Стоит того, чтобы ждать

Каждый день... в сумерки... ждать и надеяться, надеяться и ждать. Чтобы знала, что ей есть куда вернуться - оттуда, от семи ветров. Ждать и помнить, помнить и ждать. И верить, что однажды сумеречная полумгла разорвется легким движением гибкого тела. *** Его тогда собирались убивать не как врага. То, что его хотели убить враги, не могло бы выбить из колеи боевого летчика - к этому их готовили, за этим они сюда летели. Сражаться, покорять, воевать, преодолевая сопротивление. Но здесь его собирались убивать как раба, вышедшего из повиновения. И какая-то часть его сознания кричала, что они правы. Что таким и только таким может быть нормальный миропорядок. Если раб выходит из повиновения - его нужно уничтожить. Если раб больше не раб - он должен быть уничтожен. Если раб... Раб... Раб... Он, Мон-Со, здесь раб и не должен протестовать. "Недостаточная психологическая гибкость", - так это называл Лон-Гор. Тогда, в лесу, у дерева с петлей, в сознании его с усилием прокручивались какие-то заржавевшие шестеренки, и сознание с трудом разворачивалась, будто огромный и неповоротливый боевой крейсер из старых книжек про войну. Но инстинкт самосохранения, очевидно, сработал помимо сознания. Мон-Со очнулся - как раз вовремя, как раз тогда, когда один из охранявших принялся бесцеремонно разглядывать его. Глаза в глаза. Воздействовать на этих беллиорцев было чуть труднее, чем на тех, маленьких, в Гудвинии. Но охранявший все же послушался и развязал стягивавшие его запястья веревки. Этого было достаточно - сильным ударом Мон-Со отбросил его, вырвав из рук оружие, и кинулся в темноту. Блуждания сперва по темному редколесью, а затем по каменистым пустошам почти не отложились в памяти - наверное, сработали какие-то защитные механизмы. Потому что осознание того, что он, менвит, Избранник, может быть рабом, на него, менвита, могут смотреть свысока, как на грязь придорожную, как на животное, сводило с ума. И, спасаясь даже не от преследователей, а от этих мыслей, он сперва бежал, потом шел, потом брел, потом полз. Без цели и под конец почти без сил. А когда едва ли не за спиной раздался окрик, даже не повернулся на звук. Здесь такие как он - низшие, шептали чьи-то тоненькие насмешливые голоса. Здесь таких как он, убивают. И убивающие здесь в своем праве. Как они, менвиты, на Рамерии. Он почти примирился с тем, что его должны убить... Но окружившие его существа оказались не из тех, которые чувствуют себя вправе убить. Скорее - из тех, кого убивают. Кожа у них была темной, от почти черной до светло-коричневой. А вот лица были разные: у одних бросались в глаза выпяченные толстые губы, плоские носы и большие чуть навыкате глаза, белки которых резко выделялись на темной лаково блестящей коже, другие отличались более тонкими чертами, хотя сродство с совсем темными сотоварищами явственно читалось в их лицах. И наконец единственная среди всех женщина была очень похожа на менвитов из той прибрежной области, откуда происходили и его, Мон-Со предки. Смугловатая гладкая кожа, тонкий прямой нос и чуть растянутые к вискам продолговатые глаза. Алое закатное зарево медленно гаснет, его осталось совсем мало. Солнце умирает там, за низкими холмами, чтобы утром воскреснуть на востоке. Для солнца нет белых, черных и краснокожих, говорил Чеппи. Оно греет всех. И солнце никого не делает рабом. Рабами людей делают люди. А он и сейчас видит, словно наяву, как закатные отблески превращаются отсвет костра, играющий на смугловатой нежной коже, как Уна переворачивается на спину и забрасывает руки за голову, вытягивает их, гибко выгнувшись всем телом. В свете костра Мон-Со хорошо виден свежий шрам на ее запястье. Уна - мишень. Во время представлений она прижимается спиной к большому деревянному щиту с намалеванной на нем восьмиконечной звездой, а папаша Баффало кидает в нее ножи. Но папаша Баффало пьет все больше. Вчера он впервые промахнулся, и нож слегка распорол кожу на руке Уны. - Больно? - Мон-Со берет ее руку в свои и проводит кончиками пальцев по поджившему шраму. Уна вздрагивает. И костер тоже вздрагивает, вздрагивают отблески на гладкой коже ее груди. Он еще раз проводит пальцами по шраму, и Уна улыбается. - Уже не больно. У беллиорцев нет запрета на то, чтобы видеть лицо женщины, с которой занимаешься любовью. У беллиорцев нет запрета на прикосновение губами к губам - так легко, так невесомо... ...