Свет сердолика

— Ты принес документы, Гаара? — не поднимая глаз с экрана монитора, стылым, суровым голосом спросил мужчина лет сорока пяти. Это... и есть отец Гаары? Думаю, как-то так я его и представляла — все-таки схожесть с Гаарой, а особенно с Канкуро, просто огромна: короткие взъерошенные, как и у сыновей, волосы оттенка бразилина, сосредоточенный ледяной взгляд небольших глаз с суженными, беспросветно черными радужками, которые больше похожи на сплошные зрачки в кричащем свете люминесцентных ламп и правильные, хоть и выдающие возраст, черты лица. Однако вежливостью, судя по всему, этот человек не отличался — даже не поздоровался с сыном, а меня, судя по всему, вообще не заметил. Хотя, думаю, неудивительно, ведь из тройки детей знает хоть какие-то аспекты этикета разве что Гаара (и то, зачастую и у него эта черта таинственным образом испаряется, зато появляется самодовольная ироничная наглость), ну, возможно, немного Темари — и то, ее грубость это нивелирует. А Канкуро слишком фамильярен и прямолинеен для того, чтобы быть вежливым —  думаю, вторая черта у него как раз в отца, как и грубость и резкость Темари. Гаара же, выходит, пошел в мать? Что же, сейчас мы это и узнаем. Без лишних слов Гаара подошел к дородному, судя по всему, недешевому рабочему месту отца и чуть ли не кинул папку с документами прямо под нос этому человеку, которую успел выудить из черного кожаного портфеля в руках (почему я даже не заметила, как он вышел с ним из машины? Внимательность, Сакура!), пока я замерла в дверях, наблюдая за развернувшейся сценой. Отец Гаары вперил в папку обескураженно-разозленный взгляд, судя по всему, не очень-то обрадовавшись такому «теплому» приему от своего сына, и напряжение между этими двумя можно было качать прямо из воздуха. Пока я кусала губы, опасаясь того, что будет дальше, Гаара совершенно невозмутимо повернул голову и кивнул мне, подзывая подойти ближе, чему я не могла противиться хотя бы потому, что мое нахождение в дверях действительно выглядело странно. Только когда я все же поравнялась с Гаарой, мужчина, наконец, соизволил посмотреть на нас — и, господи, как же мне не понравилось это мгновенно сконцентрировавшееся на мне внимание, обещавшее мне мучительную смерть! Я даже не преувеличиваю: кажется, впервые на меня взирали настолько презрительно, пренебрежительно и ненавистно, хотя я даже ничего не успела сделать или сказать! — З-здравствуйте, — наконец, сообразив, что до сих пор не поздоровалась, я поспешно поклонилась, краем зрения уловив то, как Гаара поморщился на это, словно его отец не заслуживал даже примитивного традиционного поклона при встрече. Выпрямившись, я неловко приподняла уголки губ в слабой улыбке, на что отец Гаары лишь переметнул взгляд уже на своего сына, складывая руки в замок перед собой: — Гаара, не объяснишь мне, кто эта девушка и что она делает в моем кабинете? — совершенно бесстрастно, но до дрожи жестоко — думаю, если бы я уже не сошла со школьной скамьи, то на подобное расплакалась бы здесь и сейчас, как хорошо, что я хоть относительно научилась держать эмоции в узде. — С тобой тут вообще-то поздоровались. Может, не будешь окончательно меня позорить одним своим существованием и ответишь на это? — Гаара угрожающе вздернул голову, явно разозлившись на такое поведение отца, однако мужчина лишь тихонько усмехнулся, с легкостью парируя замечание сына: — А то, что ты только что кинул мне документы как какой-то собаке, по-твоему, предел вежливости? Тем более, я не желаю здороваться с людьми, которых не знаю. Тебе придется представить эту милую леди мне, чтобы я сделал это, — с еще большим нажимом произнес отец Гаары, строго прищуриваясь. Господи, куда я попала? Кажется, отец и сын стоят друг друга, разве что Гаара лучше раз в миллион — я вижу перед собой не самого лучшего, презираемого сыном человека и ужасного отца, не более. Возможно, он и хорош на своей руководящей должности, но быть хорошим профессионалом не эквивалентно быть хорошим человеком и семьянином. Раньше я сомневалась в том, что отец Гаары может быть настолько ужасен, но сейчас я убедилась в этом воочию. И, кажется, это только начало. — Что ж, раз эта информация вместится в твой переполненный мыслями о работе, власти и деньгах мозг, то хорошо. Это Харуно Сакура. Имени тебе будет достаточно, хотя я уверен, что даже его ты не запомнишь, ты как обычно безнадежен, — я удивленно приподняла брови, потому что даже Гаара не бывает настолько резким и желчным — это не новая его сторона, но раньше она не проявлялась у него в подобной экспрессивной форме, когда яд чуть ли не стекает с языка. Он настолько сильно ненавидит своего отца или же это просто защитная реакция на человека, который причинил ему много боли? Не понимаю, но если сейчас же это не пресечь, то закончиться все может крайне неутешительно. Я уже было открыла рот, даже не зная, что собираюсь сказать, как отец Гаары сделал это за меня, накренив голову и покрыв лицо какой-то непонятной, предостерегающей эмоцией: — Я не желаю семейных разборок при посторонних, Гаара, но твой инфантилизм в данном случае не то, что я готов терпеть. Я не спрашивал имя. Я спрашивал, кто она тебе. Представления не имею, отчего конкретно, но