Знакомый из прошлого

      Обед, приготовленный Кеншином, удался на славу: свёкла со сметаной и сахаром получилась очень вкусной, понравились всем и суси с тэмпурой. Сано и Яхико уплетали пищу так, что аж за ушами трещало. Если бы случайному зрителю довелось увидеть их за трапезой, то он бы подумал, что эти двое молодых людей прибыли из голодного края и больше недели не ели нормальной еды. Каору и Кеншин обсуждали свои планы на ближайшее и не очень будущее. Она хотела съездить в Киото и повидать Окину с Мисао и Аоши. Двумя часами ранее Каору получила письмо из Киото от Мисао Макимачи, в котором юная куноити писала обо всём, что происходило: Окина по-прежнему жив-здоров и полон сил, всё так же бодр и любит философские беседы за чашечкой чая, отчуждение между ним и Аоши сошло на нет — добродушный Окина давно простил своего подопечного за то, что тот пытался убить его. На то, чтобы простить самого себя, Аоши понадобилось целых два года. Мисао же простила любимого человека ещё тогда, когда он живым возвратился с Кеншином и Сано после боя против Шишио. В ту ночь возвращения Аоши, не помня себя от переполняющей её душу радости, Мисао со всех ног устремилась к возлюбленному и крепко прижалась к нему, уткнувшись личиком ему в грудь. Шиномори, не понимая ничего, гладил её по голове, запуская пальцы в чёрные волосы девушки. Далее в письме Мисао поведала своим друзьям о том, что Окон и Омасу перебрались жить в хижину Хико Сейджуро. Появление девушек из Онивабан в его скромной обители стало для мастера меча большой неожиданностью. Вернувшись домой, Хико просто обнаружил миски с рисом и лапшой и чашками чая на низком деревянном столике. Две девицы наводили порядок в его хижине. Они настолько прочно обосновались под его кровом, что все попытки Хико отправить их восвояси терпели фиаско. Омасу и Окон окружили Хико Сейджуро такой заботой, что мечнику захотелось повеситься на суку растущего у дома дерева, хотя он очень ценил и любил жизнь. Так что стараниями двух красавиц, соперничающих друг с другом за него, дом воина за какие-то несколько дней превратился в сумасшедший дом. Привыкший к уединению и покою, мужчина лишился того и другого, целыми днями слушая перебранки и разнимая сцепившихся девушек. Дела ресторана Окины шли самым что ни на есть блестящим образом. Заведение приносило отличный доход, от посетителей не было отбоя. Но последняя часть письма заставила Каору всей душой порадоваться за Аоши и Мисао. Эта новость также обрадовала Сано, Яхико и Кеншина, когда Каору зачитала её вслух: «Друзья мои, вы мне не поверите, но я просто на вершине счастья, оно всю меня переполняет! Вы даже представить себе не можете, что произошло… Наконец-то мой дорогой Аоши понял, что я уже давно не ребёнок! Наконец-то он попросил моей руки! Я уж думала, что никогда не доживу до этого дня, но этот день всё же настал! Подумать только, скоро я стану женой моего Аоши и буду носить его фамилию. Правда, Шиномори Мисао — прекрасно звучит? Мне слова подобрать трудно, чтобы выразить свою радость! Теперь я и Аоши помолвлены. Свадьбу решили справлять девятого июля. Конечно же, вы все приглашены — какое же торжество без вас, мои дорогие? Передаю вам всем привет вместе с Аоши и Окиной. Надеемся, что вы приедете к нам в гости. Мы с огромной радостью примем вас у себя, как всегда. Желаю вам всего самого лучшего и крепко обнимаю. До скорой встречи». Ниже была именная печатка Мисао, под ней же послесловие: «Помимо предстоящей свадьбы, у меня прибавился ещё один повод для ликования — Аоши вновь улыбается мне искренней и тёплой улыбкой, совсем как раньше. О, как много бы я отдала, чтобы всегда видеть моего милого Аоши радостным! Чувствую, сделать его счастливым мне по силам». Соджиро молча слушал то, что говорила Каору, едва заметно улыбаясь и время от времени попивая чай. — Всё, теперь с куницей Оси спокойной жизни не видать, — вырвался