Хроники Армитерры.

Они находились в пути уже почти две недели. Небольшой отряд беспрепятственно миновал уже и Черное ущелье, и Вороний лес, но только сей факт почему-то не радовал. Увы, все это совершенно не значило, что противник предпочел отказаться от нападения. Это означало лишь то, что и генерал Бан, и Ким Намджун ошиблись в расчетах, и теперь все что им оставалось — постоянно быть наготове. Разведывательные группы, сменяя друг друга, теперь непрестанно исследовали лес и дорогу. Принц Чон Чонгук практически не покидал карету, лишь во время редких привалов ему дозволялось прогуляться и размять ноги. Только изредка, в местах, где дорога была слишком разбита или ухабиста, и ехать в карете становилось чревато получением обилия ушибов, а то и сотрясением мозга, будущему императору удавалось вырваться из душной обители и проехаться верхом. Дорога была достаточно широкой, чтобы ехать по трое, так что солдаты образовали своего рода «коробочку», вокруг гнедого жеребца принца. — А что, Ваше Высочество, чай не терпится молодой женой-то обзавестись? — Принц Чонгук усмехнулся и заерзал в седле, на щеках проступил предательский румянец, а солдаты залились дружным хохотом. — Да как бы мужа еще брать не пришлось, — выкрикнул кто-то. — Как это?! — Знамо дело как, ра… кхм, — закашлялся воин под тяжелым взглядом Ким Сокджина. — Дак, дамы у нас существа тонкие да ранимые, — немного смущенно пробормотал видавший виды детина, краснея. — Они в постель-то только по своей воле, а принуждать или хоть уговаривать — ни-ни, еще нажалуются на грубость, и за решетку загремишь. — А коли не люб или свадьбу родители устроили, — подхватил другой, явно вспомнив о чем-то своем, наболевшем, — она ведь и совсем не подпустит. Хорошо если разок али два, да только чтобы ребенка родить. А там и вовсе не подступишься. — А что если удумает Богине служить, да в храм уйдет — считай и нет жены вовсе. Вторую-то не возьмешь. — А мужику без этого дела нельзя. Для здоровья вредно, — тут говоривший устремил вопросительный взгляд на юного лекаря. Ким Сокджин, краснея и отводя глаза, коротко кивнул, а довольный солдат кривовато осклабился, выдохнув протяжное «Вооот». — Ну, вот и издали закон, лет сто назад, что, мол, можно и мужа в дом брать, только если жена не против. — Да только бывают такие, что и без жены обходятся, че с этими бабами — маята одна. — У вашего батюшки хороший муж был, добрый, улыбчивый… — Батюшка Ваш, как в Белые чертоги отбыл, так и он за ним, тотчас же, будто за сердцем своим пошел, как в легендах рассказывают. Хосок падал, погружался, тонул. Черная непроглядная темнота обступала, сжимала в своих незримых тисках, будто выдавливая из него саму жизнь вместе с последними каплями воздуха из легких. Страшно, как же страшно. Ему нужен воздух, хотя бы немного, хотя бы глоток, но стоит приоткрыть губы, как эта чернота хлынет внутрь, наполняя, выедая, разрывая на части. Горло и грудь горят, а ослабевшее тело отказывается слушаться. Ни выбраться, ни бороться сил уже не осталось. И он сдается. Разжимает судорожно стиснутые зубы, жадно глотает густой, насыщенный темнотой воздух, слишком холодный и слишком неправильный. Но это воздух, а значит жизнь. На смену жжению приходят живительная прохлада и легкое покалывание в шее. — Все правильно, все правильно, дыши, — тихое и вкрадчивое, будто внутри, — не бойся, не сопротивляйся, отпусти свою сущность, познай… — Хен… Хосок распахнул глаза, тяжело сглатывая вязкую слюну. Снова этот сон. Будто через силу, проступили размытые очертания комнаты, с трудом преодолевая мутное марево предрассветной дымки. Пот заливал глаза, поврежденная рука ныла нещадно, промокшее белье мерзко липло к телу. Хосок потянулся, уже привычно здоровой рукой пробегаясь по шершавой поверхности подоконника. Наконец, пальцы наткнулись на небольшой предмет. Тонкий браслет, сплетенный из коричневых и зеленоватых нитей и даже украшенный маленькой деревянной бусиной. — Этот ребенок делает успехи, — тихо сам себе похвастался акробат, рассматривая аккуратный, ровный и уже не такой примитивный рисунок плетения. Вскоре амулет занял место на запястье, рядом с еще дюжиной своих собратьев. Первый браслет Хосок нашел на подоконнике собственной спальни пару недель назад, когда Сокджин, наконец, разрешил ему покинуть лазарет. Как долго две зеленые неумело скрученные нити ожидали его там, сказать было трудно, но судя по следу на подоконнике и слегка влажному от утренних туманов браслету — не один день. Для себя Хосок решил, что именно этот амулет и был первым, и сделан он был для него. Он специально не стал никого звать, промучившись с полчаса, сам натянул браслет на здоровое запястье. Не по ошибке, нет, он просто не мог позволить такому чудесному творению осыпаться зелеными искрами. Даже если это будет стоить ему избавления от боли. Просто не мог. Следующим утром на подоконнике он снова нашел амулет. Так у Хосока появилась новая привычка. А еще уникальная коллекция исцеляющих амулетов. Ни один из тех браслетов, что он получил за последние пару недель, Хосок так и не использовал по назначению. Почему? Он и сам толком сказать не мог. То отмахивался, что рука и так прекрасно заживает, то наигранно хвастался, что собирает коллекцию, то бубнил что-то похожее на «вот пусть сам придет и наденет куда надо…». А ночами, в уютном сумраке собственной комнаты, освещаемой теперь лишь короткой свечей, он подолгу перебирал разноцветные нити, легко теребя кончиками пальцев, и порой ему казалось, что он может уловить, где-то далеко, едва различимо, но все-таки почувствовать того, кто их создал. Может это только отголоски магии Тэхена, наполнившей его творения, но Хосок верил, что как он чувствует мага, так и Тэ чувствует его, чувствует, что он не винит и не злится, не сожалеет и не боится, не забыл, не отказался, а еще очень… очень… очень… — Скучаешь? Хосок подскочил, вырванный внезапным обращением перевертыша из раздумий. Он и не заметил, как опять выпал из реальности. По привычке, просыпаясь на рассвете, он приходил в зал для тренировок или на площадку на внутреннем дворе поместья, где обычно практиковался в это время. Сейчас с поврежденной рукой это было трудновато, но Хосок все же продолжал делать легкие упражнения, но когда подтягивались остальные обитатели поместья, предпочитал устроиться где-нибудь в сторонке и просто наблюдать. В эту ночь его снова мучил тот странный сон, поэтому, удобно устроившись в тени, он и сам не заметил, как впал в полудрему, непроизвольно перебирая пальцами браслеты на руке, будто бусины на четках, пересчитывая снова и снова, сверху вниз и обратно. — У него все в порядке, — куда-то в сторону буркнул старший, и Хосок улыбнулся, совсем не так как раньше, но даже такая улыбка, бледная тень его прежних, теперь требовала особых усилий, — скоро вернется. — Ты не понимаешь, хен, я обещал… Повисла неловкая пауза. Как объяснить, что твориться у него внутри, Хосок не знал. Жгучая смесь из чувства вины, тоски, беспокойства и чего-то непонятного, щемящего и трепетного, сворачивалась в груди тугими узлами, давила и мучила. Но ни высказать, ни даже толком назвать разрывающие его чувства он не мог. — Я что хотел… — снова начал перевертыш, как-то совершенно несвойственно ему растягивая слова и медля, — ты задумчивый какой-то в последнее время… как с озера вернулись… Акробат недоуменно приподнял брови, но промолчал. — Ты если переживаешь из-за того, что произошло, ну… жабры там, все такое, — Мин Юнги запустил пятерню в растрепанную макушку, — ты это, ну не переживай, я не говорил никому… не хочешь, можешь вообще не говорить, если тебя это смущает, ну… Косноязычный перевертыш, запинающийся на каждом слове и непрестанно ерошащий волосы на затылке — зрелище столько же уникальное, сколько милое. Нет, пожалуй, милое немного больше. Хосок усмехнулся, положил здоровую руку на плечо старшего и немного сжал, привлекая внимание. — Все нормально, хен, меня это не пугает. Вот разберусь немного в… во всем этом и сам расскажу остальным, — он искренне улыбнулся, когда старший выдохнул с нескрываемым облегчением. — А ты, хен, говорил еще с тем… драконом? — Угум, — буркнул перевертыш, ему явно не понравилось то, в какую сторону свернул разговор, но и просто встать и уйти он не мог, ведь о том, что произошло с акробатом тогда, знал только он, а значит, и помогать, и поддерживать, и успокаивать тоже должен именно он. — Он правда есть? — немного смущенно спросил Хосок, будто дракон был не живым существом, а плодом его больного воображения, странной галлюцинацией, говорившей в его голове. — Да. — Мне кажется, он приходит в мои сны. Мне кажется, ему что-то нужно, — торопясь и проглатывая окончания зашептал акробат. — Он говорит со мной. Почему он говорит со мной… — Тебе лучше спросить об этом у него самого. Просто позволь ему рассказать. Выслушай, что он тебе скажет, а потом решишь, что с этим делать дальше. Хосок неуверенно кивнул, а пальцы снова