я зарделась — сложилось впечатление, что этот мужчина допытывает у своего сына что-то интимное, из сферы личной жизни. На что он вообще намекает? На то, что я девушка Гаары? А сам Гаара же понял это, да? Так почему не опровергает? Вновь повернув голову к Гааре, но на этот раз с искренним возмущением, я ошпарилась его оскалом: как в тот раз около здания офиса, кровожадным, ломаным, ненавидящим. Черт возьми, во что играют эти двое? Кто наиболее страшную гримасу состроит и кто кого переговорит? Они уже начинают беспокоить меня! Готовясь к худшему заранее, я такого даже не ожидала! — Ты правда думаешь, что я предоставлю тебе большую информацию, чем ту, которой ты уже владеешь? Как наивно. Да и даже если Сакура приходится мне кем-то большим, чем знакомая или друг, что ты собираешься делать с этим? Как в средней и старшей школах, вытравишь ее из моей жизни, чтобы я был свободен для более выгодной партии, которую ты до сих пор ищешь для меня? Действительно, невероятная наивность. Ты просто жалок, Раса. С каждым новым словом Гаары, речь которого была больше похожа на шипение кобры, я расширяла глаза все больше. Я не ослышалась, да? Что это, дьявол побери, все значит? Что значит вытравить? В каком смысле вытравить? Моей жизни угрожает опасность? Мне прямо сейчас стоит бежать сломя голову подальше от этой странной семейки? И что за выгодная партия? Пока в моей голове калейдоскопом мелькали вопросы, отец Гаары сомкнул пальцы рук настолько сильно, что побелели костяшки и вздулись вены на правой кисти. Он переключился на меня, и я едва ли не встала по стойке смирно, но с достоинством выдержала этот напор, почти не дрогнув: — Что ж... здравствуй, Харуно Сакура. Как видишь, мой дорогой сын не отличается ни любезностью, ни хорошим отношениям к людям. Он во всех отношениях неблагодарный и ненадежный человек, — услышав оскорбления в адрес Гаары от его родного отца, на этот раз пришла моя очередь напрягаться и враждебно, недоверчиво оглядывать мужчину напротив. — Может быть, в таком случае, ты ответишь на мой вопрос? Я немного помолчала, сопрягая это искусственной, лицемерной улыбкой и прикрывая глаза. Отвечу ли я на твой вопрос, ублюдок? О, даже не сомневайся. — Ну что вы, я, как и вы, не желаю отвечать на вопросы людей, которых не знаю. Вы же не представились мне. Впрочем... даже если представитесь бы, все равно не желаю. Потому что мой второй жизненный принцип заключается в том, что я не желаю иметь никакого дела с людьми, которые производят столь ужасное впечатление и оскорбляют собственного сына, — ожидая лицезреть разъяренную, возмущенную реакцию отца Гаары на собственный выпад, я даже немного разочаровалась, потому что видела оценивающую, едва ли не заинтересованную и одобрительную усмешку в ответ. Мда, действительно, что-то от отца в Гааре есть. Но мне недостаточно такого эффекта, да и наша с Гаарой честь все еще не очищена. — Я без понятия, что происходит в вашей семье, господин Но Собаку, но одно сказать могу точно: вы столкнулись не с тем человеком, которого просто так можно «вытравить». И мне слишком сильно нравится ваш сын как человек для того, чтобы со мной это прокатило. Во всяком случае, я бы посоветовала вам запастись аэрозолью от насекомых и терпением, потому что я не та моль, от которой так просто можно было бы избавиться, поэтому поберегите свой дорогой костюмчик. А то ведь сожру ненароком. Подмигнув для усиления эффекта, я развернулась и направилась к двери, чтобы отец и сын, провожающие меня наверняка очень красноречивыми взглядами, не увидели, как пылает мое лицо. Покинув кабинет, я нервно захихикала и оперлась о ближайшую стену, потому что ноги меня, откровенно говоря, не держали. Твою мать, что это, черт возьми, было? Это я только что говорила? Все это? Вот это, конечно, эскапада, ничего не скажешь, причем второй раз за день! Да что это со мной? Я, видно, совсем страх потеряла: то паникую не из чего, то вытворяю черт пойми что без всякого стыда. Хотела произвести хорошее впечатление? Да, настолько хорошее, что отец Гаары меня, кажется, в жизни уже не забудет, а сам Гаара и подавно! И я сказала, что мне нравится Гаара при самом Гааре! Ахахаха! Поверить не могу! У меня сейчас нервный тик начнется. Надо срочно удирать отсюда, ха... Может, угнать у Гаары машину, чтобы окончательно добить? Да нет, я еще водить не умею, как жаль! Срочно получать права в этом же году! Отсмеявшись, я уже было поплелась еле как к лифту, держась за стенку, но меня внезапно догнал Гаара и взял под руку, обеспокоено всмотревшись в мое лицо: — Эй, Сакура, ты в порядке? — Уже да! — невесело воскликнула я, нервно хохотнув, а после горько поджала губы, замотав головой. — Боже, твой отец, должно быть, в ярости, прости меня, но я не могла не сделать этого, он ужасен, он оскорбил тебя, я... Прервав мои бессмысленные лепетания, Гаара безмолвно, но порывисто обнял меня, мягко и невесомо, выдерживая расстояние между нашими телами, словно беспокоясь о недозволенности. Я, растерянная и все еще не сумевшая прийти в себя, непроизвольно зацепилась за чужие плечи, все еще мелко подрагивая, но рефлекторно стремясь к защищенности и теплу. Гаара говорил тихо и приглушенно, но его хриплый, убаюкивающий