Потом Уна лежит на спине, и ветер легонько ласкает ее кожу, не давая темным соскам потерять их дерзкую твердость. *** "Братство папаши Баффало" - так они себя называли. Сам папаша Баффало - огромный как гора, с прямыми черными жесткими волосами, закрученными в два жгута и перевитыми чем-то вроде пестрых шнуров из кожи, цветных нитей и бусин. Нос большой, горбатый, тонкие губы плотно сжаты, черные глаза под нависшими веками ощупывают, пробирают до костей. Мон-Со даже почудился шепот "Смотри мне в глаза... повинуйся", и ему стоило большого труда удержать свободным свое сознание. - Будешь не лишним ртом - останешься, - сразу расставил все точки папаша Баффало. - А нет - катись ко всем чертям. И Мон-Со не ощутил ни оскорбления, ни взбрыка своей менвитской гордости. Гордость словно отключилась, она осталась там, в Ранавире. Или в сгоревшем вертолете. Его взяли в повозку, как понял потом Мон-Со, только потому, что папаша Баффало счел его существом одного с собой племени. Здесь, на Беллиоре так же важна была кровь - Кау-Рук ошибался, когда они спорили о перспективах завоевания Беллиоры. Штурман стращал тем, что беллиорцы объединятся и сметут маленькую горстку менвитов. Беллиорцы едины, утверждал Кау-Рук, у них тут нет ни рабов, ни господ. Идеалист! Возможно, в Гудвинии все так и обстояло, но Гудвиния - это далеко не вся Беллиора. Братство было чем-то вроде передвижного балагана. Эйб, маленький росточком человечек (Мон-Со вспомнил, что и на Рамерии такие карлики встречались - до того, как ввели обязательную программу фильтрации неполноценных), показывал чудеса гибкости. Двое молодых чернокожих близнецов исполняли комические куплеты (их содержание было понятно Мон-Со с пятого на десятое, но неизменно вызывало громовой хохот у собиравшихся на представления местных). Старик по прозвищу Чеппи, черный как подошва, с курчавой седой бородой и такими же седыми волосами, снимал зубную боль и заговаривал переломы всем желающим. Ясно было, что никакими лекарскими навыками Чеппи не обладал, но он умел так искусно заболтать простодушного пациента, что тот уходил в полной уверенности в скором исцелении. - У меня было двое сыновей, - рассказывал Чеппи по вечерам, когда распрягались лошади, разжигался костер и в котелке начинало булькать немудрящее варево, составлявшее ужин (часто единственную за день трапезу) маленькой коммуны. - Двое сыновей, сильных как дикие мустанги. Но они выбрали неверную дорогу. Моисей, изводящий из пустыни, зачем они решили украсть ту корову? Разве мы плохо жили без коровы? В другой раз Чеппи рассказывал, что учился в большой школе в Пенсильвании - "где черный - это почти человек", подчеркивал он, поднимая палец. Мон-Со не давал себе труда думать, врет старик про школу или говорит правду, это не имело никакого значения. Кроме того, самые разные сведения действительно сыпались из Чеппи, как крупа из дырявого мешка - от философских максим до температуры на Северном полюсе. Чеппи был философом и всеобщим миротворцем, его искреннее непонимание того, зачем люди совершают те или иные вещи, казалось почти детским. Старик любил рассуждать и делал это длительно и обстоятельно, когда находил свободные уши. В первое время свободными ушами оказывался Мон-Со, и старик изливал на него поток своей проповеди. - Зачем, к примеру, убивать? - вопрошал Чеппи. - Разве от этого кому-то лучше? Мстить - вы, краснокожие, помешаны на мщении. Или вот в Гринтауне человек в новом костюме ударил старого негра Чеппи хлыстом - ты можешь объяснить, зачем он это сделал? Нет? И старый негр Чеппи тоже не может этого понять. Мон-Со слушал болтовню Чеппи, и отчего-то эти сумбурные фразы на чужом полузнакомом языке словно ставили на место какие-то скрытые шестерни его сознания. Раб, господин - болтовня Чеппи была вне этих категорий. Как и все существование маленького братства. Остальные, как говорил Чеппи, были пенкой на похлебке. Они приходили, приставая к Братству, внося свою лепту в общий котел, а потом так же, не чинясь, уходили. Наверное, если бы не заступничество Чеппи, Уна прикончила бы его в первый же день. Она тогда заговорила с ним на неизвестном языке, совсем не похожем на тот, что он так-сяк выучил от беллиорского пленника в Гудвинии. А когда обнаружила, что он не понимает ни слова, ее лицо исказилось такой яростью, что Мон-Со понял совершенно четко - она способна убить. Чеппи тогда долго увещевал Уну, отведя ее в сторону - терпеливо, тихо, мягко. - Он из забывших! - донеслось до Мон-Со яростное восклицание. - Те, кто забывает свой народ, хуже худшего из бледнолицых! Но, видимо, Чеппи все же удалось убедить Уну. После разговора со стариком она ограничивалась