Aron
Ты, если здраво посудить, во всём виноват сам, но, боясь это признать, все грехи сваливаешь на меня. Ты трус, чувак, потому что жизнь — это пластилин, а ты, несколько раз помяв имеющуюся на руках массу, несколько раз попробовав что-то из неё слепить, швырнул её в самый мерзкий и дурно пахнущий мусорный бак, обвязал его цепями, закрыл на ключ и, привязав огромный булыжник, выкинул в самое глубокое озеро. Ну, а теперь… теперь, скажи мне, парень, какого это — быть психопатом? Какого доказывать родным, что ты на самом деле здоров, и что не нуждаешься ни в каком лечении? Голоса, голоса… а при чём здесь голоса, если ты сам всё проебал? Ты добровольно стал куклой, утлой куклой в руках у Вселенной, для которой принимать решения, заботиться о себе и состоянии своих близких — непостижимая возможность.
Помотав головой и зажмурившись, Арон решительно выдохнул, поднялся с дивана и двинулся на балкон, пиная попадающие под ноги пустые бутылки и мятые банки. Когда на лицо упала освежающая прохлада и запах днём скошенной травы, сердце у него отчего-то быстро заколотилось, а ладони обильно стали выделять влагу. Пока ветер копошился в и без того растрёпанных лохмотьях, мужчина, некогда душа компании, который навряд ли бы променял отдых с друзьями на одиночные проёбывания вечеров дома, медленно опустился в плетённое кресло и, сложив ноги на тёмного окраса низкий заборчик, схватился за валяющуюся на стеклянном покрытии столика пачку сигарет. Зубами вытянул из неё одну, поджёг и трясущимися пальцами поднёс её к губам. Затянулся, выдохнул и уставился равнодушным взглядом на бурлящий ночной жизнью город. Мерцали там, казалось, миллионы огоньков, улицы освещали яркие билборды и высокие фонари, блестели крыши высоток и коммерческих предприятий. Резкие порывы ледяного ветра преклоняли стройные стволы деревьев к земле, а пробегающие мимо люди истошно желали поскорее добраться домой, окунуться в тепло и уют.Чёрт возьми, Эрличман, какое же ты, мать твою, жалкое создание. За тобой прям наблюдать тошно, честное слово. Ты, все силы отдавая на то, чтобы обвинять во всех бедах голоса, сам перестал замечать, насколько ничтожной букашкой ты стал. Тебя ведь раздавить — как нехуй делать, а знаешь почему? Ну же, давай, поднапрягись, подумай…
— Оставь меня в покое, — прошипел тот, стискивая челюсти.Да я бы оставил, поверь мне, удовольствия ты мне никакого не приносишь, просто… ну, это просто забавно, знаешь, видеть как медленными, но уверенными шагами ты приближаешься к мерзкому статусу «наркоман». Думаешь, Юма не увидел припасённые тобой шприцы?
— Они не мои, — в очередной раз тряхнув головой, прошептал мужчина.Ага, это «голоса» их оставили, не так ли?
— Когда же ты оставишь меня, блять, в покое… Арон прижал двумя пальцами обеих рук виски и сильно зажмурился, пытаясь вспомнить о чём-нибудь хорошем — как рекомендовали однажды врачи.Я же сказал, у меня к тебе чисто спортивный интерес. Любопытно мне во что, в итоге, всё это перетечёт, потому что, знаешь… каждый раз, просыпаясь и замечая рядом голое тело человека — именно человека, потому что половую принадлежность ты давно уже перестал различать — ты спрашиваешь самого себя, когда это всё кончится, а мне только хочется засмеяться, потому что ты такой наивный долбоёб, что ждёшь, когда на тебя ниспадёт озарение или прилетит добрая фея, которая спасёт твою дерьмовую жизнь. Но вот незадача, кроме пачки чипсов на тебя ничего не падает, а кроме кокаиновых звёзд не прилетает. Как жаль, как жаль…
Прожигая взглядом чёрное небо, Арон вдохнул в себя пары никотиновой дряни, откинул голову назад и приоткрыл рот, позволяя прозрачному дыму в хаотичном порядке сцепляться с атмосферой.Слушай, а ты вообще осознаёшь, что никому больше не нужен? В смысле, Арина на тебя уже недели четыре как болт положила, потому что своё место в мире нашла и жизнь свою в мусорный бак не отшвыривала, ведь, если у неё не получалось лепить, она начинала заново. Снова и снова, пока не добивалась того, чего хотела. Мать с отцом тебя считают потерянным ребёнком — скажу по секрету, они уже давно пожалели о твоём рождении. Кто там у тебя ещё? Парочка друзей, которые, узнав о каких-то твоих голосах, перекрестились и свели на нет ваше общение? Ты должен благодарить всевышнего — или в кого ты там веришь — что остался у тебя ещё Юма и двое его приятелей. Единственные, наверное, кто ещё теплит надежды на твоё становление, но и они тоже долбоёбы, такие же наивные. Но даже, блять, их ты не ценишь — как же так, Эрличман? Кричишь, что тебе нужна помощь, но отталкиваешь тех, кто хочет тебе её предоставить? Ведь… ведь именно эта троица была с тобой рядом на протяжении всей твоей реабилитации, именно они держали тебя за руку и гладили по голове, приговаривая, что всё будет хорошо. Ты же не себе больно делаешь, уёбок, а им!
