Когда заходит солнце

Оставайся в тени. Это его основной жизненный принцип — всегда оставайся в тени. Риган никогда не добивался известности, места на вершине криминальной пирамиды. Его всегда устраивало достигнутое положение, собственно, именно к нему он и стремился, когда вошёл в этот бизнес. О'Ши никогда не включал себя в иерархическую лестницу лондонского дна, предпочитая оставаться в стороне от войн за утверждение власти. Словно Швейцария, расположенная в центре Европы и с какого-то момента своей истории сохраняющая вежливый холодный нейтралитет, работая со всеми с прямой выгодой для себя. Рассудительный ирландец также предпочитал политику вооруженного невмешательства. Ригана абсолютно не трогали разборки за деньги и авторитет, постоянно разрывающие теневой мир Лондона, пока они не начинали касаться лично его. В свое время Риган дальновидно постарался, чтобы они затрагивали его как можно реже. И несколько лет относительного покоя, нарушаемого только самонадеянными новичками, ясно давали ему понять, что у него все получалось. Если постоянно вести войну, рано или поздно проиграешь более сильному сопернику. А Риган терпеть не мог проигрывать. Он справедливо считал, что в свое время получил достаточно побоев, буквальных и метафорических. И говоря совсем откровенно, он совершенно случайно оказался по ту сторону закона. Спасибо Скалли.

***

- Ты… — Риган нехорошо прищурился, пристально глядя на сконфуженно съежившегося Скалли, — сделал что? — Риган, — он попытался оправдаться, одновременно стараясь надавить на чувство сострадания, — они убьют меня. — Или это сделаю я, — сострадание, как явление, в данной ситуации более чем некстати. Точнее, Риган искренне сочувствовал другу, сначала. Ровно до того момента, как узнал шокирующую новость. — Я ведь твой лучший друг! — вот это удар ниже пояса. Скалли отчаянно взывал к дружеским чувствам, после того как сам, прямо говоря, наплевал на них. Подумать иначе о его поступке Риган не мог. — Да, — О'Ши нервно заходил по небольшой комнате, с течением времени изменившей свой статус с детской до спальни. Джо Данн с семьей жил в этой квартире уже много лет, и Риган знал, что Скалли терпеть не мог свою комнату. И всю их квартиру вообще. — Но если бы мы вдруг поменялись местами, я бы для начала спросил, сможешь ли ты сделать это, вместо того, чтобы распоряжаться твоей жизнью самостоятельно! — Я должен ему много денег, — медленно, потухшим голосом проговорил Скалли. Он застрял в заднице, и это понятно даже идиоту. Другое дело, что Риган его предупреждал, и не один раз, о вероятности подобного конца. Разве Данн его слушал? Конечно, нет. Он считал, что с ним такое произойти никак не может. — Ты сам виноват, — последнее слово пропало в коротком пронзительном скрипе старого паркета, продавливаемого слишком резкими шагами. Он лежал на полу этой комнаты столько, сколько Риган себя помнил. — И теперь ты подставил ещё и меня. — Ты действительно