голос верно успокаивал меня, помогая справиться с нервозным, предпаническим состоянием: — Спасибо, Сакура. Ты была просто невероятна. Все это было вовсе не обязательно, но все равно спасибо, что вступилась за меня — это был достойный поступок, который я никогда не забуду. Ты была... поразительна, — даже толком не различая в этом контрастном, диаметрально противоположном тому безжалостному голосу из кабинета отца, нежном полутоне обычно сдержанного и пасмурного Гаару, я лишь прильнула к нему еще плотнее, даже забывая о строгих японских рамках приличия. — Но Собаку-сан? — нас кто-то окликнул, и мы с Гаарой медленно отстранились друг от друга, синхронно повернув головы на источник звука. Им оказалась молодая женщина, отчего-то внушающая мне доверие своим добрым, искренним выражением лица, хоть и ее неоднородный цвет волос, собранных в пучок, внушал скорее ужас. Ино бы в обморок упала от такого. — Здравствуйте, Пакура-сан. Чем могу быть обязан? — вопреки тому, что нас «поймали с поличным», Гаара выглядел максимально беззаботно и равнодушно, и я попыталась отзеркалить его, хотя получилось, наверное, на троечку. «Пакура-сан» чему-то заговорчески улыбнулась, и я неловко почесала бровь, потому что эта женщина как-то мгновенно успела провалиться на детекторе моего доверия. — Нет, ничего, вовсе ничего. Удачного вам дня, Но Собаку-сан, — поклонившись, как я несколькими минутами ранее, Пакура как ни в чем не бывало обошла нас и направилась в известном ей одной направлении. — Вам того же, — вздохнул Гаара и, указав мне в сторону лифта, направился к нему, а я лишь последовала за ним. — Думаю, нам стоит все это обсудить, — как бы ненароком обронил Гаара, когда мы уже заходили в лифт. — Как насчет сделать это за вкусным завтраком? — С большим удовольствием, — сразу же согласилась я, хоть и понимала, что при разговоре о произошедшем я вряд ли смогу нормально, не давившись, завтракать, учитывая курьезность сложившейся ситуации. Однако, поджав губы, решилась все же уточнить — на всякий случай. — А твой отец, он... — Этот человек, — безапелляционно поправил меня Гаара, нажимая на кнопку лифта и хмурясь, — наверняка сейчас разбирает документы, которые я ему принес, в компании коньяка. Он предпочитает не отвлекаться на еду во время работы, пусть и парадоксально отвлекается на алкоголь. Я нарочито понимающе, со знанием дела, словно сама все время запиваю собственную подготовку к экзаменам, закивала головой, после чего мы с Гаарой довольно быстро доехали до первого этажа и вышли из лифта. Более не говоря друг другу ни слова, мы выбрали самый дальний от остальных мест столик в углу у окна и примостились за ним. Людей почти не было — судя по всему, все работники действительно попрятались по своим коморкам и усердно работали до часов обеда — какие чистосердечные самоотдача и ответственность, впрочем, для японцев подобная работоспособность естественна. Все еще опасаясь неожиданного выхода отца Гаары, я периодически посматривала на лифт, отвлекаясь от меню, что Гаара, судя по всему, заметил и слегка одернул меня: — Я же сказал — ни о чем не беспокойся. Вопреки довольно дерзкому выпаду в кабинете, я вижу, ты все же побаиваешься Расы. Так его зовут, он же так и не представился, да? — Гаара чуть усмехнулся, с колкой хитринкой взглянув на меня поверх меню, и я фыркнула, как бы защищаясь. — Во всяком случае, не бойся его. Даже если он попробует как-то повлиять на тебя, я приложу все силы, чтобы защитить тебя. Впрочем, судя по твоей ему угрозе, в защите ты не нуждаешься, не так ли? Я вспыхнула зажженной спичкой, скривив лицо, на что Гаара, выдавив из себя безобидный сардонический смешок, вновь уткнулся в свое меню. Лишь сейчас, оказавшись с Гаарой фактически один на один и оправившись, наконец, от собственной выходки, я поняла, насколько неловко себя чувствую. Я сказала так много лишнего: и о своей симпатии к Гааре, и о его отце, и в целом... Не похоже, что Гаара вообще видит в этом какую-то проблему, его, кажется, таким даже не проймешь, но вот я сама... слишком много косяков за сегодняшний день, слишком, коэффициент явно превышен! Впрочем, я почти не жалею о том, что у меня вырвалось по отношению к Расе, потому что «этот человек» явно заслужил такого к себе отношения, но вот остальное. Как странно — взяв за основу никому, кроме Ино и родителей, да Наруто с Саске, не открываться, я столь неосторожно и совершенно невольно открываюсь Гааре — шаг за шагом, день за днем все больше, так, словно это естественно. Словно я не знакома с Гаарой от силы неделю, а по крайней мере несколько лет — настолько это ощущается правильным и искренним, что не зарождается ни единой мысли о скором предательстве или использовании полученных обо мне сведений в корыстных целях. Ни единого сигнала тревоги, совершенно. Почему я так безоговорочно доверилась Гааре? Он далеко не светлый человек, мы с Ино обе подметили, что в нем есть что-то ужасно опасное, почти маниакальное, потаенное, даже эзотерическое — что-то, чему уж точно не стоило бы доверять. Да и та сцена между нами, когда я возвращалась от Гаары в свою квартиру... я до сих пор не до конца понимаю, что это было, но чувствую — именно тогда в Гааре вскрылась его истинная