Хроники Армитерры.

Зябкий предрассветный туман невесомой пеленой опустился на поляну, будто негостеприимный лесной дух выполз из леса и осыпал все вокруг крупным бисером ледяных капель. Ким Сокджин передернул плечами и неловко одернул то и дело сползающий плащ. Вылезать из-под теплого одеяла, конечно, не хотелось, но он прекрасно понимал, что сонной тишине недолго осталось царить в лагере. Совсем скоро все проснутся… и запросят есть. Усмехнувшись, лекарь направился в глубь леса, к ручью, на ходу подхватывая пустые котелки. Внезапный резкий свистящий звук привлек внимание. Слишком чужд он был этой сказочной картине просыпающегося леса с птичьими трелями и мириадами радуг под ногами. Звук меча рассекающего воздух. Ким Сокджин прищурился, пытаясь различить в темном силуэте, почти растворяющемся в лучах восходящего солнца, кому же не спится в столь ранний час. Полукровки не было в палатке, когда он выбирался, но он, скорее всего, дежурит в лагере или обходит патрули. — Принц Чонгук, — раздалось откуда-то из глубокой тени раскидистого клена, а следом проявились и очертания наблюдателя. — Намджун-а? — растерянно то ли выдохнул, то ли спросил Сокджин, не оборачиваясь, продолжая всматриваться в смутные очертания. Но вот юный принц сделал несколько широких шагов и резкий разворот, вскидывая руку с мечем, и оказался в тени наступающего на поляну подлеска. Высокий, и когда только успел так вырасти, широкоплечий, еще не мужчина, но уже и не мальчик. Озорные лучи пробивались сквозь молодую листву, играя на гладкой, чуть смуглой от загара коже, лаская перевитые крепкими мышцами руки, плечи, спину, сползая вместе с капельками пота с широкой груди к рельефному животу и… — Уже не ребенок, ведь так, хен, — будто сам себе, едва различимо усмехнулся полукровка. — Не ребенок, — хриплым эхом отозвался старший, но в следующее мгновение растерянность и непонятная тоска, невесть откуда взявшаяся в его глазах, сменились искренним негодованием. — Не ребенок?! Дитя неразумное! И ты не лучше! В такой холод… Даже без рубашки… Заболеет — я его лечить не буду! Время шло, дни сменяли друг друга, складываясь в недели, месяцы, годы. Жизнь в поместье, кажется, окончательно вошла в русло, предназначенное Богами. Больше ничего не влекло, не тянуло обитателей покинуть его. Мин Юнги получил официальное разрешение заниматься физической и боевой подготовкой принца и младшеньких. Перевертыш с присущей ему прямотой, спокойно заявил, что технически «младшенькие» у него тут все, ибо ему «всяко больше лет», пусть он и не знает наверняка сколько. Однако, первые же тренировки показали, что тренировать особо и некого. У полукровки была особая программа, Ким Сокджин хоть и не возражал, в целом, но на практику у него почему-то постоянно не хватало времени — то сбор трав, то заготовка корней, то у него какое-то неимоверно сложное лекарство «доходит» и его нужно помешивать каждые пятнадцать минут. Ким Тэхен оказался к ратному делу непригоден совсем. После того как во время тренировки меч в его руках, «случайно, от волнения» превратился в букет полевых цветов, Мин Юнги махнул на него рукой. В конце концов, он ведь маг, его сила в другом. Чон Хосок и Принц Чонгук тоже не проявляли особо рвения, но, по крайней мере, добросовестно выполняли наставления «учителя» и даже делали некоторые успехи. После трех месяцев тренировок, перевертыш подобрал каждому «личное» оружие — парные клинки для акробата и двуручный меч для будущего Императора. Генерал Бан поначалу сомневавшийся в его выборе очень скоро был вынужден признать, что тот оказался прав. Сосредоточившись на конкретных видах боя, они уже скоро начали демонстрировать явные успехи. Единственным из всей «маленькой армии», кто трудился искренне, до изнеможения, отдавая всего себя тренировкам, был Пак Чимин. Он приходил в зал с рассветом, а уходил, только если младшеньким удавалось втянуть