потянулись к браслетам. — Да заодно и про мага этого недоделанного расспросишь, он иногда приходит к озеру, — бросил Мин Юнги уже уходя, не поворачиваясь. Хосок чувствовал себя законченным идиотом, той же ночью пробираясь темными коридорами в купальни. С чего он взял, что разговаривать с драконом нужно там, он не знал. Просто смутно припоминал, что тогда, на озере, он, кажется, впервые услышал его голос, когда оказался в воде и… преобразился. Каким образом жабры связаны с умением разговаривать с драконом он тоже не знал, но решил все-таки предусмотреть как можно больше вариантов. Этот разговор был слишком важен. Стыдно признаться, но он и вправду забыл всю эту историю со своим таинственным происхождением, он даже то диковинное слово забыл, каким его дракон тогда называл. Он бы, может, и не полез в бассейн среди ночи, а просто посидел бы в уютном кресле в библиотеке с чашечкой отвара и спокойно почитал что он такое есть, но… А еще эта фраза, брошенная перевертышем мимоходом — дракон видел Тэхена, возможно, даже говорил с ним. В купальнях было свежо, вода в чаше бассейна давно остыла, поэтому пришлось потратить несколько минут на поиски специального амулета, чтобы подогреть ее. Наконец оказавшись в воде, Хосок привычно откинулся на спину, распластавшись по поверхности подобно звезде, как всегда отдаваясь поднимающимся в душе теплым ласковым волнам, будто вода сделала легче не только его тело, но и мысли. Сколько себя помнил, Хосок всегда ощущал особую тягу к морю. Даже свое маленькое секретное место он всегда представлял вблизи воды. И чем старше он становился, тем больше становился водоем. Море было для него воплощением свободы, несбыточной мечтой. Но теперь получалось, что в этом был еще и какой-то совсем иной тайный смысл. Связь, которой он пока не знал, но которая уже тогда поддерживала и питала его. В какой-то момент, решившись, он резко запрокинул голову, погружаясь в воду и не позволяя себе сделать ни глотка воздуха. В первое мгновение его охватила паника, все было как в том ужасном сне. Под сомкнутыми веками царила та самая, уже знакомая темнота, и легкие горели также, а шею жгло почти нестерпимо. Но Хосок заставил себя расслабить судорожно сведенные мышцы. Жжение прекратилось, под кожу хлынуло приятное тепло. Похоже, жабры раскрылись. Хосок замер, прислушиваясь к ощущениям, тогда на озере он ничего не запомнил, как-то о другом мысли были. Но ничего не происходило. Он будто завис, так и не опустившись на дно, но и не поднимаясь на поверхность. Хосок ждал, ждал, когда в голове раздастся глубокий низкий голос, немного пугающий, но такой долгожданный. Пространство под веками будто росло, в какой-то момент ему показалось, что оно превратилось в огромный темный тоннель, а его зависшее тело будто плыло в нем в неизвестном направлении. Время шло, Хосок привык, и ему даже стало казаться, что это какой-то особый мир, чем-то похожий на его секретное место из детства. Внезапно он почувствовал едва ощутимый теплый поток у лица. — Это ты? — «позвал» акробат темноту. — Я, — раздалось тихим эхом в голове. — Покажись, — неуверенно попросил Хосок. — Не могу, — усмехнулись в голове, — здесь слишком темно. — А здесь это где? — Не знаю, это твое место, ты создал его таким. — Я?! Разве это возможно… — Это не совсем реальность, юный гидрос, на самом деле твое тело сейчас там, где ты вошел в воду, а вот разум — здесь. — Хочу видеть тебя, — но не успел он подумать, как темнота ожила, будто грязные потеки стекая вниз, открывая вид на знакомую изумрудную поляну, залитую солнечным светом. Акробат замер в нерешительности, переступая босыми ступнями по примятой траве и вслушиваясь в шуршание ветра в кронах, пение птиц, отдаленный плеск волн. Примет ли его этот мирный уголок на этот раз или вновь с позором изгонит? — Милое местечко, — раздалось над ухом, а на плечо опустилась тяжелая голова, — пойдем, присядешь у воды, а я искупаюсь. Из-за спины показался небольшой — размером с пони — зеленовато-серебристый дракончик. Он, неуклюже переваливаясь и помогая себе удерживать равновесие крыльями, поковылял по поляне в сторону озера. Хосок же так и остался стоять, в крайнем изумлении рассматривая существо перед собой. То, что он видел, совершенно отличалось от воспоминаний об огромных глазах и морде размером с левое крыло поместья. Видимо, его растерянность отразилась на лице, потому что дракончик, обернувшийся посмотреть идет ли за ним человек, насмешливо фыркнул, выпуская из