Хроники Армитерры.

Легкий ветерок пробежал по поляне, игриво нашептывая что-то поникшими под тяжестью зерен колосьями. Молодая трава щекотала нежную кожу на запястьях и босые ступни. Наверное, нужно было встать, но сил не было. Он попытался, правда, но смог лишь немного подтянуть колени и тут же тяжело завалился на бок. Небо над головой было нестерпимо ясным, невероятного, насыщенного голубого цвета, таким его рисуют в детских книжках со сказками. Таким оно и бывает только в сказке. Хосок заставил себя сесть, потом, отдышавшись немного, встал. Его шатало, ноги не слушались, приходилось заставлять бестолковое тело делать каждый шаг. Его маленький мир ждал своего создателя, послушно расстилался мягкой травой под ногами, целовал босые ступни цветочными головками, поддерживал теплым ветром. Маленький домик, все также знакомо скрипнул старенькими ставнями, приветствуя его, озеро ворчливо хмурилось мелкой рябью. Хосок усмехнулся и вошел в воду, потом склонился и, подчерпнув полные ладони, плеснул в лицо, потом еще и еще. В голове от этого не особо прояснилось, но хоть ноги уже не подкашивались от слабости. Чуть поодаль, в прозрачно-чистых водах темнело огромное пятно. Хосок знал что это, точнее он знал, что того, что скрыто на дне озера, не стоит опасаться, но и тревожить попусту не стоит. Хосок выбрался на песок, раскинулся морской звездой, закопался пальцами в теплую золотую россыпь. Ему было хорошо здесь, спокойно. Его маленький спасительный уголок, его тайное место, надежное укрытие. Почему он так давно не приходил сюда? И почему ему так грустно здесь теперь? Это его место, всегда было только его, но сейчас, лежа на пляже, подставляясь под неспешные ласки солнца, он чувствовал… Даже не холод, озноб, пробравшийся куда-то в самую душу, колющий морозными иглами. Одиночество. Почему-то хотелось плакать, как тогда, в детстве. Рыдать в голос, не сдерживаясь и не пытаясь быть сильным. Так, как он мог делать только здесь. Тогда он плакал от невыносимой боли, нескончаемого страха и подступающего горечью к горлу отчаяния. Но теперь… Разве можно сравнить это колкое щемящее чувство в груди с тем, что он пережил тогда?!.. Тогда почему? Почему?! Он приложил руку к груди, ощущая ровные, сильные удары сердца, спустился чуть ниже — вот здесь, под ребрами, чуть выше солнечного сплетения, было пусто и холодно. Хосок закрыл глаза, прислушиваясь к себе, пытаясь вспомнить. Перед глазами всплывали какие-то разрозненные картинки, из которых никак не получалось собрать единое целое: … длинные пушистые ресницы с запутавшимися в них солнечными бликами… … тонкий нос с очаровательной родинкой, съехавшей с самого кончика немного на сторону… … странная, но почему-то любимая улыбка… ... мягкие, но четко очерченные губы… — Хен, — тихое и немного хриплое. — Хен… Там внутри, в том зияющем провале в груди, что-то сжимается, до боли, до выступивших на глазах слез. Хосок жмурится сильнее, замирает и пустота подходит ближе. Наплывает осторожно, будто напуганное животное, подкрадывается чернотой. Он не двигается, пока золотой песок под ногами не осыпается слепым дождем куда-то вниз, а ноги не повисают над бездной. — Хен! — все еще слишком тихо, все еще слишком далеко. — Хен! Нет! Отойди! ХЕН! Голос… И вдруг будто солнце вспыхнуло в груди, больно, но так горячо, необходимо. — Тэхен?! Техен! — он с трудом отползает от медленно осыпающегося в пустоту края его маленького мира, но тут же встает на колени и заглядывает вниз. — Тэхен? Там только чернота, тусклого отблеска горящего у него в груди солнца не достаточно. Но он знает, что он там, внизу… — Тэхен, подожди… подожди немного… — он судорожно оглядывается, пытаясь придумать как спуститься туда, за ним, — потерпи еще немного… — Нет, хен, не подходи к краю, не приближайся…. — Я сейчас, сейчас… — Хен! Нет! Если ты сорвешься, все будет кончено, понимаешь, все! — Тэхен… — Я справлюсь… — Тэ… — он все еще не видит его лица, но голос уже совсем рядом, и Хосок перевешивается