натура, та, которую он не сдерживает социальными нормами и шаблонами «нормального» поведения. Если в Гааре, как инь и ян, есть черное и белое, то в тот раз, без сомнений, мне был продемонстрирован глубинный, спрятанный от чужих глаз, мрак его души. Вот только какая из этих двух сторон одного и того же человека искреннее: внешний Гаара — добрый, понимающий, ответственный и всегда безукоризненно вежливый, или же лишь изредка проскальзывающий, но куда более ярко выраженный внутренний Гаара — саркастичный, коварный, жестокий и остро, едва ли не цинично рациональный? Знать бы мне... и знать бы, какой стороне одной и той же медали я могу довериться... — Доброе утро, Гаара-сан! Вы и ваша спутница уже готовы сделать заказ? — из личного мысленного хаоса меня чуть ли не рывком вытянула подошедшая к нам официантка, на которую я едва ли взглянула, потому что вспомнила, что мне нужно что-то выбрать. — Да, доброе. Английский завтрак и женьшеневый улун, пожалуйста. Сакура? Ухватившись за первое попавшееся на глаза, приемлемое для меня блюдо, я на автомате отозвалась: — Здравствуйте. Банановые панкейки и чай повторить, пожалуйста. Спасибо! — отдав меню и доверившись Гааре в плане выбора чая, я наклоном головы отозвала официантку и еще раз огляделась. Пусть, как я и говорила, здесь не особо уютно и довольно вычурно, но мне, в принципе, нравится. Особенно персонал, ведь он является визитной карточкой чуть ли не всех обслуживающих заведений. Впрочем... учитывая Мацури и ее совершенно неприемлемое со мной обращение из-за Гаары — сравнивать, несомненно, есть с чем и в данном случае совершенно не в пользу этой мегеры. — Что ж... насчет моего отца, — вопреки тому, что я всячески мысленно оттягивала момент этого разговора, Гаара, судя по всему, принимал проблему и отдавал себе отчет в ней — впрочем, другого от него и не ожидалось. Я еле слышно вздохнула, стараясь смотреть куда угодно, лишь бы не на своего собеседника. — Я думаю, ты многого из этого... казуса все же не поняла и едва ли осознала. Сейчас попробую объяснить. Хотя это довольно сложная ситуация. Я все же сконцентрировала свое рассеянное внимание на Гааре, хоть это и было подобно пытке, и уважительно улыбнулась ему, показывая, что готова слушать. — Как ты уже поняла, у нас с Расой не самые лучшие отношения. Вернее, они отвратительные. Когда только стало известно, что именно я, по всей видимости, буду следующим директором его компании, он решил, что может полностью контролировать мою жизнь — начиная тем, что насильно забрал меня в Токио еще в начале средней школы, тем самым разлучив с семьей, заканчивая выбором моих социальных контактов. Принимая свою ответственность насчет будущей работы, я никогда не шел на поводу у этого человека и всячески противился ему — до тех пор, пока почти полностью не получил долгожданную свободу, когда закончил школу и переехал в собственную квартиру. Сейчас нас с Расой мало что объединяет помимо генетики и общей работы — я вообще пресекаю общение с ним вне рамок компании. Однако пока я так и не могу избавиться от остаток его контроля из-за его социального и денежного влияния... — выдержав небольшую паузу и словно на мгновение задумавшись, стоит ли продолжать, Гаара все же решился. — В средней школе я начал дружить с одной девушкой — у нас были крепкие отношения, которые могли бы перерасти в подростковую любовь. Однако Раса, боясь, что я основательно влюблюсь, просто вытравил ее из моей жизни. — Вытравил? — невольно перебила я Гаару, на что тот лишь устало потер переносицу, явно борясь с неприятными воспоминаниями. — Именно так. Она могла помешать его планам насчет меня — насчет того, чтобы заключить меня в оковы брака по расчету и выгодно кооперировать его компанию с более богатой и известной. Я до сих пор не знаю, что Раса сделал для этого — возможно, запугнул, возможно, договорился деньгами, но эта девочка разорвала со мной всякие отношения, и родители перевели ее в другую школу — больше я ее не видел, ведь Токио слишком большой город. Сейчас... я даже не помню ее имени и не в курсе, где она и что с ней стало. Тогда я еще не понимал, что случилось, потому что был глуп и наивен: искал недостатки в себе, замкнулся... а после, когда я подслушал разговор Расы по телефону насчет того, чтобы выгодно женить меня через несколько лет, резко все понял. И экспериментально начал заводить все больше дружеских, а после и любовных отношений с девушками. Однако все заканчивалось одинаково — они уходили раз за разом по велению Расы, а я не пытался их задержать, потому что понимал, что в подобных поверхностных связях и людях, которые не готовы отстаивать собственное мнение, нет никакого смысла. Тогда я думал, что, раз они сбежали по первому взмаху руки Расы, то они меня не достойны — гордость и самолюбие брали верх над разумом. Тогда, пробуя раз за разом, но получая лишь удары ножей в спину, я разочаровался в людях и смирился. Они уходили, совершенно все, девушки ли, которым я нравился, но которые не нравились Расе, друзья ли, с которыми, как я думал, я буду общаться вечность, вне зависимости от пола и от того, был ли здесь замешан Раса — я уже перестал разбирать это и просто отказался от уз. Я перестал доверять людям. В