его в какую-то шалость или разъяренный в край Ким Сокджин взваливал его на плечо и утаскивал в трапезную. Это походило на одержимость. Но даже Сокджин признавал, что именно эта одержимость, ну и еще немного сами обитатели поместья, держали истерзанную душу Пак Чимина в этом мире. Он тренировался до черных точек перед глазами, а когда заканчивались силы, сидел, неловко привалившись к стене, где-нибудь в уголочке и наблюдал за тренировками воинов. Однажды это едва не стоило ему жизни. Задремав на ворохе старых чучел для отработки ударов, Чимин пропустил момент, когда воины разошлись, а тренировочный зал заняли Мин Юнги и полукровка. Он очнулся, когда бой уже был в разгаре. Первой мыслью, самой здравой, следует признать, было немедленно покинуть зал, ну или, в крайнем случае, добраться до оружейной и запереться там. Только никаких резких движений. В таком состоянии Ким Намджун не различал своих и чужих, любое движение, тем более за спиной, воспринималось как угроза, которая устранялась незамедлительно. Но здравые мысли покинули голову Пак Чимина, их просто выбросило от туда невероятным восхитительным зрелищем — битвой ассасина и берсерка. Ему почему-то всегда казалось, что полукровка в своем боевом обличии — эдакая стенобитная машина — тяжелая, неповоротливая, прущая напролом и полагающаяся лишь на грубую силу. Но то, что он увидел — отличалось от сложившегося в голове образа, как солнце от магических шаров Тэхена. Ким Намджун в боевой форме почти ничем не отличался от себя обычного, может немного прибавил в росте и ширине плеч, и только. Но вот скорость, маневренность. Он орудовал парой ножей с такой частотой, что простому человеческому глазу и уследить трудно. Он умудрялся метнуть их в противника, а когда тот уклонялся, поймать с противоположной стороны и метнуть снова. Но что действительно заставило Чимина забыть обо всем — это Мин Юнги. Он не нападал, да и вообще использовал свой укороченный клинок по минимуму, только блокируя удары или отбивая летящие в него ножи. Но он постоянно двигался, перемещался, иногда специально резко меняя траекторию, почти подставляясь под удар, но в последний момент ускользая от смертоносных лезвий. А еще он разговаривал: то выкрикивал что-то резкое и явно нецензурное, то заунывно взывал к Ким Намджуну по имени. Смотреть на это действо было страшно, а не смотреть невозможно. Это было прекрасно до мурашек и пугающе, жутко пугающе, стоило только допустить мысль о том, чтобы встретиться с одним из этих смертоносных, но бесконечно восхитительных созданий в открытом бою. Внезапно перевертыш оступился, всего на мгновение теряя концентрацию и открывая левый бок под удар. Почувствовавший слабое место берсерк обрушил на левую сторону град быстрых прицельных ударов, оттесняя перевертыша вглубь зала, там, где всего в паре шагов торчал в полу, подрагивая, один из ножей. Чимин не помнил, как это произошло, даже потом, когда специально, лежа в темноте в общей с Тэхеном спальне, вспоминал все произошедшее в зале до мельчайших деталей. Просто вспышка. Мгновенное осознание опасности. А в следующее мгновение тяжело дышащий и неимоверно разъяренный Мин Юнги за спиной и неподвижное тело полукровки у ног. — Какого… ты…. сунулся…!? — перевертыш почти захлебывался воздухом, с трудом проталкивая в ходившую ходуном грудь скудные глотки. — Что ты вообще здесь делаешь!!!? — Учитель… я, — Чимин растерянно попятился и едва не перелетел через все еще бессознательного Ким Намджуна. Пусть и выглядевший так, будто вот-вот свалится без сил как подкошенный, Мин Юнги в ярости производил неизгладимое впечатление. Взгляд прямой и тяжелый, мокрая от пота челка свисает острыми шипами, желваки ходуном ходят. А еще, судя по тому, как остервенело он продолжает сжимать рукоять, только нечеловеческая выдержка перевертыша спасли сейчас Чимина от порядочной трепки. — Лезть под удар берсерка… ты