— Завали ебало! Мужчина резко откинул куда-то в пространство под своим балконом ещё не докуренную сигарету, подорвался на ноги и отрывисто выдохнул, ненавистно дёргая челюстями и смотря в пустоту перед собой, сам вырисовывая портрет смеющегося человека. Он смотрел на «него» несколько минут подряд, пока к барабанным перепонкам не подкралась приглушённая мелодия с мобильного, оставшегося в гостиной. Двигался он спиной и не спеша, скрипя зубами и громко сглатывая накопившуюся в глотке злость. — Доброй ночи, Арон, не спишь? — послышалось после нажатия на зелёную трубку на мигающем экране. — Нет, в чём дело? — он, опасливо оглянувшись, стал медленно подниматься по ступеням на второй этаж, всем нутром чувствуя, что этот разговор не принесёт сегодня ничего положительного. — Я звоню, чтобы сообщить плохие новости…В точку, Эрличман!
— Какие именно?А то ты, блять, не знаешь. Хотя бы дурачком не прикидывайся, парень.
— Лейбл принял решение исключить тебя из списка наших участников, — голос из динамика тихий и искренне переживающий, сочувственный и с нотками вины, а владелец уха, к которому этот динамик прижимался, почувствовал острую боль где-то в районе грудной клетки. — Моё слово не было решающим и я, клянусь, я старался их переубедить и позволить дать тебе ещё один шанс, но… но и ты пойми нас, наши доходы тормозят из-за отсутствия продукта, потому что ты не появляешься в студии несколько месяцев, не идёшь на переговоры, а на твоё место претендуют более активные ребята из другой группы, поэтому мы должны были сделать выбор. Мне жаль расставаться с тобой, ведь… Арон? Арон, ты здесь? Звонок оборвался. Телефон звучно соприкоснулся с твёрдым напольным покрытием под сидящим на кровати худощавым мужчиной, а за окном послышался резкий тормоз автомобиля с рефлекторным скрипом стирающихся шин. Эрличман схватился за горлышко стоящей на тумбочке бутылки виски и приставил его к губам, запрокидывая голову назад и делая несколько больших глотков.Вот ты и доигрался, дружище. Больше некуда двигаться, не к чему стремиться, не для чего жить — всё прям как в слезливых мелодрамах. И я бы, конечно, растрогался, если бы мне было хоть чуточку тебя жаль. Но мне не жаль ни капли, потому что, обвиняя во всём «голоса», ты самостоятельно проебал всё, за чем гонялся долгие годы.
Уже опустевшая пластиковая оранжевая баночка полетела в стену, за ней — допитая бутылка крепкого спиртного. Смотря на белоснежные таблетки перед собой, Арон на секунду задумался о том, чтобы всё поменять.Обманывать самого себя — как это не ново, Эрличман.
Задумался, что, возможно, этот телефонный разговор был тем самым толчком, отправной точкой к новому началу.Как я уже и говорил — ничтожество.
Глотать пилюли пришлось на сухую, воды, кроме как из-под крана, в этом доме давно уже нет. Нет ни соков, ни минералки, ни газировки, теперь здесь только алкоголь, но, чтобы его взять, нужно было бы спускаться, а у Арона на это нет ни сил, ни желания.Ты мёртв, Эрличман. Пути назад нет.
