Хроники Армитерры.

Тьма. Черна. Душная. Липкая. Бесконечная. С каждым вздохом она проникает внутрь. Обжигает слепым огнем. Вымораживает могильным холодом. Пальцы сводит от постоянного перенапряжения, но он уже давно их не чувствует. Боль стала его частью. Чуть больше или много больше — не имеет значения. Он упрямо кусает губы, заставляя туман в голове хоть немного проясниться. Наматывает тонкие нити на запястье, которое и так уже скользкое от крови, но она все сочится из глубоких ран, оставленных на тонкой коже. Подтягивается тяжело, накручивает ослабшую часть на тело — он не хочет снова оказаться внизу, если потеряет сознание. Просто сил на новый подъем у него уже не хватит. Неимоверно хочется пить. Про еду он даже не думает. Сколько он здесь. Неделю? Две? Сколько прошло там? Сколько они еще будут верить? … Вдруг тонкая белая нить как-то странно натягивается и рвется с тихим щелчком, на последок больно ужалив в щеку. Он вскрикивает и тут же стонет от острой боли пронзающей запястье. Одна. Всего одна осталась. Страшно, но он не позволяет себе думать о том, что будет, если он не успеет. Сколько у него еще времени? Сколько ему еще подниматься? Сколько он еще будет верить? — Хватит, пожалуйста, — тихий мягкий голос, ласковый, вкрадчивый. Темноту наполняет рассеянное сияние. Глаза так давно не видели света, что даже этот робкий блик вызывает в них резкую боль и заставляет отвернуться. Но он рад этому оправданию, так он может скрыть, как рад увидеть ее. Увидеть хоть немного света, обрести пусть временный, но ориентир в этой бесконечной темноте. — Хватит терзать себя, я не могу на это смотреть, — он чувствует легкое, едва различимое прикосновение к волосам. Она не может его коснуться по-настоящему. Нельзя. Не здесь. Глаза уже немного привыкли, и он осторожно поворачивается, все еще немного щурясь. Она совсем рядом, будто стоит, будто за все эти дни он так и не продвинулся, будто все еще болтается на расстоянии вытянутой руки от дна. Но это не так, он знает, чувствует, верит. — Мой хороший, — ее узкое бледное лицо, с улыбчивыми глазами и мягкими складками вокруг рта — точно такое как он запомнил. — Не терзай себя … — Мама… — хриплое, слишком грубое для нее, но даже это короткое слово, будто царапает углами измученное жаждой горло. — Далеко? Она не отвечает, она не может ответить. Если он узнает, он может решить продолжать бороться, а ведь его уже так давно ждут… там… Она качает головой, хмурится, всматривается добрыми и печальными глазами, будто в самое сердце. — Хватит, мой хороший… Ты сделал все, что мог… Не терзай себя попусту. Тебе нет пути обратно… Прошу смирись, пойдем со мной. Он усмехается, бледно, едва различимо, но сухая кожа сразу трескается, окрашивая губы кровью. Отрицательно качает головой. Она вздыхает глубоко, отводит взгляд. Она и не надеялась, что он согласится. Столько раз сказать нет и теперь сдаться, теперь, когда осталось совсем немного… Но он этого не знает, не может знать, так откуда эта отчаянная уверенность… Она подносит узкую ладонь с длинными пальцами к тонкой нити, некогда белой, но теперь красной от пропитавшей ее крови. — Последняя… — Он… — Он, — повторяет и улыбается тепло. — Такой же упрямец, наверное? Бунтарь? Он отрицательно качает головой, но в глазах столько нежности, что и не нужны слова. Он просто самый лучший, самый-самый, единственный. Навсегда. К нему он поднялся бы даже из адовой бездны. — Мама, — зовет хрипло, сглатывает, говорить слишком тяжело и больно, — скажи ей… ее сын… Шуга… жив… В миг тьма взрывается огнями, будто тысячи фейерверков разом, или это ему так кажется… — Где?! Где?! — она появляется в одно мгновение, не осторожничая, обжигая глаза нестерпимым светом. Волосы разметались, длинные белые одежды, колышет, будто потоками ветра. — Мой Шуга! Где? Она впивается пальцами ему в плечи, смотрит в глаза, будто хочет пробраться прямо в голову, но здесь, в этой черноте он ей неподвластен. — Я скажу… Он затихает, сглатывая, и она раздраженно щелкает пальцами, и перед ним появляется небольшой ковш. Он с сомнением поглядывает на воду, но она нервно дергает руками, показывая, мол — пей и говори быстрее. Вода обжигает, горло сводит спазмами, но он не останавливается, пьет, осторожно аккуратно, чтобы не пролить ни капли. — Ну! — Он там… на поверхности… Она скалится, по-звериному, показывая моментально увеличивающиеся клыки. — Его там нет! Я искала… — Он там, — взгляд прямой, уверенный. — Я назову имя… Он… Его сущность была очень слаба… я понял, увидел ее только незадолго до… до того как попал сюда. Но это он, я уверен. — Что ты хочешь?! — Ничего… Мне ничего не нужно… — Даже выбраться отсюда? — она злорадно ухмыляется, приподнимая тонкие брови. — Отсюда я выберусь сам. К тому же, не в Вашей это власти, Госпожа, — он выделяет последнее слово, смотрит прямо, а она вдруг запрокидывает голову и смеется, громко, искренне. — Дерзкий мальчишка, смешной, безрассудный, смелый, сильный… красивый. Ох, не завидую я твоему хранителю, намучается он с тобой… Ладно, так что? — Я скажу, но… он уйдет, только если сам пожелает… Если нет — Вы отпустите его… — Отпущу?! — она вмиг становится серьезной, взгляд холодный, оценивающий, — Его может что-то удержать… в твоем мире? — Кто-то. Она поджимает губы, но молчит. Долго. — Я согласна. Имя. — Мин Юнги. И снова тьма. Черная, непроглядная. Он облизывает губы, делясь нечаянно обретенной влагой. Перебирает пальцами нить. Подтягивается. Перехватывает снова, наматывает на истерзанное запястье очередной виток и снова тянет руку, которой даже не видит, куда-то вверх… — Тэ… Тихий шепот. Далеко. Едва различимо, но сердце заходится, сбивается с ритма. Голос. Родной. Любимый. — Все будет хорошо, — его голос… щеку обжигает слезой, но он заставляет себя остановиться — нельзя терять влагу, ни единой капли. — Все будет хорошо, слышишь? Ты справишься. Я верю… Ты же чудо… Мое чудо…