какой-то мере даже семье. — Ты поставил на себе и других крест... — озадаченно прошептала я, на что Гаара лишь развел руками в коротком жесте. — Да, можно и так сказать. Именно тогда, в старшей школе, став циничным и жестоким, я и вывел у себя на лбу это кандзи, — Гаара легко коснулся указательным пальцем своего виска, и я, наконец, смогла прочитать значение этой татуировки. По алебастру кожи витиеватым алым было выведено «самовлюбленный демон», и я невольно задержала дыхание, до конца понимая, что к чему. — «Самовлюбленный демон» как олицетворение того, кем я стал: недоверчивым, циничным, гордым, обозленным на весь мир... потому что я никому не мог доверять: ни друзьям и знакомым, ни тем более Расе. Именно поэтому сегодняшний инцидент стал для меня в каком-то роде исключительным. Ты была первой, кто дал отпор Расе, да еще и столь... искусно. Ощутив, как по щекам вновь расползается краска, я попыталась перевести разговор немного в другое русло: — Но... Раса так и не женил тебя по расчету? Хоть и грозился и все время отгонял от тебя людей? В чем тогда был смысл всего этого? Гаара, явно оценив мой вопрос одобрением в виде приподнятого уголка губ, посмотрел будто сквозь меня и поспешил разъяснить: — Раса — дотошный перфекционист, но я рад его этой черте, это сыграло мне на руку, ведь сейчас я свободен только из-за этого. Он всегда хочет больше и лучше, особенно если дело касается его работы. Он не согласен на полумеры, никогда. Так и не сумев найти для меня подходящую по его критериям партию и компанию, кооперация с которой его бы устроила, он ждет подходящего момента и все еще уперто продолжает поиски. Во всяком случае, теперь меня это даже не трогает — я повзрослел и стал достаточно умным и хитрым, чтобы обыграть отца в этой партии, я не собираюсь жениться по расчету. И я знаю, что Раса до сих пор считает меня инфантильным глупцом, поэтому даже представления не имеет, какую опасность я могу для него представлять, что тоже мне на руку — пусть будет в неведении какое-то время, тем самым ослабив контроль. Он столь щепетилен лишь из собственного самолюбия, а не из уважения ко мне. Ребенок, а особенно сын в нашей, как ты знаешь, увы, патриархальной стране — лицо отца, и его внешнее «счастье», начиная с солидного внешнего вида и заканчивая кругом общения — гордость отца. Во многих семьях, а особенно богатых, дети так или иначе товар, вещь — самая дорогая безделушка из всех. Она должна быть самой красивой, лучшей и за ней нужен особый уход, ведь она — олицетворение честолюбия семьи, а особенно его главы. Вот и вся проза. Что ж, это логично — по Расе видно, что статус его волнует больше любви, доверия или уважения. Однако... что-то все равно не сходится — слишком много дыр в сюжете, из-за чего мозаика в моей голове не складывается должным образом. Я чувствую — Гаара не рассказал мне даже одной трети того, что происходит в его семье. Желая знать больше и разобраться в том, что за человек находится передо мной и что он вообще пережил за свои девятнадцать лет, я все же не смогла подавить свое любопытство: — Но ты ведь не единственный ребенок в семье... а как же Темари и Канкуро? Гаара при упоминании сестры и брата лишь болезненно поджал губы, словно при острейшей рези диафрагмы, но, явно преодолев над собой усилие, все же приоткрыл мне завесу своей жизни: — Раса полностью потерял к ним интерес, как только понял, что они не в состоянии заниматься его делом. «Незаинтересованная строптивая Темари» и «безответственный непутевый Канкуро» — они сразу стали для отца браком, на который даже не стоит тратить времени. Едва ли он после этого считал их своими детьми. Именно поэтому остался последний товар, который мог представлять Расу. Я. Последнее слово было произнесено с непомерной горечью, словно Гаара вынужденно проглотил пилюлю. Когда нам принесли улун, во мне боролись два чувства: сочувствие и желание прекратить мучения Гаары, потому что эти воспоминания явно причиняют ему сильную боль, но с другой стороны искренняя участливость и почти потребность помочь и посодействовать. Когда Гаара безмолвно начал разливать нам чай, я все же нашла в себе силы аккуратно, максимально деликатно и без возможного давления сделать попытку распутать этот клубок: — Я... я не понимаю слишком многое... почему, в таком случае, ты согласился на все это? Почему поступил на экономический, хотя, как мы выяснили, это было твоим чувством долга? Почему... почему наследование компании отца вообще является твоим долгом? Почему ты поставил это выше собственного счастья? — я запнулась, как только заметила, что Гаара замер над моей чашкой, словно утонул в прострации, и решила пойти на попятную. — Я... прости... если не хочешь говорить, я не стану давить, это же очень личное... Однако Гаара, отмерев и налив чай сначала мне, а потом уже себе, поставил чайник обратно на поднос и вдохнул исходящий от напитка аромат, явно собираясь с мыслями. Я терпеливо ждала, даже не зная, хочу ли услышать правду, ведь интуитивно уже понимала: она будет тяжелой, настолько, что даже представления не имею, смогу ли я справиться с этим грузом. Решившись спустя, наверняка, больше минуты подготовки, Гаара все-таки решил довериться мне: — Ничего