Хроники Армитерры.

Боль. Только боль. Невыносимая, раздирающая на части. Будто огромный невидимый зверь вонзает в него свои зубы, снова и снова, вырывая куски живой плоти. Горло жжет от рвущихся наружу криков. Но нельзя. Нельзя. Они услышат. Страшно. Кто эти они он не знает, просто тот, другой внутри, не разрешает позвать на помощь, и он молчит. Темнота. Совершенная чернота, в которой не различить даже смутных очертаний. Ни лучика света, ни краткого блика. Только бесконечная пустота вокруг. Ничего нет. Его тоже, наверное. Кто он? Что он? Человек? Душа? Тень? Он рожден в этой темноте? Он ее часть? Он не знает… не помнит. Но он помнит голоса, прикосновения, теплое дыхание, смех… Тишина. Звенящая. Тяжелая. Мертвая. Хриплый стон все же срывается с губ, и он приходит в себя. Тихий звук все еще звенит в воздухе. С трудом вырываясь из вязкого кошмара, он заставляет себя шевелиться. Все тело болит и ломит. Конечности затекли и не слушаются. Только с третьей попытки ему с трудом удается сесть. Глаза, наконец, привыкают к темноте. Из неясных смутных контуров проступают до боли знакомые очертания внутреннего убранства кареты. Мягкие лавочки со множеством подушек, сундучок с книгами и играми, тяжелые шторы. Все так знакомо и привычно, но что-то не так, и это мешает. Голова гудит, мысли путаются. Он сжимает ее руками, давит до боли, тянет за спутанные пряди. Но боли в его теле так много, что эти жалкие попытки разогнать тяжелый туман в голове не помогают совсем. Постепенно покалывания в онемевшем теле сходят на нет, оставляя только два острых ожога — в груди и на плече. Жар от них расходится волнами, пульсирует вместе с сердцем. Будто эта боль часть его самого. Все еще не вполне осознавая того, что делает, он тянет одежду с плеча, хотя в карате так темно, что рассмотреть что-то просто невозможно. На плече что-то есть. Пульсирует мягким свечением, едва различимым, но теплым. Красивая семиконечная звезда. Пальцы сами тянутся к тонким линиям, очерчивают осторожно каждый лучик. «Лучик»… «Лучик» — далеким эхом. Другой голос. Не его. Но в груди что-то жмет и давит. Первый — золотистый, светится ровно, спокойно. Это его. Второй — тоже четкий, чуть пульсирует синими искрами. Третий — зеленоватый, линии тоненькие, едва различимые. Четвертый — ярко-красный, врезается в кожу окровавленными ранами, глубоко. Пятый — белый, светится так ярко, что слепит. Шестой — розовый, чуть блеклый, но четкий. Седьмой — будто расплавленная бронза, жжет невыносимо. Семь. Семь лучиков. «А у нее всегда столько лучиков?»… «Сколько концов, столько и лучиков…» — знакомый насмешливый и чуть хрипловатый голос, но так далеко. «Белая звезда»… «Если что-то случится с любым из… „лучиков“, остальные это почувствуют»… Голоса наполняют пустоту в голове. Такие знакомые, такие родные. Он знает их. Каждую интонацию, каждый оттенок. — Гук-а, кушать… — Ну что, вашество?.. — Чон Чонгук! Голоса. Голоса. Голоса. Он зажмуривается, снова сжимает голову руками. Нет, не для того чтобы избавиться от них — чтобы удержать. Отпустить, потерять их сейчас он просто не может. Они нужны ему. И вдруг… — Мы просто должны защитить его, парни… Еще один голос, глубокий мужской. Далеко, нечетко, будто сквозь преграду. В голове будто дверь распахивается и воспоминания врываются шумной толпой. Поместье. Дорога. Лес. Нападение. Засада. Холодные пальцы хена на шее… Дыхание перехватывает. — Мы просто должны защитить его… Он в панике оглядывается. Прислушивается. Но вокруг по-прежнему темно и тихо. Но ведь их наверняка ждали. Тогда почему так тихо! Страх сковывает легкие. Руки не слушаются. Дрожат. — Хен, — хриплое, чужое с первым ударом по обитой тканью поверхности. — Хен!!! Хен!!! ХЕН!!! — на пределе, до вздувшихся вен и сорванного голоса. Он бьется о стенки, отчаянно, слепо. Страшно. Нет. Нет. Не может быть. Почему никто не приходит? Почему никто не слышит? Нет. Нет. Нет. Ладони горят огнем, костяшки сбиты в кровь. Страх победил. В голове только бесконечное «нет». Но он заставляет себя замереть. Один медленный глубокий вдох. Долгий выдох. И он уже почти спокоен. Для начала надо выбраться из кареты. Что ж. Дверь совершенно точно закрыта снаружи, значит нужно найти другой выход. Заговоренные шторы не пробить и не разрезать. Но он знает, где нажать, чтобы натяжение ослабло, и их можно было раздвинуть. Через узкую щель в карету порывается сырая свежесть и тусклая предрассветная серость. И тишина. На мгновение его снова охватывает страх. Но он запихивает его поглубже. Мышцы на руках вздуваются и напряженно ноют, когда он с трудом, преодолевая сопротивление заговоренной ткани, вытягивает себя из кареты. Место вокруг совершенно не знакомое. Это точно не болота. Выбравшись из кареты, он практически уперся в густой частый подлесок, над которым возвышались высокие могучие деревья неизвестного для