умеешь драться лучше меня и Райли, — Скалли не спрашивал, он утверждал. И пусть в его голосе слышались откровенно умоляющие нотки, он точно знал, о чем говорит — много раз видел. — Скалли, потасовки на улицах и бои без правил — это все-таки несколько разные вещи, ты не находишь? — больше всего Ригана злил даже не сам факт его непредвиденного участия в этом сомнительном мероприятии, а то, что его друг посчитал нормальным распорядиться такими дорогими ему явлениями, как жизнь и здоровье. — В чем дело? — дверь неожиданно открылась, и в комнату зашел Райли. Он, как всегда, появился очень вовремя. У него словно шестое чувство заточено на ситуации, когда жизненно необходимо его вмешательство. — Джо сказал, что вы тут лаетесь, как старые супруги. А его вмешательство необходимо — потому что еще немного, и Риган отпустит себя и попросту разобьёт Скалли лицо. Делу это не поможет, но ему определенно станет лучше. Риган резко развернулся к недоумевающему Галлахеру. — Скалли заявил меня как участника боев, — так заканчивать свою жизнь он, безусловно, не планировал. Превратиться в окровавленную котлету на радость местным маргиналам — Риган, хоть и прожил в этом окружении всю сознательную жизнь, такого финала не ждал. — Чего? — подвижное лицо Райли так и вытянулось. Он перевёл ошарашенный взгляд с мрачного, словно грозовая туча, Ригана на явно тушевавшегося Скалли. — Сегодня вечером, — ядовито прошипел Риган. — Ты с ума спятил? — Галлахер, прагматичный и прямой, вокруг ходить не стал. — Убить его хочешь? — Он задолжал Сивому, — Риган снова заходил по комнате, растирая лицо ладонями. Он всегда старался избегать прямых столкновений с местными группировками и их боссами, на уровне подсознания понимая, что ничем хорошим для него они не закончатся. И вот теперь такая встреча состоится независимо от его желания. — У меня украли пакеты, — сдавленно пояснил Скалли, и Райли сердито фыркнул. Он тоже не одобрял такой способ заработка, будучи солидарным с Риганом в этом вопросе. И нынешняя ситуация лишь укрепила его мнение. — Не существует другого способа заработать нужную сумму до завтра. — А почему Риган должен доставать её за тебя? Этот вопрос занимал О'Ши последние полчаса больше всего. Вот только внятно ответить на него Скалли затруднялся. — У меня нет выбора, — Данн перевел виноватый взгляд с Райли на Ригана. — Прошу, выступи сегодня. Риган трудно вздохнул. Скалли поставил его в безвыходное положение, по собственной же глупости. Он всегда мечтал стать большим человеком. Дурацкий самообман — Ригану становилось дурно при одном только упоминании о невероятном будущем, которое его ожидает. О'Ши не мог отказать Скалли: если Сивый завтра не получит своих денег, то он прикончит его. И способ убийства будет, вероятно, весьма нестандартным. Правда, его шансы выиграть были невозможно микроскопическими. Риган не слишком торопился в могилу. В восемнадцать лет с трудом думается о смерти.