страшного, Сакура. Сегодня ты доказала мне, что я, спустя столько лет, могу довериться хоть кому-то, пусть даже той, с которой знаком столь малое количество времени. Во всяком случае, ты заслуживаешь знать. Дело в том, что Раса уехал в Токио и развелся с мамой в тяжелые для нас времена — когда Темари было двенадцать, Канкуро десять, а мне восемь. После этого нас воспитывали мама с дядей — ее младший брат. Первое время Раса выплачивал алименты, и этого хватало, потому что работал только дядя — мама болела и больше не могла делать что-то большее работы по дому. Мы трое хорошо учились, помогали больной маме по дому и пытались быть прилежными, чтобы не быть обузой, ведь дядя Яшамару работал на двух работах, чтобы обеспечить для нас достойную жизнь — алиментов Расы хватало, но дядя ненавидел этого человека и считал его деньги грязными. Спустя несколько лет остро встал вопрос того, кто из нас троих станет преемником компании. Раса — человек старой закалки, он довольно узколоб и придерживается патриархальных традиций, поэтому не мог допустить, чтобы компанией руководила Темари, ведь она девушка. Однако, зная нрав Темари... она послала Расу куда подальше и сказала, что ей плевать как на него самого, так и на его чертову компанию, то есть не стала идти на встречу чисто из принципа. Мы все втроем ненавидели этого человека, поддерживая дядю, одна мать его простила... Канкуро тоже не согласился на это, но мой брат далеко не дурак и понимал, что его мнения спрашивать не станут: Раса бы просто насильно забрал его в Токио, как сделал это позднее уже со мной. Именно поэтому Канкуро в полной мере показал Расе свой характер: начал плохо учиться, прогуливать школу, ввязываться в драки и связался с алкоголем и наркотиками. При этом он сделал это так, чтобы все, совершенное им, дошло до Расы, и добился своей цели. Узнав обо всем этом, Раса прозвал Канкуро позором семьи и отрекся от него как от сына. Хотя Канкуро был доволен исходом, но он не учел нескольких последствий: его поступки еще больше подкосили здоровье матери и и так ослабшие нервы дяди, из-за чего наша семья начала идти по швам. Добил нас именно Раса, когда приехал и без слов забрал меня в Токио, потому что я остался единственным, кто мог бы продолжить его дело. Это было, когда мне исполнилось тринадцать. Мама с дядей пытались ему противостоять, но у них ничего не получилось. Я до сих пор помню плач мамы и крики дяди — это был последний день, когда я видел людей, которых любил больше жизни. С тех пор я возненавидел Расу еще больше, но сам не мог ничего сделать. Так началась моя жизнь в Токио — я безупречно учился, особенно старался над математикой. Я мог поступить так же, как Канкуро, и показать свой характер, но не стал этого делать по одной причине. Спустя полгода в Токио я начал почти ежедневно выходить на связь с сестрой и братом и узнал, что Раса перестал выплачивать алименты, и теперь они в бедственном положении. Темари было семнадцать, и она устроилась на работу, а Канкуро завязал со своим девиантным поведением и тоже начал подрабатывать, но этого не хватало — после того, как маму разлучили со мной, она слегла, и ее болезнь только усилилась, а дядя работал днем и ночью, ведь нужны были деньги на лекарства. Я, тринадцатилетний ребенок, не мог обратиться в прокуратуру, чтобы подать жалобу на Расу — я пытался это сделать, но мои заявления не рассматривались. Как и заявления дяди. Именно поэтому я решил, что сам буду выплачивать алименты своей семье, вот только обходя закон, как бы абсурдно это ни звучало — в то время Раса баловал меня и давал много денег на карманные расходы и почти все я переправлял семье, чтобы хоть как-то им помочь. А после, год спустя, начал зарабатывать и сам, когда помогал отцу с компанией, совмещая это со школой — сначала как секретарь, а затем, углубившись в дело, как компаньон. Я чувствовала, как у меня трясутся руки и пересохло в горле: я подозревала, что прошлое Гаары было тяжелым и безрадостным, но чтобы настолько?! Как он вообще пережил все это и не сломался?! Или же... или же все-таки сломался? Однако я даже подозрения не имела, что взгляд Гаары остекленел, а кожа лица приобрела еще более бледный вид из-за окончания его рассказа, который выбил почву у меня из-под ног, а из легких — воздух: — Однако... несмотря на все свои попытки помочь, я так и не смог ничего сделать: мама умерла от болезни, когда мне исполнилось пятнадцать. Спустя год, не выдержав этого, повесился дядя, который любил свою старшую сестру больше всего на свете. В то время Канкуро было уже восемнадцать, а Темари двадцать, мне же исполнилось шестнадцать — это было всего три года назад. Они оба еще не были совершеннолетними по японским меркам, но уже были работоспособными. Не желая оставлять сестру и брата одних в городе, в котором умерли их самые близкие люди, я самолично забрал их в Токио и снял для них на первое время квартиру на окраине города. Тогда в свои шестнадцать-семнадцать я почти полноправно работал в компании отца и во многом разбирался, из-за чего слыл хоть и фиктивным, но квалифицированным сотрудником, поэтому получал неплохую зарплату. Раса окончательно отрекся от своих старших детей, а в смерти жены и шурина, похоже, не