Хроники Армитерры.

Солнце застыло в зените, заливая поляну обжигающими лучами. Казалось, сама природа замерла в напряженном ожидании, наблюдая, кто же выйдет победителем из этого поединка со смертью. Даже озорной ветерок, трепавший молодую траву и игриво целующий нежные лепестки полевых цветов, притих, затаившись у ног исполинских деревьев. Лоб Сокджина заливал пот, но рука была тверда. Тонкое лезвие в умелых пальцах медленно, но устрашающе легко вскрывало тонкий покров, из-под которого в траву тут же устремлялись густые потоки отравленной черной крови. Ее было много, очень много, столько, что в первый момент Намджун испугался, что лекарь задел пузырь с ядом, и только спокойное и сосредоточенное лицо Сокджина удержало его от неуместных вопросов «под руку». Теперь полукровка прекрасно понимал Юнги, выбравшего положение спиной к процессу. Юный принц же наоборот, был на удивление спокоен. Сокджин закончил делать разрез и тщательно прополоскал нож в кипяченой воде, затем смазал каким-то отваром и аккуратно положил рядом, на специально заготовленную ткань, с которой взял две бывшие вилки, ныне мало на себя похожие, с причудливо выгнутыми зубцами и с закрепленными на рукоятках небольшими грузиками. — Готовы? — коротко бросил лекарь и, не дожидаясь, ответа подцепил кружкой отвар и щедро плеснул на рану. Чимин закричал, громко и с надрывом, срываясь на хрип, и забился в удерживающих его руках. — Держать! Держать! — почти рычал Сокджин, ловкими движениями зацепляя «вилками» очистившиеся на мгновение края раны и растягивая их шире, открывая доступ к крупной дегтярно-коричневой капле. Чимин снова закричал, а рана в мгновение ока наполнилась густой смоляной чернотой отравленной крови, снова скрывая под собой каплю. — Терпи! Надо терпеть, — уговаривал перевертыш, удерживая ладонями голову Чимина и пытаясь поймать мечущийся взгляд. — Посмотри на меня! Это я — Мин Юнги! Посмотри! — Хен, — хрипло выдохнул младший. — Больно. — Знаю, мой хороший, знаю… Потерпи. Так надо… — Хен, — отчаянно, умоляюще. — Не надо… Отпусти… — Не могу, подожди немного. В твою кровь попал яд, мы пытаемся помочь… — Не надо… Отпусти… — Чимин облизал пересохшие губы. — Опустите… к нему… Юнги отрицательно покачал головой, обхватил руками бьющееся тело, склоняясь низко-низко, почти касаясь лица: — Нет, не отпущу, — зашептал он, всматриваясь в совершенно ясные глаза. — Прости. Не могу. Не отпущу. Никогда. Даже к нему. Не отпущу. Чимин вдруг замер, перестав сопротивляться. За спиной раздавались сдавленные проклятья. Сокджин боролся с потоками черной крови, безуспешно пытаясь освободить доступ к очагу заражения. Лицо Чимина скривилось от нового приступа боли, но он больше не кричал и не бился, будто вовсе ничего не чувствовал, просто смотрел в глаза Юнги, смотрел неотрывно, будто в них было спасение от боли, будто не видел ничего, кроме них. — Хен, — прошептал он одними губами. — Поцелуй меня, хен… Юнги пораженно уставился на младшего, не зная как понимать эту странную просьбу. Бред ли это или… — Только раз, на прощание… — Нет. На прощание не буду, — немного грубо огрызнулся перевертыш и впился в пересохшие губы младшего злым отчаянным поцелуем. Дыхание Чимина сбилось, он весь подался вперед с готовностью и даже жадностью принимая странную ласку. Зверь внутри Юнги бился, рвался, рычал, но не мог вырваться. Внутри все сжалось в тревожном предчувствии, и перевертыш сдался, позволяя давно забытым чувствам вновь наполнить его, обжечь огнем по венам. Нежность. Страсть. Любовь. Он