***

Ирония судьбы — Риган сам стал тем, кем быть когда-то совсем не хотел. Хотя он не мог сказать, что в итоге когда-нибудь об этом сожалел. Спустя весьма короткое время своего нахождения в мафиозных кругах ему стало понятно — или ты, или тебя. А так как второй вариант Ригана абсолютно не устраивал, то он очень быстро научился отвечать соответственно предъявляемым претензиям. Жестокостью на жестокость, агрессией на агрессию, смертью на смерть. Он оказался вынужден так поступать, и поначалу такие действия вызывали у него глубокие внутренние противоречия. Потом привык. Когда он прочно завяз в игре, уже не имея возможности выйти из нее, тогда и принял решение не привлекать лишнего внимания. Но, бывает, войны избежать нельзя. Иногда случается так, что пока ты ждешь и пытаешься оттянуть ее, твой противник набирается сил. Никколо Макиавелли был прав на сто процентов в этом вопросе. Майкл Картер внёс в этот, пусть и разрываемый междоусобными конфликтами, но более-менее привычный мир хаос. Он прикрывался трупом своего дяди, беспорядочно воплощая навязчивую идею, вброшенную болезнью в его голову. Возможно даже, что Риган стал первой целью почти нечаянно, после того, как Картеру просто подкинул эту мысль какой-то грамотный манипулятор из преданных Беннетту людей. Риган не вдавался в эти пространные рассуждения, разумно полагая, что в объяснении поведения психически больных он абсолютный дилетант. А потом произошла буря. И в этот раз Риган оказался не при чем. Узнав об очередном приступе агрессии Картера, вылившемся в невообразимый кровавый спектакль в центре Лондона, он вспомнил основной тезис их короткого нездорового диалога: люди живут неправильно. Неидеальное общество чем-то не устраивало голос в его голове, который Микки называл голосом Христа, и его выдуманные проблемы возможно было решить только так. Свинцовые проповеди, черт возьми. Наконец-то до большинства обитателей дна дошло, что Картер — это общая трудность, а не чей-то персональный геморрой. Зрители в амфитеатре невольно превратились в участников. Падальщикам пришлось стать хищниками. Риган не запомнил имени того человека, которому не повезло чем-то не понравиться Богу Микки. Вроде бы Фейн, но не таким уж важным было его имя. Дхимитер Османи показывал Ригану фотографии, сделанные полицией. Этот Фейн был его близким другом, и Османи как-то внезапно перестал считать Микки задачей исключительно ирландца. Долго смотреть на то, что осталось от бизнесмена и его сопровождения, а также от нескольких случайных посетителей того ресторана, где все произошло, было невозможно. Даже Риган, с его железными нервами, все фотографии пролистывать не стал. Потому что изображенное на фотографиях сплошное месиво из изодранных кусков мяса мало напоминало людей. Неизвестно еще, сможет ли полиция разделить останки так, чтобы передать их родственникам. Свои люди в полиции рассказали трясущемуся от ярости Дхимитеру об основной версии. Для копов было очевидно, что Картер действовал непреднамеренно, без какого-либо плана — они судили по показаниям свидетелей, каким-то уликам и тому, в каком именно виде все осталось уже «после». Риган не вдавался в подробности, интересуясь только основными фактами. В этой казни не было никакой системы — только чистый импульс. Несколько человек с полным отсутствием эмоциональной реакции, автоматы, разрывные и экспансивные пули — в конечном счете получаем кровь и ошметки мяса по стенам и мебели. Это всё — последствия присутствия в мозгу Микки буйного фантома, вдруг разрешившего ему убивать. По стечению обстоятельств Картер оказался в той среде, где отношение к смерти было намного более лояльным. В течение жизни его сдерживали моральные ограничения, вбитые в его голову чересчур религиозной матерью, но после переезда в Лондон их сорвало, словно восковые пломбы. Улицу, где стоял тот ресторан, перекрыли на несколько дней, пока работали детективы и криминалисты. Подобного случая Риган припомнить не мог. После этого Картер пропал. Снова стих, засев в бронированной капсуле собственного психоза. Даже в столь большом и грязном городе, как Лондон, такого рода события происходили исключительно редко. Картер совершил весьма зрелищный поступок. Он поразил все слои общества, не оставшись без внимания СМИ, при этом абсолютно не преследуя какой-либо конкретной цели. Разумеется, если не считать целью выполнение приказов его фантасмагорического призрака. Его действия уходили корнями в галлюцинаторный бред, который не имел ничего общего с реальным миром. Османи назвал его классическим психически больным. И тут Риган не мог не согласиться. Он невероятно, просто нечеловечески устал от продолжающейся уже несколько месяцев неразберихи, превратившей его жизнь в какой-то кошмарный цирк, что уже готов был отступить от некоторых своих принципов. Например, от основного. Нужно избавляться от Микки. Но все попытки сделать это тихо, не подбрасывая свежих костей возбужденным, словно голодные собаки, журналистам, окончились настоящим провалом. Причем не его попытки — Ригану ещё везло. Пока он продумывал свои дальнейшие шаги, кое-кто из лондонских боссов попробовал решить вопрос. И ирландец, не успевший ничего предпринять, наблюдал за результатами, делая выводы. Тут уже шла грызня даже не за места в бизнесе, а просто за собственные жизни. Законы логики в случае с Микки не срабатывали, и действовать против него по какой-либо знакомой схеме было нельзя. Лезть в эту свару лично Риган пока не торопился — если кто-то делает твою работу, зачем мешать? И даже тот неприятный вечер, что он провел в подвале прикованным к трубе, не побуждал его ускорить свое вмешательство. Он терпеливо ждал. Пока однажды ему не позвонил крайне обеспокоенный Грэхам Кин и не сообщил, что Райли находится в реанимации. И что отправил его туда шестидюймовый нож, который в него воткнули в оживлённой толпе, посреди Оксфорд-стрит. Именно это стало последней каплей, заставившей Ригана пересмотреть свои взгляды на обстоятельства.