видел ни капли своей вины — единственным «прощальным жестом» для обоих он потрудился организовать их похороны. Поэтому помогал Темари с Канкуро лишь я, что иногда делаю и по сей день, когда они об этом просят — старые привычки тяжело искоренить. При нашей первой встрече я догонял вора, он вырвал у Темари ее сумку с довольно большой суммой, которую она у меня попросила. Возможно, наши отношения с Темари и Канкуро могут показаться холодными, но мы любим друг друга и всячески цепляемся друг за друга, поэтому я даже сейчас никогда не могу отказать им в помощи. Теперь ты знаешь, почему я столь сильно ненавижу своего отца, ведь он сгубил жизни двух самых дорогих для меня людей, отказался от моих сестры и брата и испортил мою судьбу. А также теперь ты понимаешь, почему я принял на себя ответственность и остался с отцом, почему перенял его компанию — у меня просто не было другого выбора. Иначе умерли бы не только мама с дядей, но, возможно, бедствовали бы и Темари с Канкуро. Я не могла вымолвить и слова, тщетно открывая и закрывая рот, из которого не раздалось ни звука. Приложившись к чашке с чаем, чтобы хоть немного смочить резко пересохшее горло, я лишь еле как выдавила из себя: — Я... господи... я подозревала, что у тебя очень сложная жизнь, но чтобы настолько... Гаара, подавленно покачав головой, еще более низким, едва ли не анемичным голосом выговорил: — Прости, что завел этот разговор и испортил тебе аппетит и, наверняка, настроение. Наверное, не стоило... — Нет-нет, о чем ты вообще? Все в порядке! Мне даже кажется, что это я должна извиняться... — я тут же взяла Гаару за руку, обнадеживая, даже не делая акцента на том, какой смысл понес этот жест. — Ты говорил мне, что я сильная... но по сравнению с тем, насколько ты сильный человек, Гаара, моя сила — ничто. Гаара, даже не взглянув на то, как моя рука накрыла его и никак на это не отреагировав, словно посчитав, что так оно и надо, дал мне категорический и строгий наказ, словно отчитывая ребенка: — Не обесценивай себя только потому, что у кого-то тяжелее судьба. И никогда не сравнивай людей — это заведомо ложный путь, потому что у нас слишком разные обстоятельства, характеры и в целом дороги, по которым мы идем. Итог и результат не столь важны, как сам процесс и путь, по которому люди идут, чтобы добиться этой самой абстрактной цели. Результат — лишь следствие этого, слишком часто он обесценивается нами самими же. — Да, ты прав... но ведь это прошлое, так? Ужасное, тяжелое прошлое, до сих пор, я уверена, причиняющее тебе невообразимую, сокрушительную боль... но это все еще прошлое, Гаара. Темари и Канкуро встали на ноги, не так ли? Ты больше не зависим от Расы и его компании! Ты ведь учишься только на втором курсе университета, так? Ты все еще можешь изменить свою судьбу, ведь никто не властен над ней, кроме нас самих. Тебе настолько омерзителен Раса, я видела сегодня, насколько — настолько, что ты полностью преображался, позволяя своей темной сущности поглотить тебя, и я полностью разделяю твои чувства... и это естественно, ты совершенно прав! Но... почему ты до сих пор несешь на себе этот крест? Ты можешь полностью расторгнуть всякие отношения с Расой, предать его доверие, всадить нож в спину так же, как он сделал это тебе и всей вашей семье. Ты можешь отказаться от поста директора и идти собственной дорогой, на которой будешь счастлив! — лихорадочно говоря все это, я едва ли поспевала за собственной мыслью, потому что была настолько эмоционально дезориентирована, что подбирала слова по наитию, едва ли осознавая, что вообще несу. — Гаара... будешь ли ты счастлив, осознавая всю последующую жизнь, что исполнил прихоть того, кто косвенно поспособствовал смерти твоей мамы и твоего дади, кто отрекся от твоих сестры и брата и кто, в конце концов, испортил твою жизнь? Гаара вздрогнул и, на мгновение сжав мои пальцы в своих, все же отстранился, протерев лицо обеими ладонями и прикрыв глаза. Я неловко и досадливо стиснула зубы, потому что, наверное, не стоило вторгаться в чужое личное пространство в попытке поддержать, ведь обычно это становится еще большим катализатором боли, в которой Гаара, воспроизводя в своей голове все эти ужасные воспоминания, наверняка сейчас задыхается. Подлив мне еще чая, словно не зная, куда деть себя и свои руки, Гаара устало нахмурился, хоть и выглядел уже более спокойным и собранным, чем в начале нашего разговора: — Сакура, не все так просто. Компания — не только дело Расы, но и моих дедушки, прадедушки и остальных предков, которых я безмерно уважаю. Продолжая это дело, я отдаю дань уважения не Расе, а в первую очередь им. Это — первая причина. Вторая — я подозреваю его в коррупции и накоплении долгов, в придачу еще в нескольких незаконных делах. Все эти годы я... не просто помогал Расе с компанией, но еще и пытался добыть некоторые сведения о ней — следил, наблюдал, получал информацию и делал выводы. Только я способен разгрести последствия того, что натворил Раса. Просто представь ситуацию — Раса умирает, будь то от старости или от чего угодно, мне плевать, он заслужил любой самой ужасной смерти. При этом я отказываюсь от компании — на кого, как думаешь, свалятся все его долги и последствия