ноздрей небольшие облачка дыма. — Мы в твоей голове, юный гидрос, ты сам воплотил меня в этом месте таким, наверное, так я меньше тебя пугаю. Дракончик уже довольно уверенно заковылял дальше, а Хосоку не оставалось ничего другого как последовать за ним. Наконец, добравшись до воды, не дожидаясь пока его спутник устроится на плоском, прогретом солнцем камне, дракон с громкими и совершенно невоспроизводимыми звуками плюхнулся в воду, ловко ныряя, брызгаясь и повизгивая от удовольствия. — Эх, давненько я так не развлекался, — протянул дракон, распластавшись на берегу, почти у самой линии прибоя, пристроив нежно-зеленое брюшко на теплом песочке, распластав по нему же крылья, а морду уместив на коленях акробата. — Наигрался? — немного обиженно буркнул Хосок, как-то совершенно незаметно для себя, но на удивление привычно, поглаживая и почесывая прохладную бугристую зеленовато-серебристую кожу. — Да, спасибо, — дракон разве, что не урчал от удовольствия, то и дело немного поворачивая голову, подставляя требующие внимания участки, — и прости, ты, наверное, многое хочешь спросить, а я… — Ты видел его? — выпалил Хосок, не дав дракону закончить покаянную речь. — Юнги-хен сказал, что он приходит к твоему озеру… Дракон как-то причудливо изогнул брови, отчего выражение у морды стало до невозможности хитрым и понимающим. — Ты говоришь про юного мага? Того, что принял имя в водах священного озера? — Да, — он замер в ожидании ответа, кажется, даже дыхание задержал. — Я видел его… несколько раз, — Хосок рвано выдохнул, тут же жадно втягивая воздух, чтобы задать следующий вопрос. — Как он? Он в порядке? Ты говорил с ним? — хорошо, несколько вопросов. — Он здоров, насколько я могу судить, — мягко и даже немного покровительственно начал дракон, — немного худоват, как на мой взгляд, но сила в нем течет ровно и сбалансировано, а это первый знак того, что тело мага в порядке. Вот его дух… Мне кажется, это дитя что-то сильно расстраивает… он выглядит подавленным и… печальным… Дракон тяжело вздохнул, а Хосоку пришлось прикусить губу. Жестокое чувство вины подступило к горлу. Он виноват, виноват, он обещал и не сдержал слово… — Ты говорил с ним? — получилось немного хрипло. — Нет, даже если бы и хотел — не смог бы, — опережая невысказанный вопрос, грустно выдохнул дракон. — Почему? — Я не понимаю его, а он не поймет меня. — Но как?! Ты же говоришь со мной и с Юнги-хеном… — Это вы говорите со мной. Ты не осознаешь этого, но язык, на котором мы общаемся, совсем не тот, на котором ты говоришь в своей обычной жизни. Это давно забытое древнее наречие, на котором говорили слишком давно, чтобы людская память могла сохранить эти умения. Я не вполне уверен, но думаю ты понимаешь меня благодаря своей сущности, ведь гидросы и драконы связаны нерушимой клятвой, а Шуга, Юнги-хен — просто знает этот язык, он часть его прошлого, забытого и отвергнутого им самим. — Но Ким Тэхен, он ведь теперь тоже связан с тобой? — Это другое. Все что я могу — это питать его своей силой. Но этот ребенок и правда… необыкновенный, он приходит к озеру и часами говорит со мной, хотя прекрасно осознает, что я не понимаю его и не могу ответить. — Ему одиноко… — Да, юный гидрос, думаю, тебе следует забрать его обратно. Тогда ему станет лучше, и с твоего сердца спадет тяжесть. Я чувствую, его отсутствие печалит тебя… — Это долгая история, но ты прав, я должен вернуть этого упрямца в поместье. Но только как, если никто не знает где он?! — Хосок запальчиво всплеснул руками, но быстро остыл, слишком безвыходной казалась ему ситуация. — Я не уверен, но судя по всплескам магии, да по тому, как часто он приходит к озеру, могу предположить, что он живет где-то недалеко, — Хосок приподнял бровь и скептически хмыкнул. Они прочесали лес вокруг озера, почти в первый же день, а потом еще пару раз, но безрезультатно. — Какое-то время назад, неподалеку жил один отшельник, возможно, юный маг занял его пустующее жилище… — Где это?! — Я покажу, оставлю в твоей памяти перед уходом, но сначала… Ох, неужели тебе не интересно кто ты?! Только и вопросов, что про этого ребенка… — Ну, не обижайся, — Хосок примирительно почесал мягкую нежную кожу у основания мощных челюстей, — просто, это действительно важно, а еще, если честно, я немного боюсь. Вдруг эти знания как-то изменят меня? — Понимаю, но ты должен узнать правду. — Да, — выдохнул акробат, твердо выдержав пристальный взгляд янтарно-золотых глаз, — я готов выслушать тебя, дракон.