***

Конечно же, он проиграл. Когда Риган пришел в себя и заново обрел способность соображать, то резонно решил, что подобных побоев не получал никогда. Не потому, что не от кого было — он все-таки рос не в самом благополучном районе Лондона и рано научился защищать себя. А потому, что здесь соперник оказался совсем другого уровня, и драться с ним ирландец был не готов. Пожилой врач, рассказавший ему о том, что он лежит в больнице, сухо добавил, что лежать в ней будет он еще долго. Ригану упорно казалось, что доктор смотрел на него неодобрительно, будто что-то предполагая про себя. Вероятно, он считал, что парень получил заслуженно, в какой-нибудь банальной уличной драке, закончившейся коллективным избиением проигравшего. Ригану было все равно. Доктор рассказал о сломанных запястье и челюсти, перебитом носе и тяжелом сотрясении. И это не говоря о хорошенько отшибленных внутренних органах. Кажется, он что-то добавил о каких-то разрывах, но дальше Риган не слушал. Сколько он будет выздоравливать? Месяц? Полтора? Это слишком долго. Внутри кипела тяжелая злоба. На Скалли, так подставившего его. На Сивого, плевать хотевшего на разницу в весе и уровне выставляемых боксеров. На доктора, одним своим видом вызывавшего глухую тошноту. О том, что Риган очнулся, его отцу сообщили не сразу, а лишь через пару дней. Сам Риган физически не мог ничего спросить, поскольку из-за разбитой челюсти половину лица упаковали в гипс. Он слышал через дверь, как Мёрфи ругался с доктором по поводу своей неосведомленности. И именно отец в свой первый визит сообщил ему о том, что Скалли нашли мёртвым, а Райли — почти столь же сильно избитым. Правда, в случае с Галлахером до больницы дело не дошло, и он отлёживался у матери, живущей где-то в Саутуарке. Примерно через неделю Райли пришёл к нему сам. На своих ногах, что радовало. Выглядевший совершенно жутко — весь пегий от кровавых синяков, он был столь же зол, как и Риган. Рассказал много всякого о гибели Скалли, которого хоронили в закрытом гробу. О разом поседевшем Джо. А также — об открывшихся перед ними ни черта не радужных перспективах. И было бы совсем уж странно, если бы еще через несколько дней в больницу с разговорами не заявился Сивый, этот чертов русский, седой, словно волк из промороженных сибирских лесов. Выждал момент, когда Райли будет в палате, чтобы наверняка донести свое видение ситуации до обоих. — У тебя потенциал, мальчик мой, — плохо скрывая сарказм, говорил Сивый, и Риган понимал, куда он клонит. Скалли не только не отдал долг, но и задолжал еще больше, выставив Ригана на ринг. Вот только спроса с него сейчас никакого. — Вы ведь осознаете, в какой вы, в сущности, жопе? Прекрасно осознают. А также знают о весьма непривлекательном выборе — закрытый гроб, такой же, как у Скалли, или фактическое рабство у Сивого. Просто волшебно. Предел мечтаний. В тот миг Риган думал, что вот тут-то его жизнь и кончилась. — Для начала, я вас потренирую, обоих, — продолжал Сивый. — А то вы даже лечь вовремя не сможете, кончитесь в первом же раунде. Я уже не говорю о том, чтобы выиграть, когда я скажу. Ожидаемый поворот событий. Риган прикрыл глаза. Даже если бы он мог разговаривать — ответить ему все равно нечего. Райли, судя по его угрюмому молчанию, рассуждал примерно так же. — И не пытайтесь сбежать. Вам ведь дороги ваши родители? С этой минуты они принадлежат Сивому с потрохами.