него вида. Хотя следует признать, что он не особо разбирался во всем этом. Только не незнакомое место пугало его, а абсолютная тишина. Даже птицы не пели. Все вокруг будто притихло, затаилось, как напуганный охотниками зверек. — Хен… — ни к кому конкретно не обращаясь, позвал он осторожно. Не лучшая, конечно, идея — выдавать свое присутствие даже не осмотревшись толком. Но с другой стороны, он наверняка поднял достаточно шума, пока пытался выбраться из кареты. Он помедлил немного, восстанавливая дыхание, перехватил поудобнее короткий клинок и смело шагнул из-за кареты. В первое мгновение он замер не в силах двинуться с места. Ужас, неверие и подступившие слезы мешали рассмотреть все отчетливо. Они были здесь. Лежали в высокой траве. Кто на боку, кто запрокинув лицо к небу, кто сжавшись в маленький комочек. Бледные и неподвижные, в одеждах, залитых кровью так, что не различить, какого цвета они были прежде. — Ащ-щ, — тихое, хриплое, совсем рядом. И он срывается с места, шмыгая носом и растирая по щекам глупые слезы облегчения. — Хен, — выдыхает он, опускаясь на колени рядом с перевертышем. Хриплые неразборчивые ругательства старшего, который, грузно опираясь на руки, с трудом, но отрывает непослушное тело от земли, звучат музыкой. Он хочет помочь, правда, но пальцы дрожат, да и к такому маленькому и будто бы даже хрупкому хену страшно прикоснуться. — Все? — первое, что срывается с сухих потрескавшихся губ, едва Мин Юнги удается принять сидячее положение. Но Чонгук не успевает ответить — слева раздается надрывный кашель, а следом более чем характерные звуки опустошаемого желудка. Ким Сокджина выворачивает долго и жестоко, до судорожно сведенных спазмами пальцев, до кровавых следов на губах. Он слишком бледен и слаб, чтобы даже просто подняться или отодвинуться хоть немного. Хорошо, что Чонгук рядом, он осторожно оттаскивает почти бессознательное тело в сторону и аккуратно устраивает в высокой траве на боку, на случай повторения приступа. Нервно поправляет спутанную влажную челку, открывая лихорадочно блестящий, но, слава Богам, совершенно осознанный взгляд. Губы Сокджина дрожат и трескаются, когда он пытается выдавить успокаивающую улыбку, но лицо уже не похоже на восковую маску и даже слегка розовеет. Перевертыш уже на ногах, если можно так назвать то подобие вертикального положения, что ему удавалось удерживать, опираясь на обломок древка копья. Он едва успел сделать пару шагов, как оказался накрепко прижат к земле мощным телом полукровки, который, похоже, все еще не контролировал себя и действовал скорее на инстинктах, атакуя первым, чтобы предотвратить нападение. Намджун встряхивал головой, будто пытался разогнать туман в ней, жмурился и бормотал что-то нечленораздельное, но любезно подаренная Юнги затрещина быстро подружила полукровку с окружающей действительностью. Он даже смутился немного. Мин Юнги же довольно бесцеремонно спихнул младшего и вернулся к прерванному занятию — поиску. Пак Чимин и Чон Хосок обнаружились довольно далеко от кареты, почти у самой кромки леса. Без сознания. Чон Чонгук на руках по очереди перенес их ближе к Ким Сокджину, которого поддерживал в сидячем положении полукровка, и тоже сел на траву. Юнги напряженно замер рядом, нависая сверху, пристально всматриваясь в лицо Чимина, которого в этот момент осматривал лекарь. Первым делом Сокджин нащупал пульс, прислушался к ровному сильному стуку и позволил себе облегченно выдохнуть. В этот момент ресницы младшего дрогнули и он открыл глаза, сталкиваясь не вполне осознанным взглядом с перевертышем. Мин Юнги улыбается, сжимает дрожащие пальцы в кулаки и прячет за спиной. И смотрит, смотрит, смотрит. Жив. С акробатом все сложнее. Он не откликается и не приходит в себя. Ни легкие пощечины, ни сильно пахнущие соли не помогают. Волшебная затрещина перевертыша тоже не действует. Ким Сокджин прокалывает палец, но кровь стекает чистыми красными каплями, а Хосок так и не приходит в себя. Они уже успевают немного испугаться когда Чонгук, повинуясь какому-то неясному порыву, выливает на лицо старшему немного воды из поясной фляги. Хосок вздрагивает всем телом и закашливается, после первого, слишком глубокого вдоха. — Где… он? — слишком тихо и хрипло, и Сокджин наклоняется ближе, пытаясь разобрать, но Хосоку приходится сначала собраться с силами и несколько раз облизать губы и сглотнуть, прежде чем ему удается выдохнуть короткое. — Тэхен… По какой-то не понятной причине не опубликовался комментарий к главе, поэтому напишу так. ОГРОМНОЕ спасибо всем за отзывы и комментарии!!! Может быть кто-то заметил, вчера работе исполнился год и новая часть была чем-то вроде подарка к дню рождения:) Я очень постараюсь не разочаровать Вас:))) Отдельное спасибо моей мега-бете, которая терпит мой творческий гундешь и поддерживает:) И...конец еще не скоро, так что...