у Сано смешок. — Я ума не приложу, как можно любить такого человека вроде Оши, — Яхико почесал в затылке, искренне недоумевая. — Лучше всех тебе ответит на этот вопрос Мисао, — Кеншин сделал из своей чашки несколько глотков. — Я очень рад за неё и Оши. Может рядом с Мисао он обретёт душевный покой. — Я верю, что у них всё будет хорошо. Аоши и Мисао прекрасно дополняют друг друга: он очень серьёзный и выдержанный, она же как живой солнечный лучик и само веселье. А уж сколько она ждала, когда Аоши взглянет на неё другими глазами… — Каору сложила руки на коленях, вздохнув. — В сражениях-то Аоши смел, — левый уголок губ Сано приподнялся в улыбке. — Вот только от своих чувств к Мисао раньше бежал как от огня и стремился изжить из себя, — заметил Кеншин, — всё равно он не в силах с ними совладать. — Конечно, мне пока не довелось полюбить женщину… — Соджиро грел руки о пока не успевшую остыть чашку. — Но мне кажется, как бы силён и храбр ни был воин, даже он не выстоит в сражении с любовью. Она никого не щадит и не делает различий. — Твоя правда, Соджиро, — согласилась Каору, — от самого себя не скроешься. — Аоши в этом лично убедился, — Кеншин подлил из чайника в чашки своих сотрапезников ещё немного чаю. — Здорово, что Аоши набрался смелости быть честным с самим собой, — Яхико отложил в сторону палочки. — Да, замечательно, что Аоши сделал ей предложение, — Сано опустошил свою чашку, — а то уши немного в трубочку сворачиваются от её вечных «он совсем не обращает на меня внимания и не любит». Уж лучше пусть вещает на всех углах, как ей хорошо с ним — хоть что-то новенькое. — Так, Соджиро, Яхико, — Каору встала из-за стола, юноши последовали её примеру, — раз вы уже пообедали, идёмте заниматься. — Может ещё посидим? — предложил Мёдзин. — Яхико, не будь лентяем, — нахмурилась Каору, направившись в зал для занятий и перед уходом поблагодарив мужа за вкусный обед, что сделали и Яхико с Соджиро, проследовав за ней. — Спасибо за отличный обед, Кенси. Я пойду. Всего хорошего, — Сано чуть поклонился и встал из-за стола, направившись к выходу. — Куда идёшь, Сано? — полюбопытствовал Химура. — На работу. — Ты? И работа? — глаза Кеншина от изумления казались больше. — Кем же ты устроился? — Почтальоном. Тебя так удивило, что я нашёл себе работу? — Я рад за тебя, Сано, — Кеншин улыбнулся другу и поставил всю посуду на поднос, — это прекрасно, что ты стал куда более ответственным. — Да, надо же когда-то становиться сознательным. Счастливо, Кенси, — Сано помахал другу и ушёл по своим делам. Кеншин удалился на кухню мыть посуду, взяв поднос.

***

      За стенами додзё резко похолодало. Ветер тревожил дверной колокольчик, который позвякивал, колыхал траву и шелестел поредевшей листвой на деревьях, также трепля повешенные сушиться одежду и бельё. Солнце светило, но совсем не грело, а сгущавшиеся тучи медленно заволакивали его. Поэтому Каору отказалась от своей идеи провести занятия на свежем воздухе, что она обычно делала в середине весны и всё лето. Переодетые в одежду для занятий и вооружённые боккэнами, Яхико и Соджиро тренировались в поте лица. Соджиро Сете ещё никогда не приходилось видеть женщину, чьё мастерство владения мечом было бы так высоко. Каматари — мужчина, притворяющийся женщиной и любящий наряжаться в женскую одежду, не в счёт. Новичок думал, что раз Каору женщина, то она не строгая, а наоборот — очень мягкая и гонять его особо не будет. Но Соджиро быстро понял, что ошибался в отношении неё. Наставницей Каору оказалась очень твёрдой и требовательной, но всегда справедливой. В сравнении с Яхико, Соджиро не так блестяще постигал новый для себя стиль и допускал ошибки, на которые Каору тактично ему указывала и демонстрировала, как надо. Сета старательно повторял всё за своей учительницей и за Яхико. Иногда она хвалила его и подбадривала. За два года странствий по родной Японии юноша