отстранился, всматриваясь в знакомые черты будто увидел впервые. Так выглядит нежность — и он коснулся губами лихорадочно алеющих щек. Так выглядит страсть — поцелуй на заполошно бьющейся венке на изящной шее. Так выглядит любовь — он склонился, намереваясь коснуться губ Чимина, но внезапно голова младшего запрокинулась, а тело обмякло. — Нет… Зверь внутри взвыл, полосуя мощными когтистыми лапами невидимые оковы и Юнги накрыла чернота. Небо. Бескрайнее прозрачно-голубое с редкими белыми облачками и свет. Много-много света. И золотые поля спелого хлеба, везде, сколько хватает взгляда. Он стоит в высоких колосьях, тонкие волоски щекочут нос, и он чихает, встряхивая большой косматой головой. Смех, заливистый, детский, чистый как горный хрусталь, раздается совсем рядом, и его шею обвивают маленькие ручки. — Хороший песик, хороший, красивый… Песик? Он недоуменно осматривает себя и видит пушистый розоватый мех и крупные лапы с длинными черными когтями. Чувствует, как беспокойно дергаются уши на макушке. Ребенок рядом — мальчик. Улыбчивый, круглолицый, в одной только длинной холщовой рубашке, с маленькими пухлыми ножками, измазанными землей. — Ты пришел поиграть со мной? Догоняй! Лови! И малыш с громким смехом срывается с места, тут же пропадая в высоких колосьях. Юнги торопится следом, почему-то терять его из вида не хочется и даже страшно. Он бежит в высокой траве, смех слышится совсем рядом, но он никак не может найти малыша. Страх подступает к горлу и он бежит быстрее, колосья больно хлещут, в кровь рассекая прочную шкуру, он все бежит. — Где ты? Где? — хриплым воем. — Я здесь, — совсем рядом, вот он, его малыш, стоит в высоких колосьях, улыбается. — Спасибо, что пришел проводить, — он стоит, но Юнги как ни старается, никак не может подойти ближе. — Мне пора, меня братик ждет. Юнги уже бежит, но все еще слишком далеко, а малыш разворачивается спиной, и он скулит, просит, умоляет его остаться здесь, с ним. И о чудо, ему удается нагнать хрупкую фигурку. Он подбегает, тыкаясь носом в холодную ладонь, и маленькие ручки вновь обвивают его шею. — Я люблю тебя, Мин Юнги, — отдается колючим эхо в сердце, но рядом никого. Только ветер и бесконечное небо. Он снова срывается с места, он скулит и воет. Зовет своего мальчика, но вокруг только ветер и бесконечное небо. Он режется спелыми колосьями, сбивает лапы в кровь. Ветер и бесконечное небо. Юнги вскидывает голову, приходя в себя будто от удара, хватает ртом воздух, оглядывается и только тогда замечает, что мир вокруг замер. И даже время остановилось. Травы, прижатые к земле, говорливый лес, наполненный птичьим гомоном и многоголосьем деревьев. Чимин бледный и неподвижный, Напряженные лица Чонгука и Намджуна, Сокджин, застывший с открытым ртом, Хосок, судорожно прижимающий к себе Тэхена… Юнги проследил за его напряженным отчаянным взглядом — маленькая девчушка в нарядном платье собирает цветы, вплетая их в кривоватый венок. — Госпожа, — Юнги подскочил на ноги и сделал несколько неуверенных шагов, ноги дрожат, но он заставляет себя двигаться. — Приветствую, Госпожа. — Узнал, негодник, — холодно тянет девочка, отбрасывая венок. — Значит помнишь… — Госпожа… — Что ж не пришел, не показался? Я же искала тебя, волновалась… Девчушка выпрямилась, на глазах превращаясь в красивую молодую девушку в струящемся белом наряде. — Моя суть почти исчезла, Госпожа, я лишь недавно начал вспоминать… — Но за мальчишкой за грань шагнул, — протянула девушка, поджимая губы и всматриваясь в распростертое на земле тело. Юнги