по пояс в бездну и тянется, тянется в пустоту, будто зная, чувствуя, что он здесь, совсем рядом. Тонкие пальцы скользкие от крови, он не видит, чувствует. Едва ухватив трясущиеся от напряжения кончики, он тут же теряет его. Сердце пропускает удар, но он снова тянет руку: — Еще немного, еще… Он снова перехватывает незримую ладонь, но не торопится тянуть, ждет, сам не знает чего, просто знает, что нужно подождать… Он чувствует, как тонкие пальцы крепко обвивают его запястье… Удар! Внезапный. Не больно, но так неожиданно, что он чуть не потерял его снова… Тэхен торопится, обхватывает уже двумя руками, но пальцы слишком скользкие от крови, а сил почти не осталось… Еще удар! Хосока едва не отбрасывает от края, но он упирается ногами — нет, он не отступит, не теперь… Песок все осыпается, пустота приближается… Он впивается в песок пальцами свободной руки, и его мир откликается, обвивает щиколотки тонкими ростками, цепляется, тянет, держит… Но ладонь снова скользит… Удар! Что-то впивается в ноги, наваливается жаром, давит… или держит… — Хен, — что-то тонкое обвивает его запястья… — Нет… — Хен… Его лицо, бледное, тонкое… Глаза с длинными ресницами, родинка на кончике носа… и улыбка… — Сейчас, хен. Удар! Хосок распахнул глаза, судорожно втягивая воздух. Чернота отступила и он удивленно уставился на Сокджина, замершего с занесенной над ним рукой, сжатой в кулак. Грудь ломило как тогда, в далеком детстве, когда он, упав с каната, сломал два ребра… — А, — выдохнул лекарь и вдруг закричал долго, протяжно, запрокидывая голову. — А-а-а-а!!! На тебе, сука! Выкуси!!! — Сокджин вскочил на ноги и снова закричал куда-то в небо, потрясая рукой, все еще сжатой в кулак. — НИКОГО НЕ ОТДАМ БОЛЬШЕ!!! НИ ОДНОГО, СЛЫШИШЬ?! АААААА! — по его щекам катились крупные слезы, его всего трясло как в лихорадке, вены на шее вздулись. — ААААА! — Хен, хен, все хорошо, хен! — Чонгук крепко обхватил его поперек груди, прижимая руки к телу. — Он жив, жив, все хорошо… Но лекарь продолжал биться как безумный. К ним поспешил Намджун, вскоре руки его стали отливать бронзой, а Сокджин, все вырывался, продолжая кричать что-то бессвязно, захлебываясь слезами. Наконец, он перестал вырываться, осознав бесполезность сопротивления берсерку, и замер, тяжело дыша, в удерживающих его руках. — Что… — Твое сердце, хен, — объяснил сидящий рядом Чимин, поправляя Хосоку волосы и одновременно украдкой стирая влажный след со щеки. — Время шло, а оно все молчало… — А Сокджин его запустил, — Юнги навис над Хосоком и вдруг прижался лбом к его лбу. — Напугал ты нас, брат… — Хрен тебе, слышишь?! — хрипло выл Сокджин, кажется, окончательно сорвав голос. — Хрен тебе! И не вздумай пытаться! С этого дня я безбожник, слышишь?! Не верю тебе! Слышишь?! Я… — И на кого Сокджин-хен так кричит? Все замерли не веря собственным ушам… Чуть поодаль, в кружевах тени молоденького дерева сидел Ким Тэхен и сонно потирал кулачками заспанные глаза. Тэхен переводил недоуменный взгляд с одно на другого, явно не понимая, что происходит. Он был бледен и худоват, что уж говорить, да и ярко-огненные волосы почему-то превратились в кроваво-красные, но… Он был… жив… Тэхен снова осмотрелся и прошептал, склонившись немного в сторону Чимина: — На меня? А потом все произошло одновременно: глаза Сокджина закатились и он грузно обмяк в руках принца и полукровки, Чимин с криками и смехом бросился на Тэхена, повалив его в траву, тут же оказался и Юнги. Намджун подскочил на ноги и принялся прыгать и пританцовывать какие-то дикие танцы, как дитя малое, хотя даже в детстве он никогда не испытывал такого чистого и всеобъемлющего счастья. Чонгук же сидел в пыли, неосознанно продолжая прижимать к себе бессознательное тело лекаря. Он бы тоже хотел прыгать и подбежать к Тэхену, но ноги его совершенно не слушались, поэтому он просто сидел и улыбался как идиот, а еще тихо благодарил Белую Госпожу. Ох и икается же ей сегодня… А Хосок просто лежал и плакал. Ему можно. Ему теперь все можно.