только яростными взглядами в сторону Мон-Со и подчеркнутым незамечанием. А может, сыграло свою роль его странное помешательство - тогда его никак нельзя было принять за нормального человека. Мон-Со порой с трудом преодолевал оцепенение, притупились все чувства и большую часть времени он находился во власти апатии и тоскливого тупого равнодушия. Однако случилось нечто, помогшее преодолеть и эту апатию, и эту тоску. И причиной тому снова стал старый Чеппи. У него часто болели суставы, особенно колени. Но Чеппи, такой болтливый, никогда не жаловался - он с вымученной улыбкой заматывал колени двумя кусками дырявого шерстяного шарфа и укоризненно журил их, будто колени были отдельными от него живыми существами. Однажды целый день лил ливень, и вечером они едва смогли разжечь костер, потому что сырой хворост не желал загораться. Чеппи беззлобно бранил свои колени, говоря, что их упрямство не дает старому негру нормально жить. И Мон-Со, почти не думая о том, что он делает, положил руки на колени старика и принялся осторожно массировать. - Надо же! - воскликнул Чеппи, когда Мон-Со убрал руки. - И впрямь полегчало! Да ты знахарь, парень, Баффало не зря тебя за своего признал. Остальные кивали, хлопали по плечам, что-то говорил папаша Баффало. От папаши Баффало, как и почти всегда теперь, разило кукурузным самогоном. Но он видел тогда только одно лицо - ее... Уны... - Наверное, ты все же из... наших... - Мон-Со скорее прочел это по губам, чем услышал. Уна смотрела на него без улыбки, и губы ее едва шевелились. Он вдруг почувствовал такое счастье и такую гордость, будто получал из рук Верховного правителя орден Синей звезды. После ужина Уна взяла его за руку и увела от бивуака. Они отошли от общего костра за холм и развели свой костер. Когда костер разгорелся, они разделись донага и занимались любовью. Мон-Со не помнил, когда он так свободно занимался любовью и было ли это вообще. "Менвит, поддавшийся чувствам - негодный менвит", - сказал чей-то чужой голос в его сознании. И Мон-Со поразился глупости этого говорившего. Программа Восполнения, в которой обязан был принимать участие каждый здоровый молодой менвит, не имела ничего общего с тем, что было у него с Уной... - Наших людей прогнали, погнали как скот... Так они и умерли там... на Дороге слез, - на губах Уны замирают те самые слезы. Она рассказывает много, надеясь, что он вспомнит свой народ. Она посчитала его своим - только ли за цвет его кожи и разрез глаз, за то, что он отличался от здешних "высших"? Но он не из ее народа и ему нечего вспоминать. Прошлое - Рамерия, перелет, база Ранавир - потускнело, словно превратилось в картинку на страницах старой затертой книги. Бумажной книги, каких на его планете уже почти не осталось. Он теперь здешний. - Мою мать звали Белой змейкой, - говорит Уна. - Когда она умерла, отец сидел под погребальным деревом два месяца. - Под деревом? - переспрашивает Мон. И вспоминает, как накануне они видели дерево с кружащимися над ним стервятниками. Погребальное дерево. Папаша Баффало велел взять вправо, объехать это место как можно дальше. - Он сидел и не отпускал ее в страну смерти. Отгонял падальщиков, стрелял в стервятников. Ночами она приходила к нему и требовала отпустить. Отдать ее тело койотам, отдать семи ветрам, чтобы они унесли ее. Она угрожала, бранилась, она била его, она носилась вскачь верхом на его коне. Но он не сдавался. И только когда мать рассмеялась ему в лицо и сказала, что не любит и никогда не любила его, он проклял ее и ушел... Уна сжимает его руку, ее пальцы сильны. Она умеет скакать верхом на быстрогоной Чоа, умеет метать ножи лучше папаши Баффало. И искуснее всех ставит силки. - Мой отец бросил тело моей матери в костер, а потом пошел домой. И придя домой, он пил. Пил, пил и все смотрел на карточку, где они снялись вместе. - Утром, когда я проснулась, отец сказал, что мать приходила к нему. Она сказала, что ему оставалось выдержать еще только день. Она сказала, что духи всегда врут. Она сказала, что теперь она должна уйти, и что они никогда не встретятся... даже на той белой звезде. А потом отец повесился на том самом дереве. Я приходила туда и видела, как вороны клевали его лицо. Он был из белых... слабым и жалким, как они... Неожиданно она резко дергает Мона за руку и он, не удержавшись падает прямо на нее. Уна обхватывает его шею, Уна прижимается к нему всем телом, и темные глаза ее суживаются. - Не отпускай меня! Ты из нашего народа, ты не белый. Ты силен. Поэтому не отпускай меня, не давай мне уйти!