тут же переместился, отгораживая Чимина от пристального взгляда Богини. — Он что, настолько дорог тебе? Хочешь его? Хочешь обладать им? … — Нет… принадлежать … — Даже так, — хмыкнула девушка. — Только… Ты же знаешь, что это невозможно? Ты — белый страж, мое создание, мое дитя. Прекраснейшее существо из всего сущего, но… — Я знаю, Госпожа. — Тогда зачем это все? Возвращайся домой и наслаждайся обществом своего человека вечность! В Белых чертогах. Я даже могу на перерождение его не отправлять… — Нет! — вскрикнул, не сдержавшись Юнги будто от боли. — Прошу, Госпожа, он должен жить. — Зачем? Потому что ты этого хочешь?! — Потому что он нужен этому миру… — Он нужен тебе! — резко оборвала его Богиня, теряя терпение. — А ты не весь мир. — Он нужен всем нам. Его путь еще не завершен… — А вот тут ты не прав. Это конец, мой хороший, конец, — тихо, но непреклонно. — Нить жизни этого человечка прервется сегодня… — Госпожа, умоляю, — он опустился, а точнее рухнул, на колени, склоняясь к земле в глубоком поклоне. — Умоляю… Он должен жить… Голос дрожал, горло сдавило спазмом, каждое слово давалось с трудом. — Не надо, мой хороший, — она потрепала его по спутанным розовым волосам, опустилась рядом на колени, обнимая. — Это его судьба. Он не ответил — голос не слушался. Его хватило только на короткий отрицательный взмах головы. Она усмехнулась мягко, даже ласково. — Ну почему ты такой? Это все человеческая кровь… Зачем я тогда пожалела то жертвенное дитя и использовала всю пролитую на алтаре кровь для ритуала. Ты слишком человечный, слишком живой… Упрямый, добрый… Только вот к чему приводит твоя доброта? Спас тонущего гидроса — тот чуть не уничтожил целый мир. Попытался спасти приговоренного дракона — едва не исчез сам. Ничто тебе не указ — ни судьба, ни Боги… — Госпожа, прошу, помоги ему… — Не могу. Его имя уже проявилось. Ты же знаешь, то, что написано в Книге судеб мне неподвластно. Он должен умереть сегодня. Он уже шагнул за грань. — Я верну его… Еще не поздно… — Еще один, — удрученно вздохнула Богиня и добавила ворчливо. — Что не так с небесными чертогами, что человечки перестали в них стремиться? Она встала, расправляя невидимые складки на белоснежном одеянии. — Я вернусь в чертоги… Буду покорен и предан… — Не будешь, — усмехнулась Богиня, прогуливаясь между застывшими фигурами, и вдруг замерла, удивленно всплеснув руками. — О! Так это… Ах, я должна была догадаться… Вы просто кучка дерзких, упрямых… красавчиков. Она взмахнула рукавами, изящным жестом сложив руки на груди. Юнги замер, напряженно всматриваясь в идеальный образ Богини. Он знал эту позу — напускная обида — она сдалась, смирилась, но не по статусу Богини идти на поводу у собственного творения, вот она и изображает невинно оскорбленного. И он задержал дыхание, боясь пропустить хоть слово, хоть звук. Она не скажет напрямую, но поможет, намекнет, и у него будет лишь миг, чтобы исполнить все правильно. — У тебя будет 49 дней, — тихо начала она, обиженно дуя губы. — Судьбу монстров в этом мире вершат их создатели. И исчезла. — Хен, — Юнги встряхнул головой, разгоняя мутную черноту, Чимин безвольной куклой лежал перед ним, но он был еще жив, а значит, — поцелуй меня, хен… Юнги вздрогнул, теряясь на мгновение — он уже понял, что должен сделать, но сотворить такое с… ним… — Только раз, на прощание… — Нет. На прощание не буду, — решительно выдохнул он и сильно прикусил щеку, рот моментально наполнился кровью, и он впился в пересохшие губы младшего отчаянным, соленым от слез и крови поцелуем.