немного отвык от оружия, два года он не держал в руках меча, путешествуя как простой бродяга. С непривычки немного побаливали руки, но Соджиро не обращал на это внимания. Он прилагал усилия, чтобы, если не превзойти Яхико, то хотя бы не быть хуже него. Несмотря на то, что Мёдзин был немного младше Сеты, мечом он владел отменно. «Даже в эти новые времена из него получится великий воин. Совсем как Химура-сама», — пронеслось в голове у новенького. Соджиро довольно ловко отбил атаку Яхико и перешёл в нападение. Теперь уже отбиваться приходилось Йоси, что у него получалось очень хорошо. На тренировке Яхико и Соджиро выкладывались не то что на все сто, даже на все двести. Оба юноши изрядно устали и ощущали себя лимонами, на которые наступил слон. — Молодые люди, вы оба молодцы и были сегодня на высоте, — похвалила Каору своих учеников, — вы прекрасно постарались. Я вами очень довольна. На сегодня всё, — улыбнулась она им. — Удачного вам дня, — пожелал им Яхико, направляясь к себе в комнату. — Яхико, — окликнула его Каору. Он обернулся. — Ты куда? — Я и Цубамэ сегодня идём в театр — её идея. Мы билеты купили давно и не знали, что тебя занесёт в Токио, Соджиро. В следующий раз купим билет и на тебя, — обратился он уже к своему товарищу по учёбе, — ты не в обиде? — Я ни капли не обижаюсь, поверь, — успокоил его Сета. — Желаю вам хорошо провести время. — Спасибо, Соджи, — Йоси помахал Сете и Каору перед тем, как уйти переодеваться в свою комнату. Отложив боккэны в сторону, Каору и Соджиро сели на пол. Она по-новому перевязала волосы лентой, так как во время тренировки её незамысловатая причёска растрепалась. Юноша рассеянно глядел в потолок, откинувшись назад и опершись на руки. — Соджиро, есть нечто, что меня волнует. Я понимаю, что, возможно, это не моё дело… — Каору на мгновение смолкла. — Скажи, как ты дошёл до такой жизни, что подался к Шишио? Совсем не ожидая от своей наставницы этого вопроса, он вздрогнул как от холодного порыва ветра и взглянул в её лицо, прочитав на нём выражение живого участия. — Я пойму, если ты не захочешь отвечать на этот вопрос, — добавила смиренно Каору. — Вовсе нет, Каору-доно. Вы были очень добры ко мне и я должен отплатить честностью за вашу доброту, — тень улыбки промелькнула на его губах, — я не люблю вспоминать об этом времени, но расскажу вам всю правду. Пожалуй, стоит затронуть начало моей истории. Я родился в семье бывших самураев, занимающихся торговлей и держащих лавку. Мои родители не были женаты, так что я, грубо говоря, незаконнорожденный. Моему отцу пришлось признать меня, чтобы уберечь честь деда от пересудов. Своей матери я не знал — она умерла от родильной горячки, отцу я был без надобности. Все эти годы, прожитые мною в доме деда, я слышал о маме столько дурного, что уверился в одном: раз они так поливают её грязью, значит, она была прекрасной и достойной женщиной. Мне кажется, мама была очень ласковой, нежной и доброй — не то что моя родня, у которой я был кем-то вроде куклы для битья, годная для срывания на ней злости, а также бесплатной рабочей силой. Их любимым занятием было попрекать меня куском хлеба и тем, что они признали меня и не сдали в приют, хотя милосерднее с их стороны было бы закопать меня в лесу ещё младенцем, утопить в реке или задушить подушкой… — Не говори так! Не надо! — перебила его Каору своим восклицанием. — А что твой отец? Он просто спокойно смотрел на издевательства над своим сыном и не вмешивался? Совсем не защищал тебя? — Каору ощутила, как в ней начал закипать гнев — такое часто случалось, когда она сталкивалась с несправедливостью. — Так отец плевать на меня хотел и даже не считал за сына, я не был ему нужен. Конечно же, члена семьи во мне не видел никто. — Да, жизнь тебя не баловала. Как ты познакомился с Шишио? — Однажды мне велели перетаскать в амбар до утра сто мешков риса. Около него я и увидел Шишио. Сперва