не получая на то подобных указаний. Когда всё улеглось и Блейн, пытаясь отдышаться, жадно глотал ртом воздух, Курт несмело скользнул рукой вниз по животу: — Блейн? — Просто идеален, — послышался шёпот. — Хочу, чтобы ты у меня кончил, малыш: обхвати себя рукой между ног, всё хорошо. Не задумывайся — просто обхвати. Теперь каждый последующий раз, когда будешь мастурбировать на эту фантазию, я хочу, чтобы ты думал обо мне и чтобы помнил мой голос, хорошо? С разрешением всё мгновенно обрело ясность; Курт, вытягивая ноги на простынях пошире, обвил пальцами свою окаменелую эрекцию и, не прошло и пары долгожданных толчков, как он блаженно излился себе на руку, наскоро войдя в себя перед этим одним пальцем. На уме в этот момент у Курта не было ничего, кроме запечатлённого в памяти оргазма Блейна, а перед глазами от нахлынувшего облегчения яростно замелькали фейерверки. На десять секунд Курт потерял сознание, а когда спустился на землю, Блейн шептал ему на ухо всякие бессмысленные вещи. — Я в порядке, — ответил Курт, не будучи уверенным касательно самогó вопроса, но будучи абсолютно уверенным насчёт своего состояния. — Всё хорошо, я… в порядке. — Я побуду с тобой до тех пор, пока ты не заснёшь — просто, приложи телефон к уху, хорошо? Выполнить просьбу не составило Курту никакого труда, так как он уже находился в полудрёме, трепетно смыкая отяжелевшие веки. Курт сладко провалился в сон под напеваемую Блейном колыбельную, и впервые за долгое время ему так ничего и не приснилось.