преступлений? Правильно, на его детей. И я не уверен, что мы втроем сможем разгрести все это так, чтобы наши жизни окончательно не пошли под откос. Переняв компанию отца, я приму удар на одного себя — Темари и Канкуро почти не пострадают. Не отрекаясь от своей ответственности, я думаю о будущем брата и сестры, да и о своем тоже, ведь таким образом мне будет куда легче разгрести то, что натворил Раса. И, если я сделаю все так, как надо, то, возможно, даже не сяду за решетку, — при последнем предположении Гаара усмехается, запивая свою самоиронию улуном и явно пытаясь замаскировать то, насколько он все еще не готов ко всем этим «последствиям». Я, больше не в состоянии испытывать шок от все новых и новых фактов из жизни Гаары, лишь скорбно жмурюсь и чуть ли не выбиваю из себя слова силой: — Как же это... сложно. Гаара, я... — Все в порядке. Я взвалил это бремя и на твои плечи — ты не заслужила этой моральной тяжести. — Гаара, пожалуйста, хватит! Я же сказала, что все в порядке! Я не хочу ничего обещать, так как ты знаешь, что обычно выходит из подобных обещаний — человеческий фактор, мы слишком слабы и непостоянны, чтобы сдерживать собственные обещания... но я могу обещать одно — то, что ты сказал, останется только между нами. В этом плане ты можешь на меня положиться. И насчет того, что, если вдруг Раса захочет вытравить и меня из твоей жизни... Я осеклась, словно боясь выброшенным из мыслей словом пустить свое обещание по ветру. А если я действительно уйду из жизни Гаары, ничего ему не сказав? А если мы таки останемся обычными знакомыми, соседями, не сумев перерасти в дружбу или любые другие крепкие узы? Нет уж, Сакура, если решилась, то вперед: — ... я уйду только тогда, когда сама захочу, и объясню тебе все перед уходом. Сакура Харуно и не такие угрозы получала, и какой-то там отвратительный старикашка для нее не авторитет. — Спасибо, Сакура... однако, пожалуйста, не держись за свое обещание. Просто запомни: ты вольна уйти из моей жизни тогда, когда захочешь, и твоя упрямость не должна этому помешать. Я не знаю, что ждет нас обоих в будущем и не отрицаю варианта, что все закончится так и не начавшись. Но одно я знаю точно — никто никому ничего не должен — по крайней мере, я буду знать, что это был твой выбор, а не чья-то воля, что ты сделала его исходя из собственных побуждений. Зная это, я буду спокоен. — Конечно, Гаара. В таком случае, мне бы хотелось попросить тебя об одном — пожалуйста, общайся со мной не потому что хочешь насолить Расе или вроде того. Не потому что я смогла противопоставить ему что-то, не потому что выделилась в его и твоих глазах. Только из собственного желания, хорошо? Давай будем называть то просьбами, а не обещаниями, верно? Гаара, неподдельно искренне мне улыбнувшись и задержав на мне пристальный, таинственный взгляд нефритовых глаз, опомнился лишь тогда, когда официантка принесла наш заказ и пожелала нам приятного аппетита: — Договорились. А теперь давай, наконец, нормально поедим? В конце концов, прошлое остается в прошлом, а мне бы хотелось смотреть в будущее и сделать все правильно. Пожелав друг другу приятного аппетита, мы принялись за еду. Вспомнив о том, насколько же сыт мой разум потрясениями и насколько голоден мой желудок, я с большой охотой начала уплетать панкейки, таящие во рту банановым привкусом. От столь желанной еды меня отвлекла вибрация смартфона. Найдя его в сумке, я не могла не прокомментировать то, что увидела: — Воу, это Ино... — У нее все в порядке? — мгновенно заинтересованно откликнулся Гаара. — Да, она написала, что все хорошо, и она успешно продолжила свой рабочий день. Боже! Как же я хочу посмотреть на то, как она справляется, я же так этого и не сделала! — тоскливо провыла я, снова обращаясь к телефону в свои руках. — Как и не извинилась перед Саем, если ты не забыла, — с нажимом напомнил мне Гаара, на что я лишь хлопнула себя по лбу, принимая свою ответственность. — Да, точно... да ладно?! Оказывается, у Сая еще работает и Наруто?! Ты его не знаешь, но... — Ты сказала, Узумаки Наруто? — переспросил у меня Гаара, смеряя меня задумчивым прищуром (и все-таки отцовское). — Да, но откуда... — я опешила, чуть не выронив смартфон из рук. В смысле Гаара знает Наруто? Как это вообще возможно? — Токио большой город, но не настолько, чтобы нам с тобой не иметь общих знакомых. Хотя Наруто для меня даже что-то вроде друга... — Какие поразительные переплетения судеб, обстоятельств и мест... ты, я, Ино, Темари с Канкуро, а теперь еще и Наруто! Как же хочется посмотреть на них с Ино... — я мечтательно закатила глаза, после чего меня озарило вспышкой идеи. Но, думаю, Гааре она все же не понравится. Гаара, словно прочитав мои мысли, со вздохом отложил столовые приборы в сторону, скрестив руки на груди, и поинтересовался: — За это короткое время я изучил тебя достаточно, чтобы утверждать, что ты что-то задумала. Что конкретно? — Ну ты же знаешь, что ничего хорошего, чтобы не начать отговаривать меня прямо сейчас, верно? — я невинно проморгалась, на что Гаара не сумел подавить усмешки: — Учитывая то, что я стал непосредственным свидетелем сегодняшних двух сцен с твоим участием, думаю... отговаривать тебя я даже не собираюсь.