он хотел избавиться от меня, как от неудобного свидетеля. Признаться, у меня появилась заманчивая идея покинуть этот мир. Я сказал ему, что не против умереть — только если всё произойдёт быстро. Шишио пообещал не убивать меня, если я принесу ему мазь с бинтами и питьё с едой. Он даже подарил мне свой меч. Ещё несколько дней этот человек жил тайно в амбаре. Я носил ему еду и бинты, но в один день правда выплыла наружу. Сначала моя родня хотела сдать меня полиции. Но один из старших братьев предложил отрубить мне голову — чтобы молва не трепала их имя и избежать проблем с законом. В итоге я стал убийцей, будучи мальчишкой восьми лет. Так вот я и попал к Шишио. Он взял меня к себе на службу, вырастил и научил владеть мечом. Я стал его верным слугой, исполнителем его воли, его оружием. Живая машина для убийств. Семь лет я выполнял его приказы и устранял любого, кто стоял у него на пути. Как-то не особо задумывался о правильности и истинности своих поступков. Люди, убитые мной, лично мне ничего плохого не делали и у меня не было повода за что-то им мстить, но они преграждали дорогу Шишио, а значит враги моего господина становились моими. Семь лет я жил, руководствуясь принципом Шишио «Выживает сильнейший», считая его единственно верным и неоспоримым. Но мастер Химура доказал мне, что я ошибался. Он не убил меня, когда я потерпел поражение в поединке, сохранил мне жизнь — проявил благородство и милосердие. Тогда я понял, что меч должен защищать людей, а не забирать жизни. Кен-сан был прав. Вот только осознание этого пришло ко мне слишком поздно… — Соджиро опустил голову, ссутулившись и обхватив себя за плечи. — Но ведь главное, что всё-таки пришло, — Каору лучезарно улыбнулась ученику, желая ободрить, её ладонь мягко легла на его плечо, — уж лучше поздно, чем никогда. — Я столько ошибок наделал, стольких людей убил и пролил много крови, столько страданий причинил… Никогда мне не снять этого груза со своей совести за всё совершённое мною… — юноша покачал головой. — Вы плачете, Каору-доно? — обеспокоенно спросил Соджиро, всё же заметив, как молодая женщина смахивает бегущие из глаз по щекам слёзы. — Вовсе нет, я не плачу! — упрямо возразила она. — Мне соринка в глаз попала. — Сразу в оба? — добродушно поддел её Сета. — Какой ты вредный, — надулась Каору, скрестив руки на груди. — В вас много доброты и сострадания к ближним, но поверьте, не стоит плакать из-за меня, — Соджиро улыбнулся в своей обычной манере, закрыв глаза. — Конечно, грешно так говорить, но за гибель родни я не чувствую вины и сожалений. — Знаешь, Соджиро, я бы тоже не горевала на твоём месте о такой родне. Всей душой презираю таких гадких людей! Они пытались убить тебя, ты просто защищался. Пускай ты внебрачный, но это никому не даёт права обходиться с тобой хуже, чем со скотиной. — Но факт остаётся фактом, Каору-доно: я бывший преступник. Убийца. Вот какого человека вы приютили и взяли в ученики. — Мне всё равно, что ты делал в прошлом. Мне совсем не важно, что ты был убийцей. Но для меня важно то, что нынешний Соджиро, которого я вижу перед собой, решил помогать людям, а не губить их. Я думаю, в тебе есть немало хорошего. — А вот я бы так о себе никогда не подумал. Всё-таки дурной я человек, Каору-доно. — Не надо так говорить о себе. Ты был наивным и неопытным мальчиком, с малых лет не знавшим тепла. Я не имею права судить тебя, не пройдя всего того, что пережил ты. У тебя была трудная жизнь. Пусть все отпущенные тебе годы ты будешь нести груз совершённого в прошлом — суд совести самый строгий из существующих. И ты не в силах это изменить. Но ты можешь сам выбирать, чем жить в настоящем и определять своё будущее. — Вы правда верите в это? — Соджиро внимательно следил за выражением лица сэнсэя. — Конечно, верю! — со всей искренностью воскликнула Каору. — И Кенси верит. — Тогда я буду очень стараться оправдать ваше доверие.