сумасшедший?! — обманчиво спокойно, даже вкрадчиво поинтересовался он. — Но учитель, я … — Что?! — прорычал Юнги, наступая на младшего, напряженно стиснутые челюсти превратились в настоящий оскал, черты лица заострились. Какой-то древний, почти забытый животный инстинкт заставлял Чимина медленно пятиться, отступая, втягивать голову, медленно без резких движений, будто перед ним не разумное существо, а дикий хищник. — Я просто увидел, учитель, — едва слышно начал оправдываться младший, — ты раскрылся, левый бок открыл. — И что?! — по-прежнему наступая, по-прежнему с тихим рычанием. — Но он же тоже увидел! Он же на левую сторону напирал, — постепенно повышая голос, продолжил Чимин, до стены оставалась пара шагов, а как поведет себя перевертыш загнав, свою «жертву» в угол, даже представить сложно. — И что?! — Но он бы достал тебя, ранил, — уже кричал Чимин, прижавшись к стене и выставив вперед руки. — Да тебе-то что с того, меня, не тебя же?! — Мин Юнги, уперевшись в выставленные ладони без труда «смял» ненадежную защиту. — Или ты просто смерти ищешь, так нет проблем, я помогу. Он поднял свободную руку и легко, почти нежно обхватил горло младшего. С секунду он всматривался в отчаянно распахнутые глаза напротив, а потом сжал пальцы, с силой, но недостаточно, чтобы это стало действительно опасно. — Но он бы ранил тебя, — хрипел Чимин, глядя в отливающие стальным блеском, неестественно спокойные глаза — глаза убийцы. — Ну и что, не убил бы, — протянул Мин Юнги почти лениво, продолжая сжимать пальцы. — Но тебе было бы больно, — уже едва слышно. Перевертыш замер на мгновение и резко отступил, опуская голову, пряча лицо за растрепанной влажной челкой. Чимин закашлялся, и эти надрывные звуки, будто жалящие укусы, впивались в Юнги, оставляя на мертвой стальной оболочке, сковавшей, кажется, еще в прошлой жизни его душу и зверя, глубокие раны сочащиеся чем-то живым и настоящим. «Тебе было бы больно». Юнги будто ударили чем-то тяжелым в грудь так, что ни вдохнуть, ни выдохнуть. «Тебе было бы больно». Никто, никогда. Нет, не то чтобы в поместье все были такими мудаками, чтобы не интересоваться им и последствиями тренировок с берсерком для его здоровья. Они волновались, они спрашивали, они сочувствовали и лечили. Но вот так. Они все понимали, что это оптимальное решение, только он — ассасин, перевертыш Мин Юнги, обладал реальными шансами выжить после таких спаррингов. А боль, что ж — это неизбежно. — Больно, — через силу усмехнулся Юнги, поднимая взгляд и будто против воли цепляясь им в районе шеи младшего, где все отчетливее проступали насыщенные красные пятна, — больно здесь будет только тебе, человечек. И так и не взглянув младшему в глаза, он резко развернулся и быстрым шагом покинул зал. Ноги отказали, и Чимин съехал по стене. Шея болела, но он уже достаточно знал возможности своего учителя, чтобы понимать — это просто урок, если бы он действительно решил свернуть ему шею… — Он разозлился, — Чимин повернул голову в сторону Ким Намджуна, но тот все еще не проявлял признаков жизни, — разозлился, потому что испугался, испугался за меня? Рассуждал он вслух, не надеясь собственно на ответ. Просто от мысли, что непробиваемый Мин Юнги испугался за него на столько, что едва не потерял над собой контроль, разливалась каким-то странным теплом в животе. А когда в зал ворвался запыхавшийся Ким Сокджин и подскочил прямиком к Пак Чимину, а не к валяющемуся посреди зала бессознательному телу полукровки, уверенно запрокидывая его голову и разглядывая яркие отметины, младший уже не смог сдержать глупую улыбку, которая, не слушая доводов разума, выползла сама собой. Ведь это означало, что лекарь сюда не сам пришел, его прислали, причем прислал тот, кто точно знал кто и как пострадал в этом зале. — Волнуется. За меня, — доверительным шепотом сообщил